Глава 12
Неожиданные перемирия и «Поэма о Дезертире»

И всё же порой бесконечная история войн христиан между собой прерывалась чудом отрезвления.

Это не были отрезвления епископов. Но если юродивые могли быть голосом Бога (см. завершение главы о княжеских междоусобицах), то почему бы не признать, что иногда нравственную Правду являл человек в мундире рядового, а не его воинские и церковные начальники? Ну, тот, который не стрелял…

Приведу горсточку столь же безумных, сколь и христианских поступков из военной истории. Впрочем, тут не всегда просто отличить: где мотив был религиозно-христианский, а где речь идет просто о светской дворянской чести или о человеческом милосердии.

1. 22 февраля 1709 года имел место Краснокутский бой. Шведский авангард возглавлял сам король Карл. Во главе русских полков стоял немец Карл Ренне. Два русских полка были атакованы королем во главе драбантов, его личной охраны. Ренне спешил часть своих драгун и расположил их скрытно. Атака шведов захлебнулась. Карл, бившийся в первых рядах, остался почти совсем один и решил укрыться на мельнице. В этот момент русский майор Вальтер фон Бок (по некоторым сведениям — предок будущего командующего группой армий «Центр») предложил расстрелять мельницу заодно с вражеским королем из пушек. Но немец Ренне без колебаний пресек поползновения своего деловитого соотечественника удивительной фразой: «Того не позволяет честь русская!» Царь, узнав о происшествии, генерала похвалил.

2. Братание в разгаре Бородинской битвы:

«После полудня неприятель и мы изнеможены были от усилий и всё умолкло. День был прекрасный, солнце, так сказать, пекло нас. Цепи неприятельские и наши расположены были в близком одна от другой расстоянии. Французы стояли на возвышенной покатости, а мы в лощине, в ореховом кустарнике. Егери наши с утра, кроме чарки вина, ничего не ели и не пили. Всех мучила нестерпимая жажда, при сильном полуденном жáре. Наконец, штыками вырыв род колодцев, егери с жадностию утоляли жажду. Увидев это, французский офицер просил позволения, чтобы мы одолжили водой и его солдат. Позволение дано; французский барабанщик не замедлил явиться. Солдаты наливали ему в манерку воду, называя его камрадом. Поступок этот до такой степени восхитил французского офицера, что он прямо со своего поста бросился к нашей цепи и, превознося русских, с восторгом обнимал и целовал офицера, командовавшего цепью. Но ненадолго остановилось прервавшееся сражение. Вдруг слышим выстрел. Все заняли свои места. Началась жесточайшая, упорнейшая и кровопролитнейшая битва».

«В 2 ½ часа перестрелка утихла с обеих сторон. Погода была теплая, даже жаркая; казалось, солнце на нас смотрело со всем вниманием. Егеря в низком месте вырывали штыками ямки, и находили воду для утоления палившей нас тогда жары. Самих неприятелей ссужали мы своею находкою … В три часа опять заревел гром орудий, и бой возобновился».

…Историк Алексей Стаценко упоминал о том, что у него есть сведения о «водяном перемирии» в Киеве летом 1941 года. Есть аналогичные глухие упоминания и в связи с новороссийской Малой Землей в 1943 году.

3. Французским авангардом командовал Мюрат; русским арьергардом — Милорадович. Он послал Мюрату предложение о перемирии: Москва не станет крепостью и будет отдана без нового боя и без пожара, если французы не будут торопиться мешать ее оставлению.

«Я обратился к моим адъютантам и закричал: „Пришлите мне какого-нибудь гусарского офицера, который умеет ловко говорить по-французски“. Когда приехал таковой офицер, то я сказал ему с тем же надменным видом: „Поезжайте на неприятельские аванпосты, спросите командующего передовыми войсками короля Неаполитанского и скажите ему моим именем, что мы сдаем Москву и что я уговорил жителей не зажигать оной с тем условием, что французские войска не войдут в нее, доколе все обозы и тяжести из оной отправлены нс будут и не пройдет через нее мой ариергард. Посему скажите, чтобы он, король Неаполитанский, сейчас приостановил следование колонн, которые уже на Воробьевых горах, и также с других застав в оную сейчас должны войти. Есть ли же король Неаполитанский не согласится на сие предложение, то объявите ему, что я сам сожгу Москву, буду сражаться перед нею и в ее стенах до последнего человека и погребуся под ее развалинами“.

Через несколько минут возвратился мой посланный и привез радостную весть, что не только Неаполитанский король согласился на мое предложение и приказал остановить вход войск в Москву до тех пор, как обозы и тяжести увезены будут и мой ариергард пройдет, но что они, и Наполеон сам, находившийся близ короля, меня благодарят за мое предложение, что будто я уговорил жителей не жечь города.

Часу в пятом я прошел через город и, расположась в нескольких верстах от оного, от усталости вошел в избу и лег. Но через несколько минут вбежал ко мне генерал Панчулидзев, объявя, что два командуемых им полки драгун едва вышли из заставы, как их окружили неприятели, и что они находятся теперь позади неприятельской цепи. Я послал к генералу, командующему французским ариергардом, требовать их освобождения, но вдруг потом сел сам на лошадь и поскакал вперед. Я проехал неприятельскую цепь без одного адъютанта и без трубача к великому удивлению находившихся тут польских войск, которые смотрели на меня с изумлением. Я громко требовал начальствовавшего тут генерала. Явился Себастиани, которого я знавал в Бухаресте. Я скомандовал нашим драгунским полкам „по три направо“ и вывел их за нашу цепь, равно и множество тянувшихся тут частных обозов.

На другой день, то есть 3-го сентября, я устроил ариергард в боевой порядок и, объезжая передовую цепь, увидел впервые Неаполитанского короля; сближаясь понемногу, мы подъезжали друг к другу. „Уступите мне вашу позицию“, — сказал он. „Ваше величество“, — отвечал я. „Я здесь не король, — прервал он, — а просто генерал“. „Итак, г-н генерал, — продолжал я, — извольте ее взять, я вас встречу. Полагая, что вы меня атакуете, я приготовился к прекраснейшему кавалерийскому сражению; у вас конница отличнейшая, а сегодня решится, которая лучше, ваша или моя; местоположение для конного сражения выгодно, только советую вам с этой стороны не атаковать, потому что здесь болота“. И после сего я повел его туда, что его крайне удивило. К вечеру я отошел далеко, а на третье утро, то есть 4-го, прислал он известить меня, что через четверть часа намерен меня атаковать. Между тем мы с ним опять съехались на передовой цепи. „К чему проливать кровь, — сказал он, — ваша армия отступает, вы с ариергардом должны следовать ее движению, следовательно, уступить мне без боя вашу позицию“. „Это я сделать не могу, — отвечал я, — и есть ли вам угодно поехать со мною, то вы удостоверитесь лично в моих причинах“. Здесь поехали мы через нашу цепь: король немного оробел и оглянулся на свиту свою, оставшуюся позади. „Не бойтесь ничего, — сказал я, — вы здесь безопасны“, — и потом обратился к стоявшим вдалеке адъютантам его и ординарцам: „Messieurs da la suite du Roi de Naples avancer!“ [„Господа из свиты Неаполитанского короля, подойдите сюда!“ (фр.).]

Я показал ему часть моей позиции, он просил меня уступить ему часть деревни, бывшей впереди оной, а потом всю деревню, на что я согласился. После сего он хотел было ехать далее со мною, но я, указав ему на наших гренадер, сказал, что этим храбрым солдатам неприятно будет, есть ли они увидят нас вместе, простился с ним, провел его до аванпостов и на другой день скрылся от него боковым маршем на Калужскую дорогу вслед за Главною армией».

4. 1815 год. Ватерлоо. Английский полковник Фредерик Понсонби получил два удара пикой и лежал живым среди трупов. К нему подошел французский гренадер и молча и деловито обыскал полковника. Забрал часы и деньги — и ушел. Через десять минут появился еще один, с теми же намерениями. Ушел крайне разозленным. Потом офицер, говоривший по-английски, угостил Понсонби глотком коньяка из фляжки, похлопал его по плечу и сказал: «Думаю, вам приятно будет узнать, что мы отходим. Bon soir, mon ami».

Нет, этот эпизод я отказываюсь считать христианским. Но свой шарм в нем есть.

5. Русско-японская война. При капитуляции Порт-Артура в плен попал будущий адмирал Колчак. Японцы перевели его в госпиталь из-за ревматизма и начинавшейся цинги. Впоследствии он был отправлен на лечение в Нагасаки, а весной 1905 года «благодаря рыцарскому отношению японского императора к русским пленным офицерам получил разрешение вместе с другими собратьями по несчастью без всяких условий вернуться в Россию». Оборот «без всяких условий» означает практику европейских войн предыдущих веков: офицера отпускали из плена под его клятвенное заверение, что он не будет более сражаться против своих пленителей (ну хотя бы в текущую кампанию).

6. Первое Рождество Первой мировой войны. 7 декабря 1914 года Папа Римский Бенедикт XV призвал правительства воюющих стран к официальному перемирию. Он сказал, что «орудия могут замолчать хотя бы в ночь, когда поют ангелы». Эта попытка, тем не менее, получила официальный отказ.

И всё же в Сочельник более ста тысяч солдат Западного фронта оставили оружие и поздравили друга друга.

А потом со всех сторон понаехало начальство «наводить порядок» и карать изменников.

О противоположном на Восточном фронте в 1942-м см. рассказ А. И. Шумилина «Ванька ротный».

7. У Андрэ Мальро есть сборник «Веревка и мыши» с рассказом о немецкой газовой атаке на Восточном фронте в 1916 году. Ошеломленные зрелищем скрюченных от удушья русских пехотинцев, наступающие немецкие солдаты побросали оружие и принялись выносить из окопов на свежий воздух своих противников:

«Пелена газа шириной в километр скользит к передовым позициям русских. Оставили ли русские свои позиции? Даже в бинокль трудно угадать мгновение, когда газ достигнет русских окопов. Скоро он полностью их накроет. Майор Берже вспоминает инструкцию: „Непрозрачная роговица синеет, в дыхании появляются свистящие тона, цвет зрачка — это весьма любопытно! — переходит почти в черноту… Русские не смогут выдержать этих мучений…“ Значит, это и происходит сейчас там, где ничто не шевелится под пластами тумана — Когда наши части достигнут траншей, там не останется газа? — Опасаться решительно нечего, — отвечает профессор категорическим тоном, — газ уйдет.

Профессор раздраженно пожимает плечами: „Им было сказано там не задерживаться!“ Его левая рука выпускает прыгающий бинокль и вцепляется в руку Берже: человек без мундира, в одной рубашке, только что выбрался из русской траншеи наружу. Человек двух с половиной метров роста на очень коротких ногах… Без маски. Он останавливается, падает. Под ним оказывается другой человек. На всем протяжении траншеи из нее выходят люди без противогазов, в одних рубашках — белые и, невзирая на расстояние, четкие пятна. Все они необычно высокого роста, как ярмарочные великаны; голова тоже очень высокая, мотается на палке невидимой метлы. Какого черта поснимали они свои мундиры и маски? Многие из ярмарочных великанов переламываются пополам. Часть тела, которая в рубахе, падает; другая продолжает шагать. Они состоят из двух человек, один несет на плечах другого. Неужели у нас столько раненых? Зеленые солдаты в противогазах снова взваливают себе на плечи белые пятна, их ковыляющая вереница устремляется в проходы, прорезанные в проволочных заграждениях. Они идут не в сторону русских, они возвращаются. По всему переднему краю, через проходы в колючей проволоке — беспорядочное бурление вокруг солдат в противогазах, бредущих неверным шагом, волоча на себе белые пятна, — как муравьи, которые тащат свои личинки. Роты откатываются назад. Они оставляют позиции русских. В тишине, без единого орудийного выстрела. Без единого винтовочного выстрела. Крутизна косогора открывает перед Берже размах катастрофы, постигшей немецкие роты; сотни людей тащат на плечах сотни других людей без мундиров, в одних рубахах. Выталкиваемое снизу, возникает вдруг чье-то туловище в рубашке, с руками, висящими точно плети, как у снятых с креста. Следом — тот, кто его несет. Первый отравленный газами немец… Берже бежит, снова падает, бежит; боль в колене утихла. Это не немец, это русский. Но тот, кто тащит его, наверняка немец. Он стаскивает с себя маску и злобно глядит на Берже. — Что случилось? А? Что? У немца крестьянское лицо, как на старинных портретах. Его лоб хмурится, становится еще более низким. Он искоса глядит на Берже. Взваливая русского на плечи, он, видно, бросил винтовку. Корпус солдата напряжен, он внимательно смотрит за тем, чтобы не дать телу упасть с его плеч, но при этом он страшно озлоблен и, кажется, хочет швырнуть этого русского в физиономию Берже. Резким движением плеч он отбрасывает назад свисающую голову русского, которая поворачивается теперь другой стороной, и на месте волос табачного цвета оказывается пораженное газом лицо. Оно ужасно. От шинели исходит тот же сладковатый и горький запах, что и от раздавленных веток. Сама ухватка, с которой немец поддерживает это тело, выражает, неловко и трогательно, чувство братства. — Нужно что-то сделать… — говорит он уже не так агрессивно. У русского фиолетовые глаза и фиолетовые губы на сером лице. Ногти скребут рубаху, он пытается сорвать ее с себя, но никак не может ухватить. — А офицеры? — кричит Берже. — Не знаю… Делают так же, как мы… Нет, человек создан не для того, чтобы заживо сгнить! — Если война… становится… такой… — говорит унтер. Он останавливается, чтобы перевести дух».

8. Из жизни тачанки: «Во время последнего стратегического наступления белых на Царицын, в передовых частях их под Курском был пулеметчиком на тачанке терский казак старший урядник С. (Он дед моего друга, и тот не хочет, чтоб назвали фамилию). Наступление не удалось, шли тяжелые бои. В одном из них — когда тачанка вылетела вперед, навстречу разворачивающейся красной коннице — С., как он рассказывал потом своему сыну, не захотел стрелять в людей. И бил перед ногами лошадей. Вообще казаки любят воевать — знаю это хорошо. Но С., видно, был исключением. После „германской войны“ вернувшись домой, был мобилизован в 1918 году во время восстания терских казаков; потом пришлось перейти в корпус Ляхова — в „добровольческую армию“… Ходил на ингушей; дрался с красными. Надоело человеку. Он должен был быть хорошим пулеметчиком: на тачанку других не брали, с нее стрелять трудно. Конницу красных ему тогда удалось остановить. Не убив и не ранив ни человека, ни лошади. Домой сумел вернуться живым; в 1928 году, спасаясь от репрессий, на год бежал в Бухару, потом возвратился. И сын уже после смерти отца в книжке воспоминаний красного командира прочел, что в таком-то бою под Курском у белых был такой плохой пулеметчик — что сколько ни стрелял в его эскадрон, так ни в кого и не попал… Какой результат? — Мизерный: крошечный тайм-аут в мясорубке, которая тут же возобновилась, и пошла дольше. Осталось в живых десятка на два-три больше людей. „Красных“. Если б тогда, в 19 году, я был командиром урядника С., — я зарубил бы его. Понятно, за что. А теперь скажу, что он, похоже, был великий человек».

А вот такое — было или нет, но стих остался:

Мороз крепчал. Стоял такой мороз
Что бронепоезд наш застыл над яром,
Где ждал нас враг, и бедный паровоз
Стоял в дыму и задыхался паром.
Но и в селе, раскинутом в яру,
Никто не выходил из хат дымящих, —
Мороз пресек жестокую игру,
Как самодержец настоящий.
Был лед и в пулеметных кожухах;
Но вот в душе, как будто, потеплело:
Сочельник был. И снег лежал в степях.
И не было ни красных и ни белых.

Автору, белоказаку Николаю Туроверову, было тогда 19 лет.

С красной стороны есть аналогичный рассказ — стих Михаила Светлова «Колька» (1924). Махновец Колька попал в плен; Светлову велено его расстрелять.

Я не выстрелил,
и мы ушли назад:
И друг друга с дружбой новой
Поздравляли на заре,
Он забыл, что он — махновец,
Я забыл, что я — еврей.

9. К 20 декабря 1943 года у Франца Штиглера было 29 воздушных побед, и до желанного рыцарского креста — Железного креста — ему не хватало всего одного сбитого врага. В этот раз американцы бомбили авиазавод в Бремене. При атаке B-17 Чарльза Брауна получил серьезные повреждения от зенитного огня: был разрушен носовой обтекатель из оргстекла, поражен второй двигатель и поврежден четвертый. Хвостовой стрелок был убит прямым попаданием пушечного снаряда в голову, еще четыре члена экипажа были ранены. Через поврежденный корпус бомбардировщика Штиглер смог увидеть покалеченный и небоеспособный экипаж.

К удивлению американского пилота Штиглер не открыл огонь по поврежденному бомбардировщику. Штиглер вспоминал слова одного своего командира из Jagdgeschwader 27, Густава Рёделя, во время североафриканской кампании: «Если я когда-нибудь увижу или услышу о том, что ты стреляешь в человека на парашюте, я сам тебя застрелю». Штиглер позже прокомментировал: «Для меня это равносильно, если они были бы на парашюте. Я видел их, и я не мог их расстрелять».

Дважды Штиглер пытался заставить Брауна посадить свой самолет на немецком аэродроме и сдаться или отправиться в близлежащую нейтральную Швецию. Браун и экипаж В-17 не понимали, что кричал и показывал жестами Штиглер, поэтому продолжали лететь. Затем Штиглер летел около самолета Брауна, чтобы немецкие зенитки не добивали В-17; так он сопровождал поврежденный B-17 над побережьем, пока они не достигли открытого моря. Браун, не зная о намерениях Штиглера, приказал своему орудийному стрелку нацелиться на Штиглера, но не открывать огонь, а только предупредить его. Поняв это и убедившись, что бомбардировщик покинул воздушное пространство Германии, Штиглер отдал честь и повернул назад.

Браун сообщил своим офицерам о том, как его отпустил немецкий летчик-истребитель. Ему сказали не говорить об этом остальной части подразделения. Браун прокомментировал: «Кто-то решил, что ты не можешь быть человеком и летать в немецкой кабине». Штиглер ничего не сказал об инциденте своим командирам, зная, что немецкий летчик, который пощадил врага в бою, рискует получить смертный приговор.

10. Рождественское перемирие 1944 года.

Оно не было массовым, как в 1914-м. Просто 4 немца и 3 американца в одном домике в Арденнах.

Фриц Винкен, которому тогда было 12 лет, переехал со своей матерью в небольшой коттедж в лесу Хюртген после того, как их родной город Аахен был частично разрушен в ходе более раннего американского наступления. Район оставался тихим до тех пор, пока за девять дней до Рождества немцы не прорвались в Арденнах.

В канун Рождества 1944 года Фриц и его мать ответили на стук в дверь — там стояли трое американских солдат, один из которых был тяжело ранен. Хотя Винкены не говорили по-английски, а американцы по-немецки, они в некоторой степени могли общаться на французском. Мать Фрица пригласила американцев внутрь. Фриц вспоминал:

«Мы узнали, что коренастым темноволосым парнем был Джим; его другом, высоким и стройным, был Робин. Раненый Гарри теперь спал на моей кровати, его лицо было белым, как снег снаружи. Они потеряли свой батальон и три дня бродили по лесу в поисках американцев и прятались от немцев. Они не брились, но всё же без тяжелых пальто выглядели просто как большие мальчики. Так мама начала относиться к ним».

Мать Фрица приготовила еду из картофеля и петуха, которые ранее были сохранены для встречи с отцом Фрица. Пока готовили, в дверь постучали второй раз:

«Ожидая найти больше заблудших американцев, я без колебаний открыл дверь. Там стояли четыре солдата в форме, хорошо знакомой мне после пяти лет войны. Это был вермахт! Меня парализовал страх. Еще ребенком я знал суровый закон: укрытие вражеских солдат было государственной изменой. Нас всех можно расстрелять!»

Капрал, возглавлявший немецкий патруль, сказал матери Фрица: «Мы потеряли наш полк и хотим дождаться рассвета <…> можно здесь отдохнуть?»

«Конечно, — ответила она, — вы также можете вкусно поесть и поесть, пока горшок не опустеет. Но у нас есть еще трое гостей, которых вы не можете считать друзьями. Сейчас канун Рождества, и стрельбы здесь не будет».

Капрал спросил: «Кто внутри? Американцы?"

Мать Фрица ответила: «Послушайте. Вы могли бы быть моими сыновьями, и они тоже. Мальчик с огнестрельным ранением, борющийся за свою жизнь, и двое его друзей, потерянные, как и вы, такие же голодные и истощенные, как и вы. Этой ночью, этой рождественской ночью, давайте забудем об убийствах».

Немцы сложили оружие у двери, и после быстрого разговора на французском удивленные американцы также передали свое оружие матери Фрица. Вся смешанная группа, несколько напряженно, села и разделила обед. По словам Фрица:

«На смену подозрению приходило расслабление. Даже мне все солдаты казались очень молодыми, когда мы сидели вместе. Хайнцу и Вилли, оба из Кельна, было по 16. Немецкий капрал, 23 года, был самым старым из них. Из своего пакета с едой он вытащил бутылку красного вина, и Хайнцу удалось найти буханку ржаного хлеба. Мать разрезала хлеб на мелкие кусочки, чтобы подать к столу. Половину вина она оставила „для раненого мальчика“. Тогда мама прочитала молитву. Я заметил слезы в ее глазах, когда она произносила старые знакомые слова: „Komm, Herr Jesus. Будь нашим гостем“. И я увидел слезы в глазах утомленных боями солдат, снова мальчиков: кто-то из Америки, кто-то из Германии, все вдали от дома. Незадолго до полуночи мать подошла к порогу и попросила нас присоединиться к ней и посмотреть на Вифлеемскую звезду. Мы все стояли рядом с ней, кроме спящего Гарри. Для всех нас в минуту тишины, когда мы смотрели на самую яркую звезду на небе, война была далекой, почти забытой».

11. Народный артист СССР Евгений Весник родился в 1923 году в Ленинграде. В 1940-м поступил в Щепкинское училище, а в 1942-м 19-летним юношей ушел на фронт артиллеристом. Закончил войну в звании гвардии старшего лейтенанта. Награжден двумя медалями «За отвагу», орденами Красной Звезды и Отечественной войны II степени.

Один его рассказ:

«Помню свой первый бой — форсирование реки Свирь. Мы находились на одном берегу, финны — на другом. В бинокль, а иногда и без него, мы видели друг друга. Наше командование договорилось о „курортной неделе“. С 6 до 7 утра мы мылись, стирали, играли в футбол, в волейбол. То же самое делали финны с 7 до 8 утра. Так прошло несколько дней. А затем начался бой — беспрерывный артиллерийский огонь, раскалившиеся стволы орудий, гул сотен самолетов. Смерчи разрывов, языки пламени „катюш“. Настоящее пекло… В день моего рождения начался переход границы Восточной Пруссии. Вдруг, а это было перед Новым годом, мы услышали с вражеской стороны: „Рус, заведи нам пластинку Шаляпин“. Мы завели. Потом они спрашивали: „Рус, а что хочешь ты слушать?“ И мы попросили завести джаз. Так я впервые услышал Армстронга».

…А вот три рождественские и три пасхальные ночи русско-украинской войны XXI века не знали ни инициативно-местных перемирий, ни братаний. Хотя сражались между собой единоверные и единоязычные православные.

12. Наш поэт-фронтовик Юрий Белаш. Стихотворение «Он».

Он на спине лежал, раскинув руки,
в примятой ржи, у самого села, —
и струйка крови, черная, как уголь,
сквозь губы неподвижные текла.
И солнце, словно рана пулевая,
облило свежей кровью облака…
Как первую любовь,
не забываю
и первого
убитого врага.

Конечно, все те войны после минут замирения и прозрения имели продолжение.

Более того — последний день Первой Мировой войны отмечен изрядной подлостью, совершенной американскими генералами.

5 ноября Союзники согласились начать переговоры о прекращении огня. 6 ноября германская делегация выехала во Францию. 8 ноября она прибыла в Компьенский лес. Перемирие между союзниками и Германией было подписано 11 ноября в 5 часов 12 минут утра. Оно вступало в силу в 11 часов утра того же дня.

В 10 часов 59 минут погиб последний солдат Великой войны. Это был немец по имени Генри Гюнтер (Henry N. Gunther) из 313-го полка 79-й пехотной дивизии Армии США.

Всего в эти шесть часов с момента подписания перемирия и до его наступления число убитых и раненых выросло на 10 944 человек (из них 2 738 — убиты). Некоторые из генералов Першинга увидели последний шанс на славу, и бросили свой войска в последнюю атаку, сулившую легкое продвижение. Першинг не сделал ничего, чтобы их отговорить, и ему пришлось предстать перед слушаниями в Конгрессе, чтобы объяснить, почему было так много смертей, когда час перемирия был известен заранее…

Но для душ тех солдат, которые вопреки таким генералам смогли дать в себе место человечности, эти их решения значили многое.

И еще частично добрый эпизод из Второй Мировой.

14 ноября 1942 года британская подлодка «Сахиб» (HMS Sahib) лейтенанта Джона Генри Бромейджа (John Henry Bromage) в Средиземном море потопила итальянское судно «Шиллин» (Scillin).

На его борту было 810 британских военнопленных. Подлодка спасла 27 британцев и 34 итальянца. То есть тонущих людей не различали по национальности, и враждебных итальянцев не выбрасывали за борт, чтобы оставить место для своего.

12 сентября 1942 года немецкая подводная лодка U-156, которая занималась боевым патрулированием в южной Атлантике, неподалеку от Кейптауна, обнаружила британский транспорт — пассажирский пароход «Лакония». Капитан Вернер Хартенштайн дал приказ атаковать.

На борту «Лаконии» находились 2 741 человек, включая женщин и детей. В это число входили также 1 809 итальянских военнопленных и 160 польских солдат.

По словам выживших итальянцев, многие военнопленные остались запертыми в трюмах, а некоторые из тех, кто сбежал и попытался сесть на спасательные шлюпки и спасательные плоты, были застрелены или заколоты штыками польских охранников. В то время как большинство британских и польских солдат и моряков выжили, было спасено только 415 итальянцев из 1 809, находившихся на борту.

Когда Хартенштайн услышал крики тонущих людей, он понял, что на «Лаконии» находились итальянцы, союзники немцев. Он оказал помощь выжившим итальянцам, а также другим пассажирам и членам экипажа (британцам и полякам), после чего запросил у командования инструкции о дальнейших действиях.

Гросс-адмирал Дениц разрешил продолжение спасательной операции. Но одна подводная лодка не могла вместить такое большое число людей.

Хартенштайн дал в открытый эфир телеграмму с объявлением данной точки зоной, свободной от военных действий и попросил любые суда подойти и спасти тонущих. Чтобы избежать неприятных сюрпризов, немцы вывесили на судах флаги с изображением Красного креста.

К местоположению U-156 были направлены еще две немецкие и одна итальянская подлодка, затем была достигнута договоренность об участии трех кораблей Вишистской Франции (Франция на тот момент уже была оккупирована Германией, и французский флот немецкие подводники не трогали).

Французские корабли спасли 1 083 человека со спасательных шлюпок и взяли на борт тех, кого подобрали четыре подводные лодки, и всего около 1 500 человек выжили при затоплении. Другие источники утверждают, что выжило только 1 083 человека, а погибло 1 658 человек (98 членов экипажа, 133 пассажира, 33 польских охранника и 1394 итальянских пленных), хотя по некоторым оценкам число погибших достигло 1757 человек. На «Лаконии» погибло больше людей, чем на «Титанике».

Пять дней немецкая подводная лодка оставалась на поверхности на месте событий.

Несмотря на сообщения открытым текстом на международных волнах о проведении спасательной операции и демонстрацию флага Красного Креста, 16 сентября немецкие подводные лодки, имевшие на борту несколько сотен спасенных и ведущие на буксире шлюпки, были атакованы самолетом ВВС армии США.

По итогам этой истории адмирал Дёниц 17 сентября издал приказ «Тритон Ноль», который запрещал оказывать помощь пассажирам и экипажам судов, потопленных немецкими подводными лодками.

Скажете, капитаны Бромейдж и Хартенштайн просто действовали так, как положено офицеру? Ну, кому-то «положено», а кому-то — нет.

Болгарский транспорт «Струма» в декабре 1941 года вышел из румынской Констанцы. Болгария не была в состоянии войны с СССР; в Софии действовало советское посольство. Впрочем, «Струма» шла под панамским флагом. Ирония судьбы заключалась в том, что 12 декабря 1941 года Панама объявила войну Германии и Италии.

Корабль шел из Румынии, потому что на эту страну жестко давил Берлин, требуя ареста и высылки в Рейх (т. е. в лагеря уничтожения) всего еврейского населения. Румынское правительство предпочло просто открыть для евреев калитку на границе. Такой калиткой, в частности, и была «Струма». Он вывозил евреев. Небесплатно. Стоимость билета достигла цены билета на трансатлантическом лайнере в каюте первого класса — 750 тыс. румынских лей. Каждому пассажиру дозволялось взять на борт по 10 кг багажа, который был обыскан на предмет обнаружения и изъятия ценностей, и питание в дорогу. Многие люди ехали семьями, самому старшему пассажиру было 69 лет, самому младшему — меньше года. Среди 769 еврейских беженцев из Румынии было 103 ребенка.

Судно дошло до Стамбула, но Турция под давлением Англии отказалась его принять, и «Струму» прогнали назад в Черное море. (Это была безусловная подлость; позже боевики организации ЛЕХИ Элиягу Хаким и Элиягу Бейт-Цури выследили и 6 ноября 1944 года убили Уолтера Гиннесса (барона Мойна), ответственного за то решение. Убийцы были арестованы и казнены британскими властями).

24 февраля 1942 года в Черном море советская подводная лодка Щ-213 потопила «Струму». После мощного взрыва командир Щ-213 записал, что наблюдал погружение судна в координатах 41°26′ с. ш. / 29°10′ в. д. Тонущих людей он спасти не пытался. Спасся только один пассажир.

Нота ТАСС, опубликованная в газете «Правда» от 26 февраля 1942 года под заголовком «Новый акт гитлеровского зверства. Гитлеровцами торпедирован пароход с 750 беженцами», пересказывала эпопею «Струмы» и возлагала ответственность за ее гибель на «фашистскую» подводную лодку. Никаких штрафных санкций против экипажа Щ-213 применено не было. Более того, на подводников пролился щедрый дождь правительственных наград.

В 1978 году в Военном издательстве Министерства обороны СССР была издана книга Г. И. Ванеева «Черноморцы в Великой Отечественной войне», в которой «Струма» была названа «транспортом водоизмещением около 7 тыс. тонн, шедшим без охранения, который успешно атаковала подводная лодка Щ-213». И всё.

Кстати, даже в советской литературе немало рассказов о том, как немецкие командиры приказывали с воинской честью хоронить или перемещать в госпиталь красноармейцев, героически сопротивлявшихся им.

«Пленный не мог даже сделать глотательного движения: у него не хватало на это сил, и врачам пришлось применить искусственное питание, чтобы спасти ему жизнь. Но немецкие солдаты, которые взяли его в плен и привезли в лагерь, рассказали врачам, что этот человек, всего час тому назад, когда они застигли его в одном из казематов крепости, в одиночку принял с ними бой, бросал гранаты, стрелял из пистолета и убил и ранил нескольких гитлеровцев». Это о последнем защитнике Брестской крепости, майоре Гаврилове.

«Солдаты из 1-й кавалерийской дивизии вермахта нашли младшего сержанта в беспамятстве, истекшим кровью. Рядом с пулеметом лежали пустые диски. Пулеметчика тут же переправили на польский берег Буга, где в Яблочинском православном монастыре был развернут полевой госпиталь. Когда Алексей пришел в себя, он отказался отвечать на все вопросы. И только дьякону Александру Мамчур он тихо сказал на ухо: „Я… Алексей Новиков… из Дубиц… Может, кого-нибудь увидите, передайте… Я выполнил свой долг перед Родиной…“ За невиданное до сих пор мужество гитлеровцы после смерти Новикова разрешили похоронить отважного пограничника как героя на территории монастыря».

Тело генерала Ефремова 19 апреля 1942 года красноармейцы принесли на жердях, но немецкий командир потребовал, чтобы его переложили на носилки. При похоронах он приказал выставить пленных из армии Ефремова перед немецкими солдатами и сказал: «Сражайтесь за Германию так, как сражался Ефремов за Россию». По воспоминаниям немецкого полковника Артура Шмидта:

«Русские несли тело своего генерала на самодельных носилках несколько километров. Я приказал похоронить его на площади. Я сказал, что доблестная армия фюрера с уважением относится к такому мужеству. По моему приказу на могилу установили табличку с русским и немецким текстом».

Но мне неизвестны подобные рассказы о том, как советские офицеры отдавали бы честь мужеству немецких солдат.

А есть просто поэма. «Поэма о Дезертире».

Сначала — ее исторический контекст.

2 апреля 1801 год огромная английская эскадра из 18 линейных кораблей и 35 фрегатов, бригов и корветов атаковала нейтральную Данию. Сражение получилось очень упорным. У датчан один линкор загорелся и был оставлен командой, еще два корабля затонули. Однако английские линкоры тоже получили серьезные повреждения, а три из них сели на мель.

В разгар битвы командующий английским флотом адмирал Паркер поднял сигнал «прекратить бой». Однако Нельсон игнорировал приказ адмирала. Приставив подзорную трубу к слепому глазу, он произнес знаменитое: «Не вижу никакого сигнала».

Нельсон продолжил бой и направил датчанам ультиматум:

«Если стрельба по нам будет продолжаться, то я буду вынужден предать огню захваченные мною датские суда и не буду иметь возможности спасти жизни тех храбрецов, которые их доблестно защищали. Храбрые датчане — вы наши братья, и не должны поступать с нами как враги!»

В переводе с «джентльменского» на обычный человеческий язык это означало прямую угрозу сжечь заживо датских пленных. Во всяком случае, датский кронпринц Фредерик, получив послание, понял его именно так. Чтобы не допустить зверской расправы над пленными, он приказал прекратить огонь.

Однако Фредерик не знал, что Нельсон блефует: на тот момент англичане еще не захватили ни одного датского корабля и пленных датских моряков у них не было.

Английский флот открыл ураганный огонь по городу. В столице были разрушены сотни домов и погибла масса людей.

Так англичане старались организовать общеконтинентальную блокаду Франции. Далее с теми же целями эскадра Паркера-Нельсона должна была идти громить русский флот в Ревеле и Кронштадте, но убийство императора Павла и так положило конец «Лиге Северных стран».

История повторилась 6 августа 1807 года, когда близ Копенгагена был высажен десант. От датчан потребовали передачу своего флота в «депозит» английскому правительству. Датская армия была сосредоточена по южной границе с Пруссией с тем, чтобы противостоять ожидавшемуся вторжению Наполеона.

Столичный район при этом оставался практически незащищенным. Действиями британских флота и десанта столица Дании была блокирована.

Со 2 по 5 сентября английский флот обстреливал датскую столицу: 5 000 залпов в первую ночь, 2 000 залпов во вторую ночь и 7 000 — в третью. При этом погибло не менее 2 000 гражданских жителей столицы, было разрушено каждое третье здание.

7 сентября гарнизон Копенгагена сложил оружие. Британцы захватили весь датский военный флот, но правительство Дании отказалось капитулировать и обратилось за помощью к Франции.

На момент английского нападения Дания была нейтральна. Лишь в конце октября 1807 года был заключен франко-датский военный союз, и Дания официально присоединилась к континентальной блокаде. Только 4 ноября 1807 года Британия официально объявила войну Дании.

На основе этих событий датский поэт Carl Bagger написал поэму «Английский капитан».

Ее сюжет:

На военном корабле, где самый большой флаг Великого адмирала гордо развевался на мачте, на рассвете среди офицеров царила суета. Пришла пора вскрыть запечатанные приказы. Лорд Гамбиер разломал печати — и с любопытными глазами все уставились на адмирала.

«Отплыть, — так звучал суровый королевский приказ, — туда, где Дания держит свой флот в безопасном соседстве».

Посреди всеобщего ликования лишь один английский молодой капитан, узнав о том, что предстоит нападение на мирный порт и, помолившись, обращается к адмиралу:

— Мне было 15, когда с Нельсоном я сражался под Абукиром [значит, на тот момент ему 24 года]. Мои шрамы, полученные при Трафальгаре, прикрыты орденами. Много раз, стреляя в наполеоновской корабль, я, ликуя, кричал «Бог и король Георг!»

Но сейчас я плачу от горя: наш флот занимается грабежом!

Я клянусь верно следовать за флагом Англии, пока смертный пот не укроет это чело. Политики врут, а моряка ведут компас и Божьи звезды. Я не нарушу присягу. Но сейчас не флот в опасности, а его честь.

Плывите! Я не подчинюсь приказу короля. Я отправляюсь в другое путешествие, ибо в Писании сказано: Богу повинуйтесь более, нежели кесарю!

И с этими словами он бросился за борт.

А флот взял курс на Копенгаген. Вдали от места, где должна была состояться битва, там лежал он, капитан — неизвестно его имя…

* * *

Сказка, конечно, ложь, да в ней намек. Намек на то, что превентивная война равна преступному приказу. И что христианская вера — выше армейских уставов. В прежних войнах полковых священников было много, но вовсе не они были инициаторами перемирий и братаний,

И всё же — были люди, которые, принимая участие в войне, которую их полководцы и духовные пастыри считали священной и «смертельно важной», всё же вдруг хотя бы на несколько минут из этой войны выпадали.

И с кем же и когда был Бог? С теми, кто кричал «Иди и убей!» или с этими, на минутку остановившимися? Или с теми, кто тогда не остановился, но потом терзался тем, чтобы был слишком послушен?

И об этом — Юрий Шевчук:

Не стреляй в воробьев, не стреляй в голубей,
Не стреляй просто так из рогатки своей!
Эй, малыш, не стреляй и не хвастай другим,
Что без промаха бьешь по мишеням живым.

Ты все тиры излазил, народ удивлял,
Как отличный стрелок, призы получал.
Бил с улыбкой, не целясь, навскидку и влет,
А кругом говорили: «Вот парню везет!»

И случилось однажды, о чем так мечтал:
Он в горящую точку планеты попал.
А когда наконец-то вернулся домой
Он свой старенький тир обходил стороной…

И когда кто-нибудь вспоминал о войне
Он топил свою совесть в тяжелом вине:
Перед ним, как живой, тот парнишка стоял
Тот, который его об одном умолял:

Не стреляй!

Отправить