Глава 1
Исторический путь православия: от пацифизма к милитаризму

Больше доблести в том, чтобы словами убивать войны, чем железом — людей.

Блаженный Августин.

Письмо CCXXIX. К Дарию, 2

 

Христианское отношение к войне сложно, как и само христианство. Ведь библейский фундамент христианства композитен: он сложен из двух блоков (блогов): книг еврейского Танаха («Ветхого» Завета) и книг «Нового Завета».

Взаимные отношения этих двух библиотек и их читателей непросты.

Люди Нового Завета изначально считали себя и людьми Писания (причем таковым апостолы считали именно ветхозаветные книги). И очень скоро встал вопрос: если продолжать исполнять весь еврейский Закон (с кашрутом и прочими 613 запретами) — это значит остаться в его орбите, а сама проповедь о Христе просто потеряется среди этого множества бытовых наставлений.

А если просто отсечь миру «иудейских древностей»?

Именно об этом и была первая богословская дискуссия в истории церкви. Сначала это был спор апостолов Петра и Павла. Потом — мощное движение богословского антисемитизма, известное как «ересь Маркиона», а шире — антиномизма.

Церковь всё же решила защищать статус Ветхий Завет как Божьего Откровение. Ей это было богословски необходимо для обоснования самой себя, своей миссии и свое веры.

Если бы она его отвергла — она поставила бы под сомнение самый драгоценный из своих догматов: «Бог есть любовь».

Если бы у Евангелия не было предыстории — то евангельская история выглядела бы случайной импровизацией. Бог, некогда создавший мир, забыл о нем. Его земные дети росли без пригляда. Но, когда всё же они хоть малость похорошели — Небесный Отец вдруг вспомнил о нас и заглянул в гости.

В таком случае неправ евангелист Иоанн, сказавший о Христе: «пришел к своим, и свои Его не приняли» (Ин. 1,11). Нет, не к своим, а к чужим пришел Он — если Он не посещал их прежде. И, тогда, кстати, нет ничего странного и трагического в том, что чужие не приняли чужака. Но вся трагедия Евангелия в том, что свои не приняли Своего…

Если отвергнуть Ветхозаветную прелюдию к Евангелию — у нас не будет ответа на главный вопрос: Любовь — она всегда в Боге, или это было случайное чувство? Может, однажды на Него «накатило». И как Он не заботился о Своих земных детях до евангельских времен, также Он может забыть о них и после.

Вопрос об Израиле, в конце концов, — вопрос о нас самих. Можем ли мы быть уверены в том, что Бог и ныне с нами и будет впредь? Или же Тот, кто после первых же грехов людей отвернулся от них и на тысячелетия их забросил, также реагирует и на наши беззакония? Есть ли в Боге, в Его любви и в Его терпении постоянство?

Человеческое сердце требует надежды. Надежда требует вывода: Да, Бог — Тот же. «Христос вчера и сегодня и во веки Тот же» (Евр. 13, 8). «И до старости вашей Я тот же буду, и до седины вашей Я же буду носить вас; Я создал, и буду носить, поддерживать и охранять вас» (Ис. 46, 4).

Так, защищая Евангелие, Церковь должна была защищать и мир Пророков. Не только из этических, но и из богословских соображений Церковь взяла под свою интеллектуальную защиту историю Израиля и его книги.

«Церковь Божия, избегая крайностей и тех и других (иудеев и гностиков) идет средним путем — и не соглашается подчиниться игу закона, и не допускает хулить егои по прекращении его за то, что он был полезен в свое время» (свт. Иоанн Златоуст).

Достаточно вспомнить издевки язычников Цельса и Юлиана, дикие эскапады гностиков в адрес ветхозаветной истории и религии — и станет ясно, какой путь Церковью был отвергнут.

Но эта решимость видеть в грозном Боге пророков и в Распятом Боге апостолов Одного и Того же Бога породила огромные проблемы, раздоры и споры в самом христианстве.

Никто ведь не издал Библию, в которой разным цветом или шрифтом были бы отмечены те законы и практики Ветхого Закона, которые: 1. остались обязательными для христиан, 2. стали факультативны, и 3. стали для христиан просто запретны.

Нет списка библейских мест с авторитетным предостережением: «Не для повторения! Осторожно: это не прецеденты!»

Значит, актуализация тех или иных эпизодов библейской истории или пророческих слов — это дело личного вкуса и общественной потребности христиан. Обычно это поиск нужных библейских мест для уже сложившейся практики. Это касается и богослужебных облачений, и обычаев, и даже судебной практики.

Например, апостол ясно сказал: «Всякий муж, молящийся или пророчествующий с покрытою головою, постыжает свою голову» (1 Кор. 11, 4). Но вот захотелось папам и патриархам служить в тиарах (митрах) — и сразу вспомнили о таковых головных уборах ветхозаветных первосвященников. Ну и что, что на Тайной вечере Христос не был в тиаре? Ну и что, что апостол Павел это прямо запретил? Ведь речь идет о власти! Павел имел в виду, что снятие покрывала с головы при молитве — это отказ от своей автономии, от своей власти, знак беззащитности перед Богом, знак признания Его власти над собой. Но патриархам надо каждой деталью своего облачения показывать, что они имеют власть над своей паствой. Для другой цели — другая одежда.

Другая сложность отношения христиан с Ветхим Законом была в том, что у христиан как поначалу гонимой секты не было опыта социального управления. Это был мир личной этики, личного пути к Богу. Да, некогда народ Израиля прошел через пустыню А теперь каждый лично должен пройти путем своего поиска через свою пустыню.

Когда же церковь стала имперской, она, конечно, на практике сразу усвоила римские принципы управления. Но реал-политик всё же нуждалась в богословском оправдании. И тогда опять начался корыстный поиск подобающих «мест» в древних библейских книгах. В Риме есть смертная казнь. В Евангелии апостолы Христа никого не убивают. Что ж, зато мир Ветхого Завета желающим даст массу того, что можно объявить священными установлениями и прецедентами.

Вот так получилось и с формированием христианского отношения к войне.

В мире Ветхого Завета с этим довольно просто:

«И прогневался Моисей на военачальников, тысяченачальников и стоначальников, пришедших с войны, и сказал им Моисей: для чего вы оставили в живых всех женщин? Итак, убейте всех детей мужеского пола, и всех женщин, познавших мужа на мужеском ложе, убейте» (Числа 31, 14–15)

Очень легко показать преемственную связь между ветхозаветными «войнами Яхве» и средневековым богословием войны.

Но в эту вроде бы естественную преемственность врезается метеор Нагорной Проповеди Христа.

И для нескольких поколений христиан этот метеор своим сиянием затмевал и «здравый гражданский смысл» («если б были все как ты, ротозеи, штоб осталось от Москвы, от Расеи?!»), и ветхозаветные примеры.

 

…История вопроса о рецепции церковью войны и насилия схожа с историей вопроса о возникновении иконопочитания.

Представим себе хороший, честный и научный христианский университет. Вы идете на кафедру древнехристианской литературы и спрашиваете: «Какое мнение было у учителей церкви по вопросу об использовании живописи в христианском богослужении?» Специалист-патролог вам ответит: в первые века это отношение было негативным. И приведет цитаты:

Апологет второго века Минуций Феликс — «Крестов мы не чтим и не молимся на них» (Октавиан, 29).

Эльвирский собор в 306 году: «Мы постановили: да не будет в церквах живописных изображений, дабы поклоняемое и почитаемое не было живописуемо на стенах» (правило 36).

В том же IV веке Лактанций не сомневался в этом вопросе: «Несомненно, что не может быть никакой религии там, где образы» (Божественные установления. Кн. 2, гл. 19).

Придворный епископ императора Константина и первый церковный летописец Евсевий Кесарийский: «Поскольку подобные вещи незаконны для нас, то и обсуждать их не следует. Бог законополагает не делать никакого изображения. Разве в церкви ты сама или от кого-нибудь другого не слышала этого?» (Послание к Констанции, 5–6).

Августин в пятом веке хвалил Варрона Римлянина такими словами: «Раз Варрон полагал, что религия должна сохраняться в большей чистоте без образов, то кто не видит, насколько он близок к истине?» (О граде Божьем. Кн. 4, гл. 31). То же самое Августин говорит в другом месте: «Изображения имеют больше силы склонить и извратить слабую душу, чем наставить ее» (На Пс. 113 Augustinus. Enaratio in Psalmum CXIII. Sermo II, 3 // PL. 37. Col. 1483).

Св. Епифаний Кипрский повелел уничтожить изображения в храмах своего острова: «Когда я пришел в деревню, называемую Анаблата, и увидел там завесу, висящую в дверях церкви, покрашенную и разрисованную, с изображением якобы Христа или какого-то святого. Я недостаточно точно запомнил, кто это был. Когда же я увидел, что в церкви Христовой против указаний Писания было повешено изображение человека, я разорвал его и настоятельно советовал блюстителям того места, чтобы обернули им умершего бедняка и похоронили… Пусть они распорядятся, чтобы в Церкви Христовой такие занавесы, которые противны нашей религии, не вешались. Поистине украшает твое достоинство то, что ты усердно стараешься, чтобы упразднить нарушение, недостойное Церкви Христовой и народу, которые вверены тебе» (Hieronymus. Epistola LI, 9 // PL. 22. Col. 526–527).

Это письмо Епифания епископу Иерусалимскому Иоанну, было переведено с греческого блаж. Иеронимом Стридонским, что, вероятно, свидетельствует, что и сам святой Иероним был с ним согласен.

Затем последовало несколько веков разномнений, не спорящих между собой. И наконец, вопрос был поставлен в контекст христологических догматических споров, и тогда были выносимы однозначные решения уже целыми соборами, считавшими себя вселенскими — как в иконоборческую сторону, так и наоборот. Кто победил — вы знаете.

Но если вы далее постучитесь в двери другой кафедры того же христианского университета — «кафедру церковной археологии» — и зададите тот же вопрос об использовании живописи в христианском богослужении? В ответ вам покажут фотографии множества произведения христианской культовой живописи I–V веков. Начиная с изображения креста на стене тайной молельной комнаты в Геркулануме — городе, погибшем вместе с Помпеями при извержении Везувия в 79 году. И далее с каждым десятилетием всё больше, включая огромное количество фресок в римских катакомбах.

Да и иконоборческие постановления и сочинения теоретиков появляются явно как реакция на иконопочитательскую практику прихожан («…я не знаю, почему некая женщина, несущая в руках два портрета, подобных изображениям философов, проронила слова, будто они суть изображения Павла и Спасителя — не могу сказать ни того, откуда она их взяла, ни того, откуда она узнала это» — Евсевий. Послание к Констанции, 7).

Теперь возвращаемся к дверям этих кафедр с новым — военным — вопросом.

Кафедра археологии в узком смысле дает скромный результат: обнаружено не более десятка надгробных эпиграфических памятников, которые указывают на присутствие христиан в частях римской армии до Константина. Причем не совсем ясно, были ли воины христианами в период службы или приняли христианство позднее, а может быть, христианская символика на памятнике — пожелание родственников. Все памятники датируются рубежом III–IV веков. И, конечно, археологи напомнят о папирусе Райленда, о коем ниже.

Поэтому возвращаемся на кафедру древнехристианской литературы и уточняем запрос, разделив его на два: 1. Какие тексты «церкви учащей» II–III веков нормируют отношение христиан к армейской службе? 2. Какие письменные свидетельства, описывающие жизнь христиан этого периода, упоминают о христианах в армии?

В этом случае мы получим ту же полиопию, что и в вопросе об иконе. Каждый глаз видит свое. Одно — в высоких учительных текстах. Другое — в практике.

Эта «практика», то есть жизнь рядовых воинов и рядовых, христиан, не написавших книг, фрагментарно фиксируется в современных им судебных протоколах и позднейших Житиях, да и у самих церковных писателей.

Конфликт «церкви учащей» и «церкви учимой» хорошо видел в рассказе Евсевия Кесарийского о св. мученике воине Марине. Это был «муж, награжденный званиями в войске». Его уже хотели сделать центурионом, но «Феотекн, бывший там епископом, подойдя, увлек его беседой и, взяв за руку, привел в церковь. Там он поставил его рядом с собой перед алтарем, немного откинул его плащ и, показав на его пристегнутый меч, в то же самое время с другой стороны протянул ему книгу божественных евангелий, приказав ему выбрать по своему усмотрению одно из двух» (Церковная история 7,1,4). За сколько времени пред этим событием Марин принял веру и при этом продолжил служить, источник не говорит. Сам он свою веру не афишировал; к мученичеству не стремился и к суду был привлечен по доносу сослуживца. И проблемы в совмещении своей веры со службой и с возможным повышением Марин, кажется, не видел. В отличие от епископа Феотекна, ученика великого Оригена.

Так что же говорила о христианском участии в войне богословская теория первых веков?

Христиане второго века не оставили манифестов христианского пацифизма. Намек на него можно увидеть в «Диалоге с Трифоном иудеем» св. Иустина Мученика: «Мы, которые исполнены войной, взаимным кровопролитием и всяким злом, изменили свое воинское оружие, наши мечи на орала, а наши копья на орудия по обработке почвы» (Диалог, 110). Татиан открыто приравнивал войну к убийству: богиня «Афина посредством капли крови после отсечения головы у Горгоны, любовницы Нептуна, от которой произошли Пегас конь и Хризаор, сделалась человекоубийцею и производительницею войн» (Речь к эллинам, 8). «Ты хочешь вести войну и обращаешься к Аполлону, советнику убийств» (19).

Вопросу об отношении христианина к воинской службе посвящена 19-я глава трактата Тертуллиана «Об идолопоклонстве».

«В настоящей главе будет рассмотрено то, что касается воинской службы, которая также связана с властью и достоинством. На этот счет спрашивают, может ли христианин поступать на военную службу и допустимо ли даже простого воина, которому не обязательно совершать жертвоприношения и произносить приговоры, принимать в христианскую веру? Однако не согласуется Божья присяга с человеческой, знак Христа — со знаком дьявола, воинство света — с войском тьмы. Нельзя, имея одну душу, обязываться двоим — Богу и цезарю. Если есть желание пошутить, то можно сказать, что и Моисей носил жезл, а Аарон — застежку, что Иоанн был препоясан, а Иисус Навин водил войско в бой, и вообще весь народ Божий сражался на войне. Вопрос состоит в том, как человек этот будет сражаться, то есть я хотел сказать, каким образом будет он нести службу во время мира, без меча, который отобрал у него Господь? Ибо хоть к Иоанну и приходили солдаты, и приняли они некую форму благочестия, а центурион так даже уверовал, но всю последующую воинскую службу Господь упразднил, разоружив Петра. Нам не разрешено никакое состояние, служба в котором будет направлена на непозволительное для нас дело».

Интересно, что этот текст неизвестен русскому читателю Тертуллиана. Смотрим:

Творения Тертуллиана, христианского писателя в конце второго и в начале третьего века. 2-е изд.: СПБ: Издание Кораблева и Сирякова, 1849.

Эта глава просто пропущена!

Раннехристианский пацифизм не прошел имперскую цензуру.

К счастью, полный перевод был сделан в издательстве «Прогресс» в 1994 году: «Тертуллиан. Избранные сочинения».

Когда этот текст про «Петрово разоружение» показываешь современным православным, те тут же прячутся в уютный домик: «Тертуллиан — еретик! православные так не считали!»

Однако, разрыв Тертуллиана с ортодоксией датируется 213 годом. Об идололатрии он пишет в 208–212 годах. Более того, в этом вопросе для своего времени Тертуллиан был вполне нормативен. Его антимилитаристская позиция в его век не только его. Это церковный мейнстрим именно 3 века.

И как авторитетный свидетель современной ему церковной традиции Тертуллиан активно цитируется в ортодоксальной литературе.

В 211 году Тертуллиан для воина, обретшего веру, видит три выхода: 1. Отставка — statim deserendum — которая влечет за собой отказ от пенсии и земельного участка, что полагались ветеранам. 2. Продолжение службы с постоянным опасением, как бы не совершить что-то из того, что запрещено Богом 3. Мученичество.

«Переносить само почетное имя [христианина] из крепости света в крепость тьмы является преступлением. Безусловно, те, кого вера нашла после их вступления в воинское звание, находятся в ином положении, похожем на то, в каком были те [воины], которых Иоанн допускал к крещению. Но в тоже время после принятия веры и ее запечатления [божественной крещальной] печатью следует либо немедленно оставить [военное дело], как многие и сделали, либо [продолжая им дальше заниматься] всеми возможными способами изворачиваться, чтобы не совершить что-либо противное Богу, — то, что не разрешается и за пределами воинской службы, — либо, наконец, стоит ради Бога твердо сносить то, что беспристрастно назначила ему языческая вера [в качестве наказания]» (О венце воина 11,4).

Контекст:

«Подобает ли христианину вообще заниматься военным делом? Каково это вообще: обдумывать второстепенные признаки [какого-либо явления], в то время как первостепенные подлежат осуждению? Разве мы верим, что к богоугодному обещанию позволительно добавлять человеческую присягу на верность и тем самым слушаться второго господина кроме Христа? Допустимо ли вести жизнь меченосца, в то время как Бог возвещает, что тот, кто воспользуется мечом, от меча и погибнет? И может ли сын мира участвовать в битве, если ему не положено [даже] ссориться? И [как] он будет ввергать в узы и в тюрьму, пытать и приводить в действия наказания, когда он не [должен] сам мстить за нанесенные ему обиды? Одно Евангелие и один и тот же Иисус. Для Него воин настолько является верным мирным жителем, насколько мирный житель является верным воином».

Тертуллиан хотел бы, чтобы солдат-христианин ушел из армии. Он готов приложить все полемические силы, чтобы полностью отбросить военное дело как нечто ненужное (11,7), но считает, что это не входит в конкретную задачу данного его сочинения «о венке». «В лучшем случае считай, что заниматься военным делом позволительно, но только пока не дойдет до необходимости ношения венка» (11,7).

Главное, что он отрицает позднейшее разделение заповедей Христа для гражданских и для солдат (мол, «не убий» не касается врагов отечества»): «Одно Евангелие и один и тот же Иисус». Фраза «как он будет ввергать в узы и в тюрьму, пытать и приводить в действия наказания, когда он не должен сам мстить за нанесённые ему обиды?» противостоит позднейшему тезису церковных моралистов, согласно которому прощать надо только лично тебе нанесенные обиды.

При этом сам Тертуллиан — сын центуриона (centurio proconsularis) (Иероним. О жизни знаменитых мужей, 53).

И, да, кажется, его позиция менялась. От благожелательного упоминания о том, что «христианами полны ваши военные лагеря» (см. Апологетик, 37) и пересказа легенды о молниеносном легионе (Апологетик, 5) — к цитированной главе из трактата «Об идолопоклонстве». Впрочем, и в Апологетике он знает, что «нашим учением повелевалось нам скорее быть самим умерщвленными, чем умерщвлять других» (Там же, 37)

Св. Киприан Карфагенский, как и Тертуллиан, не желает отличать личную этику от общественной и запрещенное в частной жизни считать доблестью в жизни общественной: «Смотри: дороги преграждены разбойниками; моря наполнены грабителями; военные лагери наполнены везде кровавыми ужасами. Вселенная обагрена кровию человеческою; убийство, почитаемое преступлением, когда совершается частными людьми, слывет добродетелию, когда совершается открыто» (Письмо к Донату о благодати Божией).

Св. Киприан считал, что говорит очевидную банальность: «Рука, принявшая Евхаристию, да не осквернится мечом и кровью» (О благе терпения, 14).

В том же третьем веке «Апостольское предание» св. Ипполита Римского утверждало: «Воин, находящийся под властью, пусть не убивает человека. Если ему приказывают, пусть не выполняет этого и не приносит клятвы. Если же он не желает, будет отвержен. Оглашаемый или христианин, желающие стать воинами, да будут отвержены, потому что они презрели Бога» (гл. 16).

«Солдата, находящегося на государственной службе, следует учить не убивать людей и отказываться делать это, если ему это будет приказано. Кто принял власть отдавать приказы убивать, и даже простой солдат, не должны этого делать ни при каких обстоятельствах, даже если они получат приказ. Они не должны браниться [участвовать в боевых действиях]» (гл. 13).

Во втором веке язычник Цельс обвинял христиан: «Ибо если все будут поступать, как ты, то не будет препятствий к тому, чтобы он [император] остался один, всеми покинутый, а всё на земле досталось беззаконейшим и самым диким варварам… Ты ведь, конечно, не скажешь, что если бы римляне, послушавшись тебя, пренебрегли установленными у них законами в отношении богов и людей и стали призывать твоего всевышнего или кого хочешь, то он сойдет с неба и будет сражаться за них, и никакой другой силы не потребуется» (Ориген. Против Цельса, VIII, 68).

Ориген, отвечая Цельсу уже из третьего века, признает, что христиане могут уклоняться от службы не только военной, но и гражданской. Зато молитвами они более помогают государству, чем те, кто сражается. Молитвой«мы большую помощь оказываем царям, чем солдаты, которые идут сражаться и убивают как можно больше врагов. А тем врагам нашей веры, которые требуют, чтобы мы носили оружие ради государства и убивали людей, мы можем ответить: „Не тех ли, кто являются священниками в святилищах, и тех, кто служит богам, как вы их понимаете, держите вы руки чистыми от крови, чтобы они могли руками неоскверненными и свободными от человеческой крови приносить установленные жертвы вашим богам; и даже когда идет война, вы никогда не вербуете священников в армию. Если же это похвальный обычай, то тем более, что, в то время, как другие участвуют в битве, и эти должны участвовать как священники и служители Божии, сохраняя свои руки в чистоте и борясь в молитвах к Богу за тех, которые сражаются за правое дело и за царя, правящего праведно, чтобы истребилось все, что противится поступающим праведно“. И так как мы своими молитвами побеждаем всех демонов, которые возбуждают войну и ведут к нарушению клятв, и нарушают мир, то мы таким образом гораздо полезнее царям, чем те, которые выходят в поле сражаться за них. И никто не сражается за императора лучше, чем мы. Мы действительно не сражаемся под его началом, хотя он и требует этого; но мы сражаемся за него, образуя особую армию — армию благочестия — вознося свои молитвы Богу» (Против Цельса, VIII, 68–73)

«Если бы христиане действительно получили свое начало от иудеев, которым было позволено поднимать даже оружие на защиту ближних и убивать врагов, то тогда законодатель христиан во всяком случае не запретил бы убийства человека и не стал бы учить своих учеников избегать даже такого насилия, которое вызывалось требованиями справедливости и направлялось на человека даже самого нечестивого. Ведь он вообще считал недостойным для своих божественных законов допускать какое бы то ни было убийство человека» (Против Цельса. 3, 6).

О произведениях Лактанция трудно сказать, какое из них написано до обращения императора Константина, а какое после. Но тем важнее их антивоенный настрой:

«Что же есть благочестие, где оно и каково? Конечно же, [оно] у тех, кто не приемлет войны, кто хранит со всеми мир, у кого друзьями являются даже враги, кто считает всех людей за братьев, кто умеет сдерживать гнев и усмирять сдержанностью любое душевное негодование» (Лактанций. Божественные установления, 5:10:10). «…когда Бог запретил убивать, Он не только удерживал нас от разбоя, заниматься которым и общественными законами запрещено, но увещевал также, чтобы мы не совершали и того, что у людей считается дозволенным. Так, праведнику нельзя служить в армии, ибо он служит справедливости, и даже нельзя выносить кому бы то ни было смертный приговор, [т. е. нельзя быть судьей], ибо нет никакой разницы, убиваешь ли ты мечом или словом, поскольку запрещено уже само убийство. Итак, из этого предписания Бога нельзя делать никакого исключения. В самом деле, убивать человека — всегда великое злодеяние, ведь Бог восхотел, чтобы человек был неприкосновенным живым существом» (Там же, 6:20:15).

Лактанций рассматривает войну как кару Божью. Но не видно, чтобы он видел христиан в качестве экзекуторов.

Были ли иные мнения в ранней церкви? Ответ зависит от того, как вы пожелаете поставить прописную букву вот в этом тексте Климента Александрийский (рубеж II–III вв.): «Занимайся земледелием, если ты землепашец; но пока ты возделываешь свое поле, познавай Бога. Плыви по морям, занимающийся мореплаванием, но постоянно полагайся на небесного Кормчего. Можешь ли ты что-то узнать, если состоишь в войске? Слушайся Полководца, который указывает, что праведно» (Увещание к язычникам (Пропректик). 10, 100). Если слово «полководец» (strategos) написать с маленькой буквы, то получится современное армейское: убивай без лишних вопросов по приказу командира — и попадешь в рай. А если с большой? Тогда это сложно. Ибо что указывает Бог в качестве праведного — каждый решает на свой вкус и по своей совести. Но Климент любил сложности и аллегории. И весь это абзац построен на усложнении и противопоставлении: «работай, но — помни о Боге». И современный перевод всё же уточняет через переводческую вставку: «Воюющим тебя застало познание — послушай небесного Стратега, приказывающего справедливое».

Похоже, что в доконстантиновское время в учительной церковной литературе мы вообще не можем найти одобрительного отношения к службе христиан в армии и оправдания нарушения заповеди «Не убий».

Теперь ставим второй вопрос к знатокам раннехристианской письменности: отражена ли в ней реальность, отличная от предписываемого идеала?

И прежде всего учтем, что служба в армии Империи была добровольной. Так что вероятность попадания в армию христианина с уже сформировавшимися взглядами была минимальна.

Призывы бывали, но только местами и в основном в приграничных областях. Причем призывали на одну кампанию, а не на всю жизнь. Например, в возрасте около 20 лет преп. Пахомий Великий где-то в верховьях Нила был призван в армию, потому что «великий Константин начал войну против некоего тирана» и отправлен вниз по Нилу на корабле вместе с другими новобранцами в Александрию. На пути корабль остановился в Фивах, и здесь Пахомий впервые встретился с христианами, которые принесли еду и питье запертым в казарме новобранцам. Пахомий был настолько поражен их милосердием, что сам решил стать христианином. Когда корабль прибыл в Антиною, пришло известие об окончании военной кампании, и новобранцы были распущены по домам.

Кроме того, не было ни «прописки», ни постоянно охраняемых границ, ни вездесущей полиции. Так что у человека той поры было много больше возможности определить свое отношение к армейской службе, чем у, скажем, гражданина СССР.

В то же время во времена правления династии Севе́ров (середина третьего века) армия наделяется полицейскими функциями: она привлекается для подавления беспорядков и подавления восстаний. И это тоже могло влиять на негативное отношение христиан к армейской службе.

Да, христиане-военнослужащие обильно упоминаются раннехристианскими писателями.

Можно сказать, что, как и всегда, непримиримость теоретиков-моралистов и многообразие жизненных практик вполне уживались.

Тут вроде бы всё очевидно: если есть множество житийных рассказов о святых воинах-мучениках, значит, множество христиан не считало для себя зазорным носить оружие. Но дело в том, что большинство упоминаний о христианах-легионерах говорит как раз об их конфликте с армией.

И это ставит два следующих вопроса:

1. В каком хронологическом порядке появлялись у этих людей их идентичности: военно-профессиональная и религиозно-христианская? То есть известные нам солдаты-мученики сначала приходили в армию и уже потом обретали веру? Или они уже были христианами, поступая на службу?

2. Был ли их конфликт чисто церемониальным (отказ от исполнения языческих ритуалов, обязательных в армии)? Или же солдаты шли путем мученичества еще и по этическим соображениям?

Так были ли христиане, которые уже став таковыми, добровольно шли в армию?

Тотально отрицательный ответ невозможен, так как в мире людей возможно всё.

Как и сейчас (то есть в условиях, когда принадлежность к государственной христианской церкви не является обязанностью) через церковные общины проходит поток людей: приходят и уходят. Причин может быть много: охлаждение первичного интереса и энтузиазма, разочарование, понимание своего несоответствия слишком высоким предъявляемым требованиям, впадение в тяжелый грех и отлучение от общины, изменение семейно-жизненных обстоятельств, переезд в другое место, угроза гонений, появление более интересного или экзотического учения (блаж. Августин в юности ушел из христианства в манихейство)…

И всегда есть огромное количество христиан, которые принимают веру, подкраивая ее под себя, по своему размеру и вкусу.

Учтем и то, что христианский мир тогда вовсе не был унифицирован и было множество групп, называвших себя христианами, но имевших доктрины и поведенческие модели, отличающиеся от того, что позже назовется Вселенской (Католической) Церковью. Гностики, например, считали мученичество просто глупостью. Правда, и к закону (как римскому, так и еврейскому) они относились критически, но вполне могли быть и такие течения, что допускали службы в армии или в госаппарате и не видели проблем в том, чтобы участвовать в сопутствующих языческих ритуалах: всё равно то, что делает тело, никак не скажется на судьбе их вечного духа….

Наконец, и у самого сознательного и ортодоксального христианина есть право на глупость. Право на поступок, идущий вразрез с верой его же церкви, и поступок, в котором, возможно, он и сам потом будет раскаиваться. Так что вполне можно представить себе некоторое количество уже крещеных или оглашённых христиан, которые подписали армейский контракт.

И из этого предположения (будь оно даже фактически доказанным) не следовало бы ровным счетом ничего для анализа и применения церковной доктрины. Если даже мнение одного или нескольких церковных писателей из числа «учителей церкви» не обязано считаться догматически-нормативным даже в случае, если эти писатели объявлены святыми, то тем более те или иные случаи из жизни прихожан не могут привлекаться как аргумент — «смотрите, раз он сделал так, значит, так учила Церковь, и мы должны подражать именно ему».

Достаточно привести такой рассказ Лактанция:

«Когда Диоклетиан находился в восточных областях, то, чтобы изучить из страха будущие события, он приносил в жертву скот и по их печени старался узнать грядущее. Тогда некоторые из служителей, знавшие Господа, когда присутствовали среди приносящих жертвы, стали осенять чела свои бессмертным знаком (крестным знамением — А. К.), от действия которого из-за бегства демонов таинства нарушались. Гаруспики заволновались, так как не видели во внутренностях привычных знаков и, как бы получив недоброе предзнаменование, приносили жертвы вторично. Но закланные жертвенные животные ничего не показывали, пока глава гаруспиков Таг, то ли по подозрению, то ли разглядев что-то, не сказал, что жертвы не отвечают потому, что в священнодействиях участвуют непосвященные. Взбешенный (император) приказал тогда, чтобы не только те, что прислуживали при обрядах, но и все бывшие во дворце принесли жертвы, а если кто откажется, наказывать тех плетьми. Отдав письменные приказы препозитам, он предписал и солдат принуждать к выполнению нечестивых обрядов, а тех, кто не явится, освобождать от воинской службы» (О смертях гонителей, 10).

Из этого рассказа следует, что в коллегии жрецов были тайные христиане, которые по долгу службы присутствовали при жертвоприношениях и «прислуживали при обрядах». Можно ли из этого сделать вывод, будто древняя церковь одобряла такое их поведение и учила прислуживать при языческих обрядах?

Но в церковной литературе II–III веков, как в Житиях воинов-мучеников, написанных в следующем столетии, нет утверждений об именно таком жизненном пути. Они или ясно говорят о том, что свою новую веру солдат обрел уже в армии, или же они молчат о его до-армейских религиозных взглядах.

Солдат может думать, может верить, может искать и может меняться. Не случайно самый древний папирус с текстом самого сложного Евангелия — Евангелия от Иоанна — найден в походной сумке легионера, умершего на марше в египетских песках…

Вопрос же о временном зазоре между обращением и отказом от службы источники фиксируют далеко не всегда: прошла ли одна ночь или несколько лет армейских будней?

Конечно, в молчание источников можно проецировать все, что угодно. Но если они не подкреплены сильными дополнительными аргументами, то это именно проекции.

«Сильным дополнительным аргументом» могло бы быть доказательство того, что источник о чем-то молчит в силу того, что данная тема просто была точкой заведомого консенсуса автора и его читателей и не требовала дополнительных обоснований и разъяснений. Может быть, источник молчат о сомнениях, мотивах и решении христианского юноши перед армейским порогом по той причине, что у него, его семьи, пастыря и общины, и сомнений тут быть не могло? И провожали его в армию всем приходом, с песнями и церковными гимнами — так, как провожали его ровесников в 1914 году? Но это значит поместить телегу впереди лошади. Сначала постулировать наличие такого консенсуса во II–III веках христианской истории, а потом уже на его же основе придумывать «факты» для оправдания этого же постулата.

А тексты церковного учительства этого времени всё же никак не укладываются в такую проекцию.

Итак, смотрим, как же описываются христиане-солдаты вне учительско-богословских трактатов. И при этом всё время задаем эти два вопроса: 1. пошел ли этот человек в армию, уже веруя во Христа и 2. что его подвигло к бунту — гнушение языческими ритуалами, или также гнушение пролитием человеческой крови в предстоящем бою?

Святые дезертиры — это воины-мученики Нерей и Ахилий Nereus et Achilleus.

Они были солдатами преторианской гвардии (скорее всего в начале 4 века при имп. Диоклетиане). Внезапно обратившись ко Христу, Нерей и Ахилий покинули «нечестивый военный лагерь вождя» (ducis impia castra), отбросили щиты, фалеры и копья, открыто исповедали Бога и покинули лагерь. За что и были казнены.

О чем поведала эпитафия, составленная римским папой Дамасом I (366–384 гг.; Damas. Epigr. 1895. N 8, pp. 12–13)? Два фрагмента мраморной плиты с отрывками эпитафии папы Дамаса были обнаружены в римских катакомбах Домитиллы. Вместе с этими фрагментами в апсиде базилики были найдены барельефные изображения, являющиеся своего рода иллюстрацией к тексту эпитафии и также относящиеся к концу IV века. На одном из них изображено страдание Ахилия с частично сохранившимся именем святого. Мученик представлен в длинной тунике без пояса (cingulum militare), т. е. он был лишен воинского звания. В отличие от него, палач, заносящий над святым меч, облачен в полное позднеримское воинское одеяние.

Мотив дезертирства Нерея и Ахилия из сохранившихся фрагментов неясен. Но подробное перечисление вооружения, брошенного ими, склоняет к версии именно пацифистского бунта.

Еще один святой дезертир — св. Маркел (Марсилий, Марцел; 298 год). В «Деяниях Марцелла» мученик, бросивший на землю свои пояс и меч перед строем легионеров, заявляет: «Не подобает христианину, сражающемуся за Христа, своего Господа, сражаться за войско этого мира» (Act. Marc. 4, 3). Тут явный пацифизм.

Вот «Деяния мученика Максимилиана» (Acta Maximiliani):

295 год. «В консульство Туска и Аннулина, в четвертый день до мартовских ид, в Тевесте на форум был приведен Фабий Виктор вместе с Максимилианом, и было разрешено Помпеяну быть их адвокатом. Помпеян сказал: «Фабий Виктор, сборщик военного налога, приведен вместе с Валерианом Квинтианом, препозитом Цезарии (praepositus Caesariensis), и годным рекрутом Максимилианом, сыном Виктора; поскольку он готов к призыву, я прошу, чтобы его измерили (incumetur)».

Проконсул Дион сказал: «Как тебя зовут?» Максимилиан ответил: «Зачем ты хочешь узнать мое имя? Мне не позволено служить, так как я христианин».

Проконсул Дион сказал: «Приготовьте его». Пока его готовили, Максимилиан ответил: «Я не могу служить; я не могу совершить грех. Я христианин».

Проконсул Дион сказал: «Измерьте его». Когда он был измерен, служитель сказал: «Пять футов, десять дюймов» (Приблизительно 1 м 72 см.).

Дион сказал чиновнику: «Приведите его к присяге». Максимилиан, по-прежнему упорствуя, ответил: «Я не сделаю этого. Я не могу служить».

Дион сказал: «Служи, иначе погибнешь». Максимилиан ответил: «Не буду служить. Отруби мне голову, я не служу миру сему, но служу своему Богу».

Проконсул Дион сказал: «Кто тебе это внушил?» Максимилиан ответил: «Моя душа и Тот, кто меня призвал».

Дион сказал его отцу Виктору: «Убеди (consiliare) своего сына». Виктор ответил: «Он сам знает, он сам решил, что ему полезно».

Дион Максимилиану: «Служи и прими знак (signaculum) воина». Тот ответил: «Не приму этого знака (signaculum). У меня уже есть знак (signum) Христа, Бога моего».

Дион сказал: «Сейчас отправлю тебя к твоему Христу». Тот ответил: «Я даже хотел бы, чтобы ты сделал это. Это — слава для меня».

Дион сказал служителю: «Выдайте ему знак». И тот, сопротивляясь, сказал: «Я не приму знак этого мира, и, если поставишь печать, сломаю ее, так она ничего не стоит. Я христианин, мне не позволено носить кусок свинца на шее после того, как я получил спасительный знак Господа Иисуса Христа, Сына Бога живого, Которого ты не знаешь, Который пострадал за наше спасение, Которого Господь послал за наши грехи. Ему все мы, христиане, служим; за ним следуем как за князем жизни и источником спасения».

Дион сказал: «Служи и прими знак, иначе погибнешь мучительной смертью». Максимилиан ответил: «Не погибну. Мое имя уже перед Господом моим. Я не могу служить».

Дион сказал: «Вспомни о своей юности и служи. Ведь это подобает юноше». Максимилиан ответил: «Моя служба перед моим Богом. Я не могу служить этому миру. Уже сказал: я — христианин».

Дион проконсул сказал: «В личной гвардии (sacer comitatus) господ наших Диоклетиана и Максимиана, Констанция и Максима, есть солдаты-христиане, и они служат». Максимилиан ответил: «Они знают, что для них лучше. Я же христианин и не могу творить зло».

Дион сказал: «Какое же зло творят те, кто служит в армии?» Максимилиан ответил: «Ты же сам знаешь, что они делают».

Дион проконсул сказал: «Служи; если не согласишься на воинскую службу, мучительно погибнешь». Максимилиан ответил: «Я не погибну; и если ухожу из этого мира, то моя душа живет с Господом моим Христом».

Дион сказал: «Сотрите его имя». И когда оно было стерто, Дион сказал: «Так как из-за неповиновения властям ты отвергнул военную службу, то получишь соответствующий приговор в качестве примера для прочих». И с таблички прочел приговор: «Поскольку Максимилиан из-за неповиновения властям отвергнул военную присягу (sacramentum militiae), он приговаривается к казни мечом».

Максимилиан ответил: «Благодарю Бога!» В этом мире он прожил 21 год, 3 месяца и 18 дней. И когда его вели к месту казни, так сказал: «Возлюбленнейшие братья, спешите со всем мужеством, с жадной страстью достичь того, чтобы вам увидеть Господа, и чтобы Он дал вам такой венец». И с радостным лицом так сказал своему отцу: «Отдай этому палачу мою новую одежду, которую ты мне приготовил для военной службы. Итак, когда я приму тебя в число сотни, вместе с Господом будем радоваться». И после этого он претерпел мученическую смерть. А его отец Виктор вернулся к себе домой с большой славой, благодаря Бога, что такой дар послал Господу, сам же вскоре последовал за ним. Слава Богу. Аминь».

Акты недвусмысленно показывают, что он был казнен за отказ от военной службы, которую считал несовместимой с христианской заповедью любить своих врагов, а не убивать их: «Мне не позволено служить, так как я христианин… Я не могу служить; я не могу совершить грех. Я христианин». Mihi non licet militare quia christianus est… Non possum militare, non possum malefacere, christianus sum.

Вот воин Юлий — заслуженный воин и центурион: «Я участвовал в семи войнах, ни за кем не прятался и никому не уступал в сражении». Но когда он стал христианином, его оценка воинской службы стала негативной: «Все двадцать семь лет, пока я, как видно, заблуждаясь, служил в суетном войске». Состоял ли он на момент ареста на действительной воинской службе, не вполне ясно, так как себя он называет «ветераном» («ordine meo egressus veteranus»; «еgredior ordine» можно перевести как «покинуть строй»).

Вероятно, дело происходит в момент выхода Юлия в отставку, а перечисление его заслуг, выход из строя, награда, которую предлагает ему наместник (премия в честь «десятилетия правления императоров») и несостоявшееся жертвоприношение — составные части обычного ритуала, который должен был закончиться дружеским застольем однополчан.

Юлий отказался… Какой Юлий отказался? Тот, «старый», что 27 лет был солдатом, или тот «новый» Юлий, который (когда? пять лет назад или вчера?) стал верить во Христа?

Итак, Юлий отказался принести требуемую жертву, и «При таких обстоятельствах наместник Максим вынес приговор, гласящий: „Юлий, не желающий императорские предписания почтить, приговаривается к смертной казни“». Казнили его 27 мая 303 г. в Дуросторуме в Нижней Мезии (совр. Силистра, Болгария).

Есть написанное в конце 4 века «Мученичество ветерана Типасия». Оно к 303 году относит встречу легионера с императором Максимианом. Кажется, Типасий был ветераном и был уже в отставке. Но вторжение берберов привело к региональной мобилизации. Был ли в это время Типасий уже крещеным христианином, не сообщается. Однако ночью перед встречей с императором ему явился архангел Гавриил и открыл Типасию его будущее. После этого Типасий отказался принять денежное вознаграждение от императора Максимиана и назвал себя воином Христа (miles Christi).

Что сделал архангел? Обратил язычника к вере? Проблематизировал перед номинальным христианином его собственное поведение? Просто укрепил перед предстоящим мученичеством? Это остается вне рамок повествования.

Архангел просто использует Типасия как посредника, который должен удивить царя пророчеством, что тот одержит победы в Африке и во всей империи, но лишь при условии, если Максимиан отпустит Типасия. Пока предсказание не исполнилось, Типасия держали под арестом, но потом отпустили домой.

Через несколько лет последовала новая мобилизация. Ветераны вновь были призваны (о призыве ветеранов обратно на службу не упоминает ни один другой источник). Архангел в этот раз не явился. Типасия привели к наместнику Мавритании Клавдию. Он объявил себя воином Христа и заявил, что уже одержал победу над миром, а после победы ветераны в строй не возвращаются. Также он заявил, что не дезертировал, а уволен по приказу Максимиана. Далее Типасий не согласился ни принести жертвы идолам, ни вернуться в строй. Солдаты силой облачили Типасия в воинские доспехи и вложили в руки оружие, но доспехи и меч чудесным образом рассы́пались на части…

Я не спрашиваю — было так или нет. Вопрос в другом: можно ли из такого рассказа сделать вывод, что для его героя и авторов вооруженная служба христианина в армии этически нормальна?

В Житии святителя Мартина Турского читаем:

«IV. 1. Между тем цезарь Юлиан, когда варвары вторглись в пределы Галлии, собрал всё свое войско у города вангионов и начал, как это обычно делалось, раздавать воинам деньги, для чего они по одному вызывались [из строя]. И вот дошла очередь до Мартина. 2. Тогда, полагая, что наступил подходящий момент, попросил он о своем увольнении со службы, ибо не сможет считать себя честным человеком, если возьмет деньги, не намереваясь служить дальше. 3. „До сих пор, — сказал Мартин цезарю, — я служил тебе, теперь же хочу стать воином Божиим. Твой дар пусть возьмет идущий в битву, я же воин Христов: мне сражаться не должно“. 4. Услышав такие слова, возопил тиран, утверждая, что Мартин бежит из войска не из-за веры своей, а просто из страха перед битвой, которая должна была состояться на следующий день. 5. Но бесстрашный муж, еще более упорствуя и преодолевая появившуюся робость, сказал: „Если ты приписываешь мне трусость, а не веру, то завтра я встану перед строем безоружный и во имя Господа Иисуса, защищенный крестным знамением, а не щитом и шлемом, ворвусь в ряды врагов“. 6. И вот, приказано было взять Мартина под стражу, дабы проверить его слова и выставить без оружия перед варварами. 7. На следующий день враги выслали послов с просьбой о мире, вверяя [римлянам] всё свое [добро] и себя самих. Разве кто усомнится в том, что эта победа была дана блаженному мужу, дабы, безоружный, он не был выставлен на битву? 8. И хотя милосердный Господь мог сохранить Своего воина среди вражеский копий и мечей, но чтобы не отягощать взор святого смертями других, Он уничтожил повод к этому сражению. 9. Ибо Христос и не должен давать воину Своему никакой иной победы, кроме как подчинения врагов бескровным путем» (Cульпиций Север. Житие Мартина Турского).

Житие Мартина изложено подробно, и мы знаем, что «Мартин вскормлен был родителями отнюдь не простого происхождения, занимавшими далеко не последнее место в этом мире, но язычниками. Отец его сначала был [рядовым] воином, затем — военным трибуном. И сам Мартин, с юности посвятив себя военной службе, пребывал в рядах конной императорской стражи. <…> И всё же когда было ему десять лет, бежал он в церковь от упорствующих родителей и потребовал там причислить себя к оглашенным». Отец был этим недоволен и понудил 15–летнего Мартина поступить на армейскую службу. Через три года службы Мартин принял крещение. «Когда исполнилось Мартину 18 лет, пришел он к крещению. Однако не сразу оставил Мартин военную службу, но был удержан просьбами своего трибуна, с которым находился в дружеском общении; тот обещал ему по окончании срока отправления своей должности [тоже] удалиться от мира. Потому Мартин, связанный этим обещанием, еще почти два года после своего крещения формально находился на службе».

Но едва он крестился — он порывается оставить эту службу. И удерживается в ней лишь своим другом-трибуном. Был ли этот трибун собственно армейским офицером или же гражданским лицом — неясно (военное непосредственное командование легионом осуществлял легат). И весьма вероятно, что трибун тоже или уже был христианином, или был близок к принятию новой веры.

Итак, вот ясный пример сознательного христианина, который всё же счел возможным пойти в армию. И всё же это не ответ на поставленный вопрос. Смотрим на первую строчку вышеприведенной цитаты: «Между тем цезарь Юлиан…»

Юлиан Отступник (361–363 годы) был императором уже гораздо позже Константина. К этому времени христианизация империи и милитаризация церкви зашли уже очень далеко. Сульпиций Севе́р пишет «Житие» в самом конце 4 века (390–е годы). Мартину в этом эпизоде 21 год. Значит, родился он не ранее 340-го. До его рождения уже были позади и Миланский эдикт, и Первый вселенский собор, и даже смерть Константина…

Отметим, что император Юлиан не требовал от Мартина и других солдат никакой язычески-ритуальной активности. Такой была его тактика: он просто очищал унаследованный от Константина госаппарат от присутствия в нем христиан. И делал он это через проблематизацию присутствия христиан в школе, госаппарате, суде и армии. Ваш Христос говорит вам «не судите»? Тогда оставьте судебные палаты. Вы считаете языческую культуру вредоносной? Тогда перестаньте преподавать в школах, где в основе каждого урока лежат книги великих язычников. Ваш Учитель говорит «подставь другую щеку»? Тогда вам не место в армии.

Юлиан сам прошел «оглашение» у христиан. Его готовили стать епископом (чтобы устранить из списка возможных наследников трона). Так что он хорошо знал, как больнее уколоть христиан. И он уже очень хорошо знал, какая огромная пропасть бывает у христиан, особенно придворных, между их учением и их поступками. Вот он и предлагает Мартину доказать, что тот способен поступать в соответствии со своими же словами.

Испытание не дошло до конца (битва была отменена), но Мартин несомненно прошел это испытание. Для нашей темы важно, что св. Мартин воспроизвел нравы прошлого, третьего века: «Я же воин Христов: мне сражаться не до́лжно».

И автор его Жития вполне единодушно с Тертуллианом и Лактанцием итожит этот сюжет: «Ибо Христос и не должен давать воину Своему никакой иной победы, кроме как подчинения врагов бескровным путем».

Как видим, пацифизм свв. Киприана Карфагенского или Ипполита Римского не оставался просто отвлеченной доктриной Церкви.

Помня об этом, обратимся к удивительному событию 314 года.

В 312 году Константин становится императором Западной Римской Империи и объявляет себя покровителем христианства. Уже в 314 году император Константин созывает Арльский (Арелатский) собор, который проходит в его присутствии. В соборе принимают участие 43 епископа, 17 из которых из Галлии. Они рассматривают вопрос о христианах-дезертирах.

Третий канон этого собора определяет: De his, qui arma proiciunt in pace, placuit abstinereeos a communione. «Отлучаются те, кто в мирное время уходят с военной службы» (вариант перевода: «Тех, кто сложит оружие (сдастся), отлучается от причастия»).

Решения этого собора не были включены в общеобязательный свод канонов. Но если бы такое решение было принято хотя бы сто лет спустя — к нему не было бы вопросов. А в 314 году получается слишком резкий контраст с тем, чему христиане учили до сих пор.

Давление императора? Нет — у Константина эта тема в те годы вряд ли была интересна: собор проходил на Западе, а Западная империя, а, значит, и армия, была много менее христианизирована, чем Восточная.

У епископов еще не было привычки бояться христианского с недавних дней царя. А у царя еще не было привычки вмешиваться в дела церкви.

И если этот канон рассматривать как меру, направленную на укрепление армейской дисциплины, то получится очень странная услуга императору: в лицо ему сказать, будто солдаты обязаны ему послушанием лишь в мирное время, а не на войне. Это был бы слишком смелый поступок даже в эпоху еще не погасшего мученичества.

Так что попробуем рассмотреть это решение как собственно церковное, а не как военно-дисциплинарное или придворно-политесное.

Главная его странность в том, что собор осуждает дезертиров не во время войны, а во время мира. О дезертирах с поля боя он молчит.

Когда древний источник молчит на тему, дискуссионную для позднейших времен, это молчание всё же можно понять. Молчат о том, о чем не спрашивают. Молчат, когда ответ и так кажется очевидным. А очевидным кажется то, в чем есть консенсус авторитетов. В традиционном обществе и в традиционном институте (церковь даже начала четвертого века уже считала себя таковым) нужны веские и публичные доводы, чтобы сделать шаг за рамки традиции или против нее. Предположим, что эти 43 епископа всё же были консерваторами и убийство на войне они по-прежнему считали убийством.

Тогда понятно, что вопрос о дезертирах, ушедших с поля боя, их не интересует. Ибо «отцами положено», что христианин, уходящий из армии по своим обретенным христианским убеждениям, праведен есть. См. рассказ выше о святых мучениках-дезертирах.

А теперь представим себе солдата из тыловых служб римской армии 314 года… Он услышал о Христе и было то, что они могли уверовал. Услышал о мучениках и о святых дезертирах, и захотел подражать им.

 

Но времена изменились. В армии императора Константина исчез главный мотив для дезертирства христиан: никого уже не понуждают к жертвоприношениям.

Значит, для христианина остался лишь один мотив для отторжения службы в армии: нежелание стать убийцей.

Собор же рассматривает ситуацию мирного времени, когда и этот мотив христианского дезертирства — нежелание стать убийцей — ретушируется: в мирные годы перспектива вскоре стать убийцей отсутствует, и воин может просто мирно подковывать лошадей.

Можно просто числиться солдатом — но лишь до тех пор, пока тебя не повлекли к кровопролитию. Носить мечи за солдатами — можно. Вонзать меч в человека нельзя.

Наводим резкость на слово «армия», и понимаем, что понятия «армейская служба» и «битва» вовсе не синонимы. Есть различие между militare (служить в армии) и bellare (воевать).

Есть то, что в наше время называется гражданская, тыловая или даже альтернативная служба. Вроде и солдат, и в форме, но занимается он огородами, починкой амуниции, телегами, лошадями, строительством дорог и т. п. Среди них были те, кто никогда не привлекался к бою. Значит, в мирное время нет знака равенства между «солдат» и — «тот, кто убивает и готов убить».

Можно ли в мирное время помогать невоюющей армии? Запрещает ли вера во Христа оказывать услуги армии и ее людям? — Нет. Христос исцелил дочь римского сотника. Палатками, что шил апостол Павел, вполне могли пользоваться и солдаты.

Итак, солдат 314 года к физическим обрядам не понуждается. Вот прямо сейчас («в мирное время») убивать ему не приходится.

Если сказано «не заботься о завтрашнем (предположительно кроваво-военном) дне», то какие остаются вероучительные аргументы для дезертирства солдата после его обращения к вере?

Таковых аргументов нет, а, значит, тот, кто уходит из армии «в мирное время», просто решает свои личные проблемы, а не следует церковной традиции. Так что тыловик, который после крещения пожелал уйти из религиозно нейтральной мирной армии, не столько следовал святым примерам мучеников, сколько играл свою роль в придуманном им театре.

Такой была церковная политика в другом вопросе: христианин мог служить в языческой армии или в иной языческой институции (школе или суде), если его не вовлекают в языческие жертвоприношения.

Как у Тертуллиана — солдат может в мирное время служить и присутствовать на церемонии награждения других венками, но сам не может принять венок. Это политика ограниченной сопричастности. В советские времена священник спокойно принимал новость о вступлении прихожанина в профсоюз и неодобрительно вздыхал, если тот вдруг собрался в партию…

Так кто же мог дезертировать с мирной тыловой службы? Кого и от чего предостерегает такой канон? Почему вдруг епископы сочли эту тему актуальной? Каков его собственно пастырский смысл?

Вспомним современное Арльскому собору 314 года решение Эльвирского собора 306 года (это испанская Гранада):

«Если кто-то разбивает идола и затем наказывается смертью, он или она не могут быть внесены в список мучеников, поскольку такое действие не благословлено Священным Писанием или апостолами» (правило 60).

Были христиане, вдохновленные примером и рассказами о мучениках, которые сами искали смерти. Жития святых полны примерами того, как христианин врывается в языческий храм, сокрушает идолов, принимает смерть и объявляется святым. Но Эльвирский собор следовал интуиции, которая в советские времена формулировалась так: на крест не просятся, но с креста не бегают. В конце концов, у апостолов были ежедневные возможности сокрушить что-нибудь в соседнем языческом святилище, но они никогда так не делали…

Вот этот самочинный энтузиазм неофитов и осаживает решение Арльского собора вслед за анти-шахидским решением Эльвирского собора.

Я полагаю, что решения обоих соборов направлены против монтанистов. Это не просто индивидуальные энтузиасты и активисты, не неофиты, а напротив, поднявшаяся еще в конце второго века и весьма устойчивая волна протеста против теплохладности и предполагаемой излишней уступчивости духовенства. Далеко не всегда они демонстрировали свою дистанцию от церкви большинства, нося то же имя и совершая те же молитвы. Меняя названия (новатиане, донатизм и т. д.) и становясь всё более доктринально близкой к официальному православию, это течение дошло до пятого века, став погромщиками-циркумциллионами с одной стороны, и уйдя в монашество — с другой.

Так вот, у монтанистов были в ходу добровольные мученичества через вторжения в языческие святилища. Конечно, и к армии у них было более однозначное отношение.

Солдаты-неофиты могли встретиться с миссионерами монтанистской версии христианства. Объяснять им вероучительные различия было бы долго. Проще было провести ясную разграничительную линию (то, что позже делали с помощью постов или их отмены, особенностей крестного знамения и т. п.).

А теперь вновь посмотрим на арльский канон. Своим акцентом на именно мирное время он ведь предполагает, что у солдата-христианина должны быть разные модели поведения для мирного и для военного времен.

Если христианин не может дезертировать не вообще, а именно в мирное время, то что же он должен делать во время войны? Не то ли, что противоположно предписанию для дней мира?

Этот еще собор слишком консервативен, чтобы переступить через Евангелие и по ветхозаветному сказать: «есть время убивать, и время врачевать» (Эккл. 3, 3). Для него еще не может быть «времени убивать». И если звучит приказ о начале войны и убийств, то мирное сосуществование армии и солдат-христиан должно завершиться: во время войны быть в сражении и убивать христианин не может, и значит, при сигнале «К бою!» его дезертирство оправдано.

 

…Есть и другая версия: гальские епископы, составлявшие ядро этого собора, просто «психанули». Они — горожане. А в лесах, горах и села Галлии почти непрестанно полыхают восстания. От «войны дезертиров» в конце 2 века (см. Геродиан. История 1,10) через третий век идет восстание багаудов. Много позже в тех же местах это называлось «жакери́я». И эти восставшие селяне, конечно, «поганые» (от лат. paganus, букв. «сельский»). Христианство еще городская религия, а селяне — это еще кельты и язычники. И куда деваться дезертиру? В пределах досягаемости Империи его казнят. Значит, надо бежать в леса, к багаудам. А, значит, погружаться в их быт и в их языческие верования. Вот тут и появляется у епископов повод для анафемы…

При этом «нужно учитывать, что отношение к военному делу зависело от места жительства: антивоенные чувства были сильнее в центральных областях империи и слабее на границе»: лимис был под постоянными набегами «варваров» и тут труднее было быть пацифистом, нежели в относительно мирной, пусть и провинциальной, столице типа Александрии.

Но даже из приведенных текстов видно, что христиане в римской армии были. Причем это не были только минутные пересечения (солдат служил — уверовал — тут же ушел или казнен). Но из наличия таких случаев нельзя делать вывод, будто церковь одобряла армейскую службу своих членов.

 

… В IV веке христианство становится главной религией Империи, что естественно влечет за собой перестройку церковной жизни и церковного учительства. Не во всех головах и не сразу, конечно.

В середине 4 века св. Григорий Богослов еще был противником земного, имперского патриотизма:

«А я веду себя по старине и по-философски, так что по мне одно небо, и оно для всех, а также почитаю общими для всех обращение Солнца и Луны, и порядок и расположение звезд, уравненность и благопотребность дня и ночи, и еще преемство времен года, дожди, плоды, животворную силу воздуха, думаю, что для всех равно текут реки, это общее и независтное богатство, что земля одна и та же… У всех высоких (то есть христиан)… одно отечество — горний Иерусалим, в котором сокрыта жизнь наша. У всех — один род, и если угодно смотреть на дольнее — это прах земной, а если на высшее — это дыхание (Божие), которого стали мы причастниками, которое заповедано нам хранить, и с которым до́лжно предстать на суд и дать отчет в соблюдении горнего нашего благородства и образа. Поэтому всякий благороден, кто сохранил это дыхание добродетелью и стремлением к Первообразу; и всякий не благороден, кто осквернил его пороком и принял на себя чуждый образ — образ змия. Дольние же эти отечества и породы — только забава привременной нашей жизни и лицедейства. Ибо и отечеством именуется то, что каждый предвосхитил себе или насилием, или собственным бедствием, и где все одинаково странники и пришельцы, сколько бы мы ни играли названиями… И потому предоставлю тебе высоко думать о гробах и баснях; а сам попытаюсь, сколько могу, освободиться от обольщения, чтобы или возвратить, или сохранить благородство» (Слово 33. Против ариан и о самом себе).

Происходящая перемена для своей нормализации требует назвать себя стариной. Поэтому появляется множество текстов, которые говорят о далеком прошлом, но вкладывают в свой рассказ нужные сегодняшнему дню намеки.

О жизни христиан во втором веке теперь предлагается судить по легенде о «Молниеносном легионе», якобы целиком состоявшем из солдат-христиан.

Эту легенду разобрал величайший русский церковный историк В. В. Болотов:

«Рескрипт Марка Аврелия, несомненно, подложен. Император здесь рассказывает сенату, что во время его похода против квадов в 174 г. вся римская армия во время бездождия подвергалась смертельной жажде. Но по молитве христиан к Богу пошел дождь. В благодарность за это император запрещает вовсе преследование против христиан и приказывает сожигать живыми тех, которые станут обвинять христиан за то только, что они христиане.

Вопрос, возбуждаемый этим эдиктом Марка Аврелия в пользу христиан, имеет две стороны. Речь может идти 1) о факте, которым этот эдикт будто бы вызван, и 2) о содержании самого эдикта. Что касается факта, то о нем исторически можно сказать только то, что во время войны с квадами в 174 году Марк Аврелий с войском действительно подвергался опасности от жажды, но вовремя пошедший дождь избавил римлян от бедствия. Но император-философ далеко не был расположен приписывать такой счастливый исход дела христианам; напротив, существуют даже два варианта языческого предания об этом факте, и по одному из них дождь пошел вследствие заклинаний египетского мага Арнуфиса, его молитв к воздушному богу Гермесу (Тоту) (Dio Cassius. Hist. Rom. LXXII 8–10), а другой вариант приписывает этот дождь действию молитвы самого императора Марка Аврелия.

Невероятно и то, чтобы христиан было так много в войске Марка Аврелия, что они не только могли составить целый легион, но и действительно все состояли в одном легионе. Один из самых древних свидетелей об этом происшествии, Аполлинарий иерапольский, говорит, что в честь этого события легион получил название «молниеносного». Ученые, занимавшиеся римской военной историей, выяснили, что действительно двенадцатый легион носил это название (legio duodecima fulminata); но это был один из девятнадцати легионов, существовавших еще при Августе. Такое название он носил уже давно, несомненно, при Нерве и Траяне (вообще римские легионы, кроме цифры, носили еще какое-нибудь прозвание). Этот легион в 68 г. находился в Сирии, принимал участие в завоевании Иерусалима при Веспасиане, при Траяне стоял в Каппадокии. Из слов Аполлинария можно заключить, что в его время этот легион стоял в городе Мелитине, т. е. в Каппадокии же. При Александре Севере legio XII fulminata стоял всё еще в Азии. Что он в 174 г. был вызываем на Дунай, серьезных доказательств не представлено» (Болотов. Лекции по истории Древней Церкви. Т. 2. Гл. Рескрипты с именами Адриана, Антонина Пия и Марка Аврелия).

Современный историк того же мнения:

«Значительным новшеством в жизни государства стало то, что римская элита, в течение не одного столетия склонная к рационализму и скептицизму, признала это явление на самом высоком офиц. уровне. Чудо широко обсуждалось и использовалось императорской пропагандой как доказательство благосклонности богов к римлянам и Марку Аврелию. Согласно официальной версии, римляне победили в результате вмешательства Юпитера; изображения этих событий помещены на колонне Марка Аврелия в Риме. В 172–174 гг. была выпущена серия монет с изображением Гермеса, иногда рядом с храмом в египетском стиле, с легендой Religio Augusti („Благочестие августа“). В византийском словаре „Суда“ (X в.) приводится мнение, явно восходящее к эпохе Марка Аврелия, что „чудо дождя“ было сотворено неким теургом Юлианом Халдеем. Византийский писатель Михаил Пселл(XI в.) рассказал, что Юлиан изготовил из глины человеческое лицо, увидев которое, варвары были поражены молниями. В „Истории августов“ (IV в.) сказано, что чудо вызвала молитва самого Марка Аврелия (Scr. hist. Aug. Marcus Aurelius. 24,4 Ibid. Heliogabal. 9. 1)

На рубеже II и III вв. Тертуллиан утверждал, что существует письмо Марка Аврелия, в котором император рассказывал о „чуде дождя“ и своем изменившемся отношении к христианам, что, по мнению христианского писателя, доказывало добродетель и мудрость императора (Tertull. Apol. adv. gent. 5. 6; Idem. Ad Scapul. 4). Каким именно письмом пользовался Тертуллиан, неизвестно. В сохранившемся виде письмо Марка Антония помещено в приложении к „Первой Апологии“ св. Иустина Философа (Iust. Martyr. I Apol. 71). В нем содержится подробный рассказ о чуде, а также указание на то, что Марк Антоний якобы признал роль молитвы христиан в спасении войска и приказал прекратить их преследования. Как считают историки, существующий текст был составлен (или отредактирован) в 1-й пол. IV в., вероятнее всего между 311 и 20–ми гг. IV в. (Harnack. 1902. S. 863, 871, 878, 882; Mommsen. 1895; Geffcken. 1899. P. 264, 267, 269; Posener. 1951; Birley. 1987. P. 173–174; Kovacs. 2009. P. 113–121). В нем отчетливо отражены реалии религиозной борьбы периода последних гонений и легализации христианства, текстуальные совпадения с Никомидийским эдиктом имп. Галерия 311 г. Еще одна очень влиятельная впоследствии версия „чуда дождя“ была пересказана в „Церковной истории“ Евсевия (20–е гг. IV в.). В ней отражен процесс дальнейшей христианизации легенды. Согласно ей, под угрозой разгрома оказался 12-й Мелитенский легион, все солдаты которого были христианами, и их молитва спасла армию (Euseb. Hist. eccl. V 5. 1–4). Евсевий полемизировал с писателями-язычниками, которые отрицали роль христиан в этом событии. Тем не менее присутствие этого легиона в Маркоманских войнах является анахронизмом. Представляется вероятным, что сохранившийся текст письма М. А. в Iust. Matryr. I Apol. 71 и рассказ Евсевия являются вариантами уже сложившегося к нач. IV в. христ. предания о „чуде дождя“».

Так что этот рассказ говорит не о мнении христиан второго века, а об апологетической потребности христиан четвертого века представлять себя «тоже защитниками Рима».

К аналогичным выводам приводит разбор другого рассказа о христианском легионе — на этот раз «Фиванском».

К концу III столетия относится рассказ о святом воине Маврикии. Точнее говоря: его жизнь описана святым V века Евхерием (Eucherius, Eucher) Лионским («Страдание св. Маврикия и Агаунских мучеников» (Bibliotheca hagiographica Latina antiquae et mediae aetatis. Brux., 1898 (BHL), N 5737)). Но автор отнес Маврикия именно к III веку.

По этому рассказу Маврикий (Mauritius) был христианином и командиром Фиванского легиона.

Местом дислокации легиона была Фиваида, в Египте. Отсюда этот легион был отправлен императором Максимианом в Галлию, для подавления восстания багаудов. Его помощниками были Кандид (Candidus) и Экзюперий (Exuperius; отсюда «Сент-Экзюпери»), которые тоже почитаются святыми. После разгрома багаудов легион был отведен в город Агаунум, нынешний Сен-Морис д’Агон (Saint-Maurice или Saint-Maurice-en-Valais), а император Максимиан издал приказ, чтобы все в честь победы совершали жертвоприношения римским богам. Легионеры твердо и единодушно отказались от этого, за что были подвергнуты децимации и предупреждены, что император не остановится, пока приказ не будет выполнен. Тогда св. Маврикий обратился к легиону с призывом не поддаться угрозам и быть верными клятве, данной при крещении, по примеру уже казненных товарищей. Его слова нашли отклик в сердцах этих отважных солдат и от имени легиона было отправлено письмо Максимиану следующего содержания:

«Император, мы — твои солдаты, но также и солдаты истинного Бога. Мы несем тебе военную службу и повиновение, но мы не можем отказываться от Того, кто наш Создатель и Властитель, даже при том, что ты отвергаешь Его. Во всем, что не противоречит Его закону, мы с величайшей охотой повинуемся тебе, как мы это делали до настоящего времени. Мы с готовностью выступаем против своих врагов, кем бы они ни были, но мы не можем обагрять наши руки кровью невинных людей христиан. Мы приняли присягу Богу прежде, чем мы приняли присягу тебе. Ты не сможешь придать никакого доверия нашей второй присяге, если мы нарушим другую, первую. Вы приказали нам казнить христиан — смотрите, мы — такие же. Мы признаем Бога Отца, Создателя всего сущего, и Его Сына, Господа и Бога Иисуса Христа. Мы видели наших товарищей, усеченных мечом, мы не оплакиваем их, а, скорее, радуемся их чести. Ни это, ни любое другое происшествие не соблазнили нас восстать. В наших руках оружие, но мы не сопротивляемся, потому что мы предпочли бы умереть невинными, чем жить во грехе».

Так как акт устрашения не возымел действия, его многократно повторяли до тех пор, пока не был истреблен весь легион.

Согласно посланию Евхария Лионского, тела Агаунских мучеников были обнаружены и идентифицированы епископом города Октодурума (нынешний Мартиньи) Феодором в 350 г.

Евхарий говорит, что численность легиона была равна «шести тысячам и шестистам мужам».

Предание о Фиваидском легионе и житие св. Маврикия стали очень популярными в Средневековье и упоминались в «Золотой легенде» Иакова Ворагинского. В этом сборнике число легионеров равняется 6 666.

Это западная версия. Православное житие св. Маврикия говорит только о 70 мучениках-воинах.

Так как святой Маврикий был родом из римской провинции Африка, в Германии с XIII века возникла традиция изображать его мавром, хотя, скорее всего, святой Маврикий выглядел как современные арабы (римская провинция Африка включала территорию современных арабских государств Северной Африки). С 1430 года на городском гербе немецкого Кобурга изображена голова святого Маврикия, являющегося покровителем города — голова мавра с красными губами и золотой серьгой на желтом фоне. Темнокожего Маврикия во времена Третьего рейха заменили на меч и свастику, но после окончания войны исторический герб был Кобургу возвращен.

Против историчности Фиваидского легиона приводят следующие доводы:

1. Максимиан не мог вызвать войска с Востока, так как в 285–305 гг. управлял Западом — провинциями Италия, Испания и Африка, и, соответственно, не имел права распоряжаться войсками на Востоке.

2. В конце III в. в римской армии не было легионов с названием «Фиваидский». В египетских Фивах в это время были размещены легионы, один из которых в первой половине IV в. назывался II Flavia Constantia (Annee Epigraphique, 1987, 975b), а второй — I Maximiniana. Эти легионы располагались в верхнем Египте постоянно и никогда не переводились в другие регионы империи. Формирование этих легионов датируется 297 годом, что на 11 лет позже вышеуказанных событий.

3. Евхарий сообщает о 6 600 легионерах-мучениках, тогда как в позднеантичном легионе после реформы Диоклетиана служило 1–2 тыс. человек.

4. Ключевые фигуры рассказа Эвгерия — Мавриций, Экзуперий и Кандид наделены автором титулами, которых не было в позднеантичном легионе, но были в дворцовых частях.

5. После 68 г. в римской армии почти не применялась децимация (казнь каждого десятого из солдат провинившейся части) как вид наказания воинов (ко второй половине IV века Юлиан, решив децимировать проштрафившуюся часть, казнил только десять, а не каждого десятого).

«Православная энциклопедия» говорит, что «Мученичество Маврикия относилось к жанру агиографического романа. Большинство исследователей отрицают достоверность информации о мучениках, сохранившейся в агиографических сказаниях».

Еще одна легенда — про святого Дасия. Он служил в армии, когда во время празднования Сатурналий ему выпал жребий в течение 30 дней играть роль земного воплощения божества. В этот период окружающие должны были выполнять любое его желание, а по истечении этого срока принести в жертву. Дасий, будучи христианином, отказал богам и образу императора Диоклетиана, разбросал благовония и опрокинул идолов. После жестоких истязаний ему отсекли голову… Но есть проблема: в IV веке в римском войске практика человеческого жертвоприношения была невозможна…

Аналогично и «Страсти Сергия и Вакха» историки относят или к «эпическим житиям», или видят в них удревление случая, бывшего во времена Юлиана Отспуника (мученичество Ювентина и Максимина).

Это случаи, когда позднейшие православные уже имперской поры проецируют в прошлое свои ожидания, страхи и стандарты. И эти легенды — способ примирения новой милитаризации церкви с ее недавним пацифистским прошлым. Еще один путь такой подгонки древней церкви под стандарты константиновской церкви — это присвоение некоторым древним мученикам воинского статуса, какового они вовсе не имели, то есть своего рода их посмертная мобилизация.

И, конечно, теория (богословие) вскоре было вынуждено смириться с практикой и с политическим заказом со стороны уже как бы «своей» Империи. Это происходит быстро, без споров и без соборных обсуждений и решений.

И как спорить со «своим» божественнейшим императором? Теперь ведь защита империи равна защите церкви…

Для такой перемены был быстро найден аргумент: война приравнивалась к землетрясению, стихийному бедствию. Мы тут бессильны. Ну да, заслужили своими грехами. Это всё Бог. Он нас наказывает войной и нас же бросает бой, используя для наказания других грешников.

«Если под словом «мир» будешь разуметь освобождение от войн, а злом назовешь трудности, сопровождающие воюющих — дальние походы, труды, бдения, беспокойства, пролитие пота, раны, убийства, взятие городов, порабощения, отведение в плен, жалкий вид пленных, и вообще, все скорбные последствия войн, то утверждаю, что сие бывает по праведному суду Божию. Бог в войнах насылает казни на достойных наказания. Или тебе хотелось бы, чтобы Содом не был сожжен после беззаконных его дел? Чтобы Иерусалим не был разрушен и храм опустошен после ужасного неистовства иудеев против Господа? Но как же иначе справедливо было совершиться сему, как не руками римлян, которым предали Господа нашего враги жизни своей иудеи? Поэтому иногда справедливость требует, чтобы зло, порождаемое войною, посылаемо было на достойных того… Поэтому болезни в городах и народах, сухость в воздухе, бесплодие земли, и бедствия, встречающиеся с каждым годом в жизни, пресекают возрастание греха. И всякое зло такого рода посылается от Бога, чтобы предотвратить порождения истинных зол. Ибо и телесные страдания, внешние бедствия измышлены к обузданию греха. Итак, Бог истребляет зло, а не от Бога зло. И врач истребляет болезнь, а не влагает ее в тело. Разрушения же городов, землетрясения, наводнения, гибель воинств, кораблекрушения, всякое истребление многих людей, случающееся от земли, или моря, или воздуха, или огня, или какой бы то ни было причины, бывают для того, чтобы уцеломудрить оставшихся, потому что Бог всенародные пороки уцеломудривает всенародными казнями» (Василий Великий. Беседа 9. О том, что Бог не виновник зла)

В частном порядке св. Василий ходатайствует перед военным губернатором своей провинции о том, чтобы он освободил от воинской службы его молодого родственника. Но у Василия нет и тени протеста против призыва христиан в армию вообще. Напротив, в эпоху Юлиана Отступника он вместе с Григорием Богословом отстаивает право христиан служить в римской армии.

Пришло время активно воспроизводить ветхозаветные военные мудрости: «должно наблюдать время войны и мира, а иногда, по закону и слову Соломона, хорошо вести и войну (см. Еккл. 3, 8)» (Григорий Богослов, Слово 23. О мире, произнесенное в Константинополе по случаю распри, произошедшей в народе).

А в пятом веке Августин уже создает классическую теорию «справедливой войны».

Нет, он осуждает войны, «время худое, бешенство войн», цитирует он Вергилия (О граде Божием, 3,10). И он не согласен с говорящими, что «государство-де Римское не могло бы разрастись так широко и приобрести такую огромную славу, если бы не вело постоянных, непрерывно следовавших одна за другою войн? Нечего сказать, уважительная причина! Зачем же государству, чтобы стать великим, не иметь покоя? Разве в том, что касается тела человеческого, не лучше иметь средний рост в придачу к здоровью, чем достигнуть каких-либо гигантских размеров посредством постоянных мучений, и по достижении не успокоиться, а подвергаться тем большим бедствиям, чем громаднее будут члены?»

Но оборонительная война вызывает его сочувствие: «римляне имели достаточное оправдание в том, что, когда на них нагло нападали враги, их вынуждала сопротивляться не жадность к славе, а необходимость охраны собственного благосостояния и свободы» (О граде Божием, 3,10). Подробнее список поводом к войне он дает толкованиях на Пятикнижие Моисеово: справедлива война оборонительная, а также предпринятая, чтобы покарать злодеев, война ради восстановления и защиты частных прав, нарушенных или находящихся под угрозой (На Пятикнижие, 6, 10).

Всё. Список казус белли можно уже не расширять. Он и так уже беспределен. Тут уже есть и превентивные войны, и «ответные». Любую войну можно представить в пропаганде как «а они первые начали» и «мы возвращаем потерянное».

Но надо же тогда объяснить прекрасные слова того же Августина, вынесенные в эпиграф этой главы: Sed majoris est gloriæ ipsa bella verbo occidere quam homines ferro, et acquirere vel obtinere pacem pace, non bello («Больше доблести в том, чтобы словами убивать войны, чем железом — людей») (Письмо CCXXIX. К Дарию, 2).

Их контекст таков:

В 427 году наместник (комит) Африки Бонифаций отложился от Рима.

О нем очень высоко отзывался Прокопий Кесарийский: «Было два римских полководца, Аэций и Бонифаций, оба исключительной доблести и по опытности в военном деле не уступавшие никому из своих современников. Хотя они не имели согласия в том, как вести государственные дела, оба они были одарены таким величием духа и такими выдающимися качествами, что если бы кто назвал того или другого „последним из римлян“, он бы не ошибся. Ибо вся римская доблесть оказалась сокрытой в этих мужах» (Война с вандалами. 1.3.14).

Императрица Галла Плацидия, правящая от имени своего 9-летнего сына Валентиниана, посылает армию через море. В 428 году эта армия захватывает Гиппон. Епископ этого города — Августин. Понятно, что он принимает сторону Рима, а не Бонифация.

Августин уже старец (он умрет меньше, чем через три года). Бонифаций в юности был его учеником. Поэтому Августин пишет (Письмо CCXX) откровенно. Впрочем, более всего Августин порицает Бонифация за его второй брак, вдобавок на арианке…

Но напоминания о прежних разговорах про принятие монашества и обсуждение текущего брачного статуса наместника (тут великий философ согласен лишь на развод) нужны для незаметного перехода к политике: «люди должны приписывать своим грехам великие бедствия, от которых страдает Африка». Перекинув такой мостик между темами частными и публичными, Августин призывает Бонифация к христианскому смирению и прекращению вражды с Римом.

В 429 году некий Дарий, офицер на службе у императрицы Галлы Плацидии, посылается на переговоры с Бонифацием. Ему удалось заключить перемирие с вандалами, с чем Августин поздравляет его в том письме, откуда взята фраза для эпиграфа к этой главке.

Уже после смерти Августина, в 432 году, вандалы (ариане) побивают Бонифация, и он с остатками войска эвакуируется в Италию, где между ним и Аэцием разгорелась настоящая война (ingens bellum). Видимо, в одном из сражений Бонифаций был смертельно ранен.

Так что миссию Дария всё же нельзя назвать успешной. А полностью письмо Августина к нему таково:

«Ты имеешь радость вновь открыть для себя, и мы вместе с тобой, как в зеркале, открываем этот внутренний облик себя в том месте Евангелия, где Тот, Кто есть Истина, сказал: „Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими“.

Военные люди имеют свое величие и свою славу, и не только те, которые наиболее отважны, но и, что поистине более достохвально, те, которые в бою показывают себя наиболее верными своему долгу: под защитой и с помощью Бога они усмиряют врага своим трудом и своим мужеством, и своими победоносными усилиями дают мир республике и провинциям.

Но славнее убивать войну словом, чем убивать людей железом, и побеждать и добиваться мира миром, чем войной.

Воюющие, если они добры, несомненно, стремятся к миру, но они добиваются его, проливая кровь; ты же послан для того, чтобы не проливать ничьей крови: поэтому тебе выпала привилегия предотвратить то бедствие, которое другие вынуждены порождать.

Поэтому, мой заслуженно прославленный и дражайший сын во Христе, радуйся этому необычайно великому благословению, которое тебе даровано, и наслаждайся им в Боге, Которому ты обязан тем, что ты есть, и тем, что ты взялся за выполнение такой работы. Пусть Бог „укрепит то, что Он совершил для нас через вас“» (Письмо CCXXIX. К Дарию).

Взятая в отдельности и вынесенная мною в эпиграф фраза прекрасна и афористична. И даже может быть манифестом пацифизма.

Но она сказана Августином, который ранее уже призывал императорские армии для уничтожения раскольников-донатистов. И в целом это его письмо никак не осуждает ратные труды и подвиги.

Так что перед нами интересный памятник «переходного возраста» в жизни имперской Церкви: отдельные слова еще остаются миролюбивыми, но риторический мейнстрим уже оправдывает и освящает войны.

Юноше Бонифацию в порядке частной беседы Августин говорил: «Я не хотел бы, чтобы ты был в числе тех злых и нечестивых людей, которых Бог использует для того, чтобы поражать тех, кого хочет, болью». Но позже и официально он же восхваляет профессионального военного Дария и, несомненно, считает, что и этого доброго человека «Бог использует для того, чтобы поражать тех, кого хочет, болью».

Августин Иппонский вместе со своим учителем св. Амвросием Медиоланским создали христианскую теорию «справедливой войны», чем богословски покончили с раннехристианским пацифизмом.

«Мужество, которое на войне спасает родину от варваров или в мирное время защищает слабых либо товарищей своих от разбойников, преисполнено справедливости» (Амвросий. Об обязанностях 1, 129). «Мужество без справедливости давало бы повод к несправедливости. Чем кто-либо сильнее, тем скорее он готов угнетать более слабого, поэтому в военных делах считается необходимым решить, справедлива война или нет. Давид начинал войну, если только на него нападали» (1, 176–177). Повод обнажить меч Амвросий видит в защите ближнего: «Не отразивший опасность от товарища, хотя и мог, столь же виновен, как и тот, кто наносит ее. Святой Моисей именно так впервые проявил свое воинское мужество: когда он увидел египтянина, обижающего еврея, он вступился, поразил египтянина и зарыл его в песке. Соломон говорил: Спаси ведомого на смерть (Притч. 24:11)» (1, 179).

Августин полагал, что христианские воины должны были воевать даже по приказу Юлиана Отступника, а также любого неправедного, но законного правителя:

«…если праведный человек служит воином под началом безбожного правителя, он должен верно сражаться под его началом для сохранения мира в государстве. Так должно быть независимо от того, соответствуют ли приказы божественным заповедям или нет».

Эти слова о «справедливой войне» были включены в «Декрет Грациана», западный сборник канонов XII века.

Отголоски былого пацифизма порой мелькали.

Удалось отстоять лишь свободу клира от военной службы. Скорее всего именно в IV веке складываются т. н. «апостольские правила». 83-е среди них запрещает священнику обучаться и обучать военному делу:

«Епископ, или пресвитер, или диакон, который упражняется в воинском деле, и хочет удержати и то, и другое, то есть римское начальство и священническую должность, да будет извержен из священного чина. Ибо кесарю кесарево, и Божие Богу».

В 400 г. Толедский собор заявил, что «если кто-нибудь после крещения участвовал в войне и носил хламиду или портупею и даже не совершил более тяжких поступков, то, став клириком, он не получит чина дьякона».

С неодобрением св. Василий Великий писал, что «дело доходит уже до крайности, особливо теперь, когда многие, боясь набора в военную службу, приписываются в церковнослужители» (Письмо 50. К хорепископам).

15 февраля 404 года, почти сто лет спустя после обращения императора Константина св. Римский папа Иннокентий запретил принимать в клир людей, которые после крещения служили в армии.

В той же первой половине пятого века преп. Исидор Пелусиот не стеснялся в выражениях: «Иные сказывают, будто бы до того ты обезумел и расстроился в рассудке, что этому отроку, которому Бог дал способность всему обучаться, намереваешься дать в руки оружие и определить его в военную службу, невысоко ценимую, даже презираемую и делающую людей игрушкою смерти. Поэтому, если не вовсе поврежден у тебя рассудок, оставь безрассудное намерение: не гаси светильника, который о том старается, чтобы возгореться на славу; дозволь человеку разумному продолжать занятие науками. А эту честь, или, лучше сказать, это наказание, побереги для других, каких-нибудь бродяг, которым прилично невежество толпы» (Письмо 390. Кинтиниану).

Но это всего лишь частное письмо по частному случаю. А в принципе преп. Исидор Пелусиот уже разделяет восхищение военными героями: «На войнах, когда весьма немногие, сражаясь за отечество, вступают в борьбу с многими, тогда люди умные и не требуют, чтобы они победили, но дивятся, если не падут они бесславно, а если причинят противникам больше вреда, нежели можно было предполагать, ставят их в один ряд с героями. Ибо первое признают мужественным, а второе даже вышеестественным. И поскольку последнее выше возможности, то удостаивают его почестей, как нечто блистательное и славное, но не оставляют без внимания и первого, так как и те побеждены, будучи осилены множеством, но не превосходством в мужестве» (Письмо 295. Грамматику Нилу). (Впрочем, это восхищение ограничено: «…мы, очами веры ясно прозирающие в жизнь будущую, по справедливости пренебрегаем и войнами нашими, и победными памятниками, и прославлением, как прекращающимся вместе с настоящею жизнью»).

Исидор осуждает лишь гражданские войны и приветствует внешние:

«Не во всяком случае победа — прекрасное дело; но, если предмет хорош и благороден, то она доблестна, а если предмет гнусен и дурен, то и победа — дело весьма худое. Например (приведу в доказательство то, что уважают язычники), война с иноплеменниками почитается и законною, и необходимою, а война с единоплеменниками беззаконна, и обративший их в бегство не получает похвал» (Письмо 194. Антиоху).

С 416 года, согласно декрету императора Феодосия, в армии могут служить только христиане (Кодекс Феодосия. 16, 10, 21). А самому Феодосию уже послушен сам Бог!

Вот рассказ церковного историка об этом: в 394 году Феодосий ведет битву против узурпатора Евгения. Поначалу бой складывается для него неудачно:

«Царь пришел в величайшее смущение, упал на колени, призывая Бога на помощь, — и молитва его не была отвергнута. Поднялся сильный ветер и стрелы, пускаемые воинами Евгения, обращал на них самих, а стрелам противников их придавал бо́льшую стремительность. Столь могущественна была молитва царя!» (Сократ Схоластик. История. 5, 25).

Переворот проявился и в том, что воины, принявшие мученическую смерть за отказ служить в армии, стали считаться ее покровителями. Появляется легенда о мученике Меркурии, который явился с неба и копьем убил императора Юлиана Отступника…

Красивая испанская легенда прикрывает этот переход от древних канонов к текущей практике, призывая в армию не рядового мученика Меркурия, а лично брата Господня — апостола Иакова.

Это легенда про крест святого Иакова (Cruz de Santiago) — красный крест на белом фоне с тремя концами по форме флёр-де-лис и нижним в виде лезвия меча. Этот красный меч корреспондировался с девизом рыцарей Реконкисты — Rubet ensis sanguine Arabum («Ал мой клинок от крови арабов»).

Итак, идет одно из сражений Реконкисты (под Клавихо 23 мая 844 года): христианские войска астурийского короля Рамиро I сражаются с сарацинами (маврами) Абд ар-Рахмана II. И в ее разгар является апостол, крестивший Испанию — святой Иаков (Santiago). На белом коне и с мечом он врезается в ряды сарацин…

Но в 1064 году греческий (то есть неместный) епископ Остиан был шокирован историей об апостоле, что размахивал мечом. Он начал хулить тех, кто описал Иакова как вооруженного всадника, приговаривая: «Друзья, призывайте не рыцаря, а рыбаря!» (¡Amigos, no lo llaméis caballero sino pescador!).

Свою беседу епископ Остаин вел в ночь накануне взятия Коимбры (1064 год). И этой же ночью греку во сне явился сам Иаков, обутый в шпоры, одетый в сияющие одеяния и держащий в руках два ключа. Апостол сказал паломнику: «Остиан, не имей сомнений в моей рыцарственности, ибо должен ты знать, что я есмь кабальеро Господа моего Иисуса Христа, вспоможитель христианам в борьбе с маврами, и скажу тебе больше: этими ключами, что держу я в руке, завтра в воскресенье в третьем часу я открою городские врата Коимбры и предам ее королю Фернандо». Сказав это, святой вскочил на коня и умчался. Недоверчивый Остиан сообщил о небесном явлении церковным властям, а в третьем часу мавры Коимбры и в самом деле сдались после семилетней осады, позволив армии короля Фернандо I Великого вступить в город.

Эту легенду Дон Кихот рассказывал своему Санчо Пансо:

«…великому этому рыцарю багряного креста Господь повелел быть покровителем и заступником Испании, особливо в годину тех ожесточенных боев, какие вели испанцы с маврами, вот почему, когда испанцам предстоит сражение, они обращаются к этому святому как к своему защитнику и призывают его имя, и многие сами видели его в бою, видели, как он сокрушал, попирал, уничтожал и истреблял полчища агарян — в доказательство я мог бы привести немало примеров, почерпнутых из правдивых испанских хроник».

Какая-то глубокая и мало кем замечаемая шизофрения с той поры появилась в нашей церковной жизни:

С одной стороны, наши священники литургически чтят памяти воинов-мучеников, отказавшихся от воинской службы.

С другой — те же священники чуть ли не вместе с военкомами ходят по квартирам, разыскивая и зазывая призывников. Широк человек, слишком широк. Евангелие и нормы ранней Церкви слишком жмут нашим митрофорным замполитам.

А слова Христа: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя» проповедники стали подавать как девиз армейской службы, подходящий для любого язычника-самурая (подробнее об этом — в главе 8 «Точно ли солдатская любовь самая большая?»).

Ну, а после того, как великий Григорий Богослов сказал «хорошо вести войну», осталось совсем немного пройти до священных войн.

Отправить