Глава 6
Канон об отлучении ветеранов

Около 375 года святой Василий Великий в частных письмах дает советы своим корреспондентам, не зная, что эти рекомендации будут объявлены «канонами». Но собранные вместе его ответы предлагают довольно сложный взгляд на вопрос об отношении к убийцам.

Канон Василия Великого на эту тему состоит из трех положений:

«1. Разбойников взаимно поражающие, если не суть в церковном служении, да будут отлучаемы от причастия Святых Тайн; если же клирики — да низложатся со своего степени. Ибо сказано: всякий, взявший меч, мечом погибнет (Мф. 26:52) (3–е каноническое послание св. Василия Великого, Правило 55).

2. Совершенно также вольное, и в сем никакому сомнению не подлежащее, есть то, что делается разбойниками и в неприятельских нашествиях, ибо разбойники убивают ради денег, избегая обличения в злодеянии, а находящиеся на войне идут на поражение противника, с явным намерением: не устрашить, и не вразумить, но истребить оных (Первое каноническое послание св. Василия св. Амфилохию Иконийскому, Правило 8).

3. Убиение на брани отцы наши не вменяли за убийство, извиняя, как мнится мне, поборников целомудрия и благочестия. Но, может быть, добро было бы советовать, чтобы они, как имеющие нечистые руки, три года удержались от приобщения только Святых Тайн (Первое каноническое послание. Правило 13)».

Как видно, св. Василий уже знал, что поколением раньше «отцы наши», а именно св. Афанасий Великий, отличали убийство на войне от бытового убийства или разбоя: «Убиение на брани отцы наши не вменяли за убийство, извиняя, как мнится мне, поборников целомудрия и благочестия» (Афанасий. Письмо Амуну монаху).

Но всё же солдат он считает подвидом убийц.

Также он полагал, что даже кровь, пролитая на войне, оскверняет человека («нечистые руки»). И потому ветеран требует «очищения» — епитимьи в виде трехлетнего отлучения от причастия.

Так считал и преп. Исидор Пелусиот:

«Если убийство в другом случае непозволительно, но война не есть дело ненавистное, то почему, спрашивал ты, Моисей возвратившихся с войны отсылал за стан, чтобы они очистились (Числ. 31:19)? Посему отвечаю: хотя умерщвление неприятелей на войнах кажется делом законным и победителям воздвигаются памятники, возвещающие их заслуги, однако же, если рассмотреть тесное сродство между всеми людьми, то и оно не невинно. Потому Моисей предписал и тому, кто убил человека на войне, очищения и кропления» (Письмо 102. Грамматику Офелию).

Применялось ли это правило Василия Великого в жизни? В византийской жизни таких следов и свидетельств нет…

В IX веке преп. Феодор Студит пробовал восстановить епитимью воинам — но патриархи его уже не слушали. И в XII веке знаток и толкователь церковных канонов Зонара итожит: «Итак, я думаю, что это предложение Василия никогда не действовало» (Толкование на 13–е правило Василия Великого).

Возможно, в русской практике оно дало отголосок в том, что князья принимали монашество перед смертью. Ведь их войны были почти ежегодными, а причастие перед смертью считалось необходимым. Как совместить запрет и потребность? — Сменить имя и биографию. Причастие, которое нельзя было дать князю Александру, можно дать иноку Алексею…

Хотя на Западе в раннем средневековье правило духовного карантина для демобилизованных всё же порой применялось. Большинство западных покаянных книг за убийство врага в открытом бою предусматривает 40 дней покаяния:

Кентерберийский епископ Теодор в конце VII века в письме священнику Эоде рекомендовал:

«Кто убил человека по приказу своего сеньора, тот не должен посещать церковь в течение сорока дней, а свершившему убийство на войне должно сорок дней каяться». В англосаксонском пенитенциалии той же эпохи находим схожие слова: «Если король выводит армию против восставших или бунтовщиков и ведет войну в защиту королевства и христианской справедливости, то на совершившего в этих условиях убийство не падет тяжкий грех; но по причине пролития крови пусть тот не посещает сорок дней церковь и постится несколько недель, и когда смиренный и примиренный будет принят епископом, то пусть получит причастие через сорок дней».

Такое же наказание — за убийство при самозащите: «Если на земли нападут язычники, грабя церкви и вызывая христианский народ на войну, то учинивший убийство не совершает тяжкого греха, и пусть он только не посещает церковь в течение семи, четырнадцати или сорока дней, а затем, очистившись, получит допуск в церковь».

Согласно пенитенциалию Беды, солдат, убивший во время войны, должен соблюсти сорокадневный пост. Такое же покаяние и на тот же срок находим в двух более поздних пенитенциалиях: Paenitentiale Vallicellanum primum (вторая половина VIII в.), и в Paenitentiale Vallicellanum secundum (конец X в.), но в последнем уточняется, что поститься нужно «на хлебе и воде» (in pane et aqua). Пенитенциалий Арундела (конец X в.) возвращается к трем годам покаяния, предусмотренным св. Василием для тех, «кто убил врага за свободу отчизны». Фульберт Шартрский в начале XI в. требует только одного года.

Однако:

«Вступление германцев в христианскую историю создало совершенно новую ситуацию. Война была образом жизни германских народов. Для них война сама по себе была формой морали, более высоким типом жизни, чем мир».

С другой стороны, феодальные армии формировались в значительной степени добровольно: рыцарь мог выбрать, кому отдать своей меч, и поэтому нередко он мог сам решать, на какаую войну ему идти в новом сезоне. Поэтому Бурхард Вормсский в начале XI в. в трактате «Исправитель или лекарь» (Corrector sive inedicus) предлагает исповедникам задавать кающимся вопросы:

«Убил ли ты по приказу законного государя, ведшего войну за восстановление мира? Убил ли ты тирана, который старался нарушить мир? Если да, то ты будешь соблюдать три поста в предписанные дни. Но если убил не по приказу законного государя, то необходимо совершить покаяние, как за своевольное убийство».

Еще одна причина разного интереса двух половин Римской Империи к вопросу личной ответственности воинов, возможно, в том, что большинство войн в Европе шло между самими христианами (в том числе с уже крещеными варварами), в то время как Восточная Империя по прежнему воевала или с языческой Персией, или с теми некрещеными ордами, что прорывались из евразийской глубинки за Дунай.

В современной РПЦ этот канон не исполняется.

А ведь порой даже атеистам была понятна правда того древнего и преданного канона св. Василия.

В 1944 году 20–летний Николай Панченко прямо на фронте написал «Балладу о расстрелянном сердце»:

Я сотни верст войной протопал.
С винтовкой пил.
С винтовкой спал,
Спущу курок — и пуля в штопор,
и кто-то замертво упал.

А я тряхну кудрявым чубом.
Иду, подковками звеня.
И так владею этим чудом,
что нет управы на меня.
Лежат фашисты в поле чистом,
торчат крестами на восток.
Иду на запад — по фашистам,
как танк — железен и жесток.

На них кресты
и тень Христа,
на мне — ни бога, ни креста:
— Убей его! —
И убиваю,
хожу, подковками звеня.
Я знаю: сердцем убываю.
Нет вовсе сердца у меня.

А пули дулом сердца ищут.
А пули-дуры свищут, свищут.
А сердца нет,
приказ — во мне:
не надо сердца на войне.

Ах, где найду его потом я,
исполнив воинский обет?
В моих подсумках и котомках
для сердца места даже нет.

Куплю плацкарт
и скорым — к маме,
к какой-нибудь несчастной Мане,
вдове, обманутой жене:
— Подайте сердца,
Мне хоть малость? —
ударюсь лбом.
Но скажут мне:
— Ищи в полях, под Стрием, в Истре,
на польских шляхах рой песок:
не свист свинца — в свой каждый выстрел
ты сердца вкладывал кусок.
Ты растерял его, солдат.
Ты расстрелял его, солдат.

И так владел ты этим чудом,
что выжил там, где гибла рать.
Я долго-долго буду чуждым
ходить и сердце собирать.

— Подайте сердца инвалиду!
Я землю спас, отвел беду. —
Я с просьбой этой, как с молитвой,
живым распятием иду.

— Подайте сердца! — стукну в сенцы.
— Подайте сердца! — крикну в дверь,
— Поймите! Человек без сердца —
куда страшней, чем с сердцем зверь.

Меня Мосторг переоденет.
И где-то денег даст кассир.
Большой и загнанный, как демон,
без дела и в избытке сил,
я буду кем-то успокоен:
— Какой уж есть, таким живи. —
И будет много шатких коек
скрипеть под шаткостью любви.
И где-нибудь, в чужой квартире,
мне скажут:
— Милый, нет чудес:
в скупом послевоенном мире
всем сердца выдано в обрез.

А с началом СВО нам напомнили, что:

«Священнослужитель призван настроить воина на добросовестное выполнение своего долга, ободрить его, вдохновить на ратное дело. Заповедь „не убий“ не относится к воинству и военной обстановке. Воины не отлучаются от Причастия».

Думать не надо. Совесть надо оставить в военкомате вместе с паспортом.

Странно, что российская пропаганда, вроде бы так любящая труды Ивана Ильина, тем не менее прошла мимо главной его книги — «О сопротивлении злу силою».

А там всё же прописана много более полная композиция тезисов: 1. Война это зло. 2. Убийство на войне это грех. 3. Но иногда надо идти на «духовный компромисс» и выбирать меньшее зло, чтобы избежать большего. 4. Зло, совершенное на войне даже с благой целью, остается злом и его не надо героизировать.

Цитирую финальные страницы книги Ильина:

«…голос совести необходим каждому из людей, но правителю и воину — больше, чем кому бы то ни было. И притом именно потому, что основное дело их жизни заставляет их как бы отодвигать на второй план заботу об их личной праведности. Дело воина требует не только преданности, чувства чести, самообладания и храбрости, но еще и способности к убийству, к военному коварству и беспощадности. Плохо, если у правителя и у воина не окажется необходимых им отрицательных свойств, но гораздо хуже, если в их душах исчезнут необходимые положительные качества, если начнется идеализация отрицательных свойств и их господство, если они начнут принимать дурное за хорошее, культивировать исключительно дурное и строить на нем всю свою деятельность. Правитель или воин с заглушенной или извращенной совестью не нужны никому — ни делу, ни людям, ни Богу; это уже не правитель, а тиранствующий злодей; это не воин — а мародер и разбойник.

Невозможно человеку жить на земле и строить дело Божие, не приемля духовного компромисса, но именно духовный компромисс требует религиозного и нравственного очищения.

Человек, отвечающий силой и мечом на агрессивность злодея, не может не выйти из духовного равновесия и нравственной плеромы — и в этом злу всегда обеспечена некоторая видимость внутренней, душевно-духовной „победы“; в этом смысле зло всегда „имеет успех“. Именно процесс очищения, следующий за подвигом неправедности, отнимает у зла последнюю видимость успеха и победы.

Очищение души не менее необходимо и после выхода из борьбы. И прежде всего для того, чтобы обезвредить и погасить в себе всевозможные следы незаметно проникшей заразы: все эти душевные осадки, отпечатки, отзвуки ведшейся борьбы, начиная от вспыхивавшей кровожадности, ненависти, зложелательства и кончая неизжитыми зарядами интриги и коварства. Все эти остатки, не освещенные и не обезвреженные, оседают в душе, как клочья злого тумана по ущельям и расселинам, и незаметно отравляют чувство, волю и мысль человека. Они имеют свойство ассимилироваться душевной атмосфере, и если эта ассимиляция происходит, то они, естественно, сливаются с собственными дурными влечениями человека, питаются ими, подкрепляют их со своей стороны и сильно затрудняют духу ведение надлежащей борьбы с ними.

Но больше всего очищение души необходимо для того, чтобы избавить душу от возможного очерствения и ожесточения, связанного с восприятием зла».

А если участие солдата в войне — это «восприятие зла» через «вспыхивавшую кровожадность, ненависть, зложелательство», то как можно, памятуя слова «в чем застану, в том и сужу», заранее и всем выдать «пропуск в рай»?

Вот человек бросился в огонь, чтобы спасти ребенка. Он молодец, совершил подвиг. Но огню нет дела до его мотивов — и потому он всё равно получил ожоги и отравление ядовитыми газами, а потому нуждается в последующем и, возможно, долгом и болезненном лечении. Забытое правило Василия Великого говорит о необходимости такого лечения и для души ветерана, побывавшего в страстном пламени боя. Это не суд над солдатом и не осуждение его, а просто диагноз.

Но для всех — и для самого ветерана, и для страны — опасен отказ от психической и нравственной диагностики как отдельного солдата, так и всего общества, доведённого военной обстановкой и пропагандой до кризиса, а также попытка закрыть эту тематику бронелистом с надписью: «Война — это путь в рай».

Заодно замечу, что в военных церковных речах патриарха Кирилла напрочь исчез тезис, традиционный для этого жанра: «Война — это беда, которую Бог наслал на нас за наши грехи».

Отправить