Японская война: крестовый поход на язычников

Между Балканской и Японской войнами прозвучало слово поручика Льва Толстого, участника Кавказской и Крымской войн:

«…Зазвонят в колокола, оденутся в золотые мешки долговолосые люди и начнут молиться за убийство. И начнется опять старое, давно известное, ужасное дело. Засуетятся разжигающие людей под видом патриотизма и ненависти к убийству газетчики, радуясь тому, что получат двойной доход. Засуетятся радостно заводчики, купцы, поставщики военных припасов, ожидая двойных барышей. Засуетятся всякого рода чиновники, предвидя возможность украсть больше, чем они крадут обыкновенно. Засуетятся военные начальства, получающие двойное жалованье и рационы и надеющиеся получить за убийство людей различные высокоценимые ими побрякушки — ленты, кресты, галуны, звезды. Засуетятся праздные господа и дамы, вперед записываясь в Красный Крест, готовясь перевязывать тех, которых будут убивать их же мужья и братья, и воображая, что они делают этим самое христианское дело. И, заглушая в своей душе отчаяние песнями, развратом и водкой, побредут оторванные от мирного труда, от своих жен, матерей, детей — люди, сотни тысяч простых, добрых людей с орудиями убийства в руках туда, куда их погонят. Будут ходить, зябнуть, голодать, болеть, умирать от болезней, и, наконец, придут к тому месту, где их начнут убивать тысячами, и они будут убивать тысячами, сами на зная зачем, людей, которых они никогда не видали, которые им ничего не сделали и не могут сделать дурного. И когда наберется столько больных, раненых и убитых, что некому будет уже подбирать их, и когда воздух уже так заразится этим гниющим пушечным мясом, что неприятно сделается даже и начальству, тогда остановятся на время, кое-как подберут раненых, свезут, свалят кучами куда попало больных, а убитых зароют, посыпав их известкой, и опять поведут всю толпу обманутых еще дальше, и будут водить их так до тех пор, пока это не надоест тем, которые затеяли всё это, или пока те, которым это было нужно, не получат всего того, что им было нужно. И опять одичают, остервенеют, озвереют люди, и уменьшится в мире любовь, и наступившее уже охристианение человечества отодвинется опять на десятки, сотни лет. И опять те люди, которым это выгодно, с уверенностью станут говорить, что если была война, то это значит то, что она необходима, и опять станут готовить этому будущие поколения, с детства развращая их» (Христианство и патриотизм; 1893–1894 гг.).

Он не был услышан и понят лицами, принимающими решения, в том числе и теми «долговолосыми людьми», что оденутся в золотые мешки».

Они ему пояснили:

«Война в мире грешных существ самим фактом своего существования свидетельствует о том, что в этом мире осталось нечто способное возстать и вооружиться во имя чего-то высшего. Не было бы войны — значит, в людях погибло все, что для них должно было бы составлять самое дорогое и святое, что в них как будто истребилась память о чести, о достоинстве своего существа, о заповедях Божиих и т. п. Значит, не звериная злоба, не животная ненасытность породила войну в роде человеческом, а она есть действие определения, положенного правосудием Божиим в наказание искусителю. В этом первоначальном своем назначении война должна быть действием, направленным к тому, чтобы наказать противника и сокрушением его положить предел злу, им распространяемому. В этом своем смысле война могла быть не чем иным, как действием священным, ибо являлась выполнением правосудия Божия — действием благородным, ибо направлялась бы к целям возвышенным, действием благочестным, ибо свидетельствовала о сохранении в душе человека уважения ко всему святому и возвышенному, попираемому иногда злонамеренными людьми».

Времена всё же менялись. И в своих последних войнах ХХ века Российская империя устами царя уже не подчеркивала религиозный характер открываемого кровопролития.

Но церковь оставалась государственной, продолжала жить в статусе «ведомства православного вероисповедания». И она по-прежнему была главным официальным «инфлюенсором» на общественное мнение, медиатором между дворцом и народом. Поэтому голос церковного официоза был голосом государственной пропаганды, то есть: именно церковь ясно, доступно и массово выражала то, каким государство желало быть видимым в глазах своих подданных.

Еще до начала Русско-японской войны первенствующий архиерей Русской церкви митрополит Петербургский Антоний сказал императору:

«…и теперь язычники мятутся и готовы напасть на достояние Божие, на Русь святую, на православный русский народ. Русь святая спокойно, радостно и светло воспевает ангельскую песнь мира, несмотря на неистовые воинские клики язычников».

То есть между «нами» и «ими» граница проводится чисто религиозная.

Подчеркивание именно религиозного различия сторон стало лейтмотивом церковной проповеди.

В 1905 году в послании Синода по поводу Кровавого воскресенья была сказано: «Россия ведет с язычниками кровопролитную войну за свое историческое призвание насадительницы христианского просвещения на Дальнем Востоке».

Окружной училищный совет в Тифлисе с благословения экзарха Грузии указал наблюдателям, заведующим и учащим в церковных школах, что надлежит разъяснять детям, что:

«наступившая война для Poccии есть война правая и священная <…> Правая она потому, что Россия не искала войны, но всячески избегала ея, делала всевозможные уступки. Священная эта война потому, что здесь мы видим не простую вражду двух народов, а великую борьбу xpucтианствa с язычеством. Вместе с победой Poccии над Японией Господь готовит победу христианства; сотни миллионов язычников в Азии увидят силу Креста и уверуют».

Иоанн, епископ Пермский ликовал:

«Итак, война! Со знамением креста среди язычников водрузить евангельский мир призвана ты, святая Русь! Тебе Россия, Бог судил среди язычников кровию своею явить величие Бога христианского и что нет иного бога, кроме Бога христианского. Благословит же Бог наш, научая руце наши на ополчение и персты наши на брань, то есть на войну».

Платон, епископ Чигиринский (то есть викарий Киевской губернии) также крестовопоходствовал:

«Христианство, распространяясь, мирно завоевало себе положение в мире, пока не подошло к ныне языческой Японии. Враг рода человеческого силами японцев старается отстоять теперь свою главную стоянку на земле и напрягает все усилия, чтобы затушить на востоке свет Христовой веры Бог не оставит нас в этой борьбе, ибо это дело и наше и Его. Бог за нас!».

Никанор, епископ Гродненский прозревал суть событий и был одержим духом времени:

«Итак, тебе, миролюбивая Россия, Бог судил среди незнающих истинного Бога язычников костями и кровью своей явить великого Бога христианского, и доказать, что нет иного бога, кроме Бога христианского. И, несомненно, настанет время, когда великая и малая, белая и черная Русь будет и желтая, ибо, как пророчески указует один из российских святителей, границы Poссии должны быть естественно столь же великими, как она сама — моря Белое и Черное, Восточное и Западное и Ледовитый Океан со всеми островами и неизвестными границами Севера, далекими для других и близкими нам, северянам».

Священники более низкого ранга тоже несли эту весть в народ:

«Подай же нам, Господи, единодушное желание, твердость и силу и помоги нам довести до победоносного конца настоящую войну, дабы чрез упрочение на дальнем востоке мира и низложение языческой гордыни вера наша православная разсеяла языческую тьму восточных народов».

«Чуждый искры Божией и христианского просвещения, погрязший в тьме идолопоклонства азиатский народ задумал нанести нам вред. Бог избрал Россию для посрамления языческой гордыни». «Там, где-то вдали от нас, на крайнем востоке есть страна, именуемая Японией. Страна эта не большая, занимает несколько островов, она только в последнее, недавнее, время стала заявлять о своем существовании. Жители этой страны — язычники».

Ну, а если главное в противнике то, что он не разделяет нашу христианскую веру, значит, он должен быть возведен (низведен) в ранг врага Самого Христа.

Церковная пресса азартно подначивала:

«Мрачная злоба, которую язычество питало во все времена ко Кресту, побудила врагов, предательски подкравшись по покровом ночи, направить удар против мирно стоявшей русской боевой силы. Итак, здесь борьба двух мировых идей, двух миросозерцаний, противоположенных друг другу — язычества и христианства».

Тогдашний главный российский златоуст — прот. Иоанн Восторгов пророчествовал:

«Станет наша родина на высоте своего великого, Богом указанного призвания, водрузит Русь святая Крест Господень над языческим знаменем восходящего солнца, как некогда водрузил его народ наш над мусульманским полумесяцем. Аминь».

«Боятся они святой Руси: знают, что она везде и всегда стоит за правду! А пуще всего ненавидят они Христа, нашего Спасителя, и честной Крест Его, и вот почему ополчились теперь язычники со всею злобою на крещеное царство наше»

«Есть, возлюбленные, есть целые народы, несущие во главе с царями своими дело апостольское, есть народы, как бы особенно избранные для того, чтобы свидетельствовать язычникам о Христе. Вы сами узнаете этот народ: это — святая Русь. Испокон веков несла она Крест и проповедывала евангелие и на далеком Севере, и в равнинах Европы, и в глубине Азии; испокон веков отстаивала она Крест Господень от нападения врагов, и только Господь Единый ведает. Россия ведет войну в защиту Креста, во свидетельство языком — до последних земли. И молим мы: да благословит Господь оружие Крестоносного Императора нашего, день рождения Которого мы ныне празднуем. Вниди, Господи, в воскликновении и в гласе трубном, пройди пред лицом воинства нашего! И как в дни былые Ты дал нам хребет нечестивых супостатов и даровал нам водрузить Крест над мусульманским полумесяцем, так и ныне сподоби Русь святую вознести сияющий Крест Твой и над гордым языческим знаменем Восходящего Солнца! Аминь».

А так, конечно, православных крестоносцев не было…

Еще один и самый странный сквозной лейтмотив военных проповедей тех лет — мы защищаем нашу веру («За веру, царя…»).

В 1905 году в послании Синода по поводу Кровавого воскресенья было сказано, что в текущей войне все обязаны «единодушно встать на защиту Веры, Царя и Отечества».

Св. Макарий (Невский), епископ Томский 15 апреля 1904 г. обратился к воинам, отправляющимся на поле брани:

«Христолюбивые воины! Вы идете на поле брани, чтобы победить врага или умереть за други своя. Вас призывает Царь-Отец, вас посылает мать родная — Русь, вас благословляет Св. Церковь. Идите с Богом на предлежащий вам подвиг бранный. Славно — победить врага; но славно — и положить душу свою за веру, Царя и за Отечество… Кровь воина, пролитая на брани, — кровь мученическая. Воин, проливающий кровь свою во время брани, приносит в жертву Богу кровь свою».

Прот. Иоанн Восторгов:

«Сколько крови пролила Русь святая в защиту веры! И теперь такая точно война ведется Россией на Дальнем Востоке. Полчища язычников, за которыми дремлют, но готовы пробудиться новые необозримые их миллионы, устремилась на православную Россию». «Туда на Дальний Восток теперь отправляетесь вы, братья, грудью постоять за Крест и веру православную. Армия не осталась в стороне от завязавшейся борьбы христианства и язычества, и вы, братья, в числе первых ее представителей, идете на правую брань. Идите и помните, что вы защищаете Христа Спасителя и Его Церковь святую, она — мать ваша!»

Какую угрозу «русской вере» несла та далекая колониальная война? Чем именно и как японцы в Корее и в еще более далеком китайском Порт-Артуре могли угрожать православной вере (равно как и петербургскому царю, и Отечеству), пылкие ораторы не объяснили.

Вот рассказ иеромонаха Алексея (Оконешникова), который служил на крейсере «Рюрик», погибшем 1 августа 1904 г. Иеромонах был вытащен японцами из воды и взят в плен.

«Представились японскому начальству. Я по-японски не знал ни одного слова, кроме слова — бонза — духовное лицо или ученый. По этому слову догадались, что я — лицо духовное, отвели мне каюту и дали матросский костюм. Только теперь я узнал, что я ранен и волосы мои были обожжены. Мне приказали взять ванну и сбрить волосы на голове, но я предпочел коротко остричься. Через несколько времени меня потребовали к командиру. Я явился, сделал ему поклон, но он не ответил и указал на портрет Микадо, требуя, чтобы сначала я поклонился ему. Пришлось подчиниться — в плену воля не своя. После этого командир стал изысканно приветлив, стал угощать папиросами, вином. На прощанье он подарил мне японской бумаги, которая впоследствии мне очень пригодилась. Дали мне и офицерский костюм. Вскоре мне сообщили, что один из наших раненых скончался и командир желает похоронить его по-нашему. Сначала совершили чин погребения японцы по-своему, затем начали отпевание мы… Потребовали к адмиралу. После известного приветствия он извинился за то, что держит меня вместе с пленными, на что я ответил, что я, напротив, ничего против этого не имею… Снова меня потребовали к адмиралу, и он сообщил мне, что я свободен и, если желаю, могу уехать, если же предпочитаю остаться, то это в моей власти. Я выразил желание уехать».

Если враг желает уничтожить веру другого народа, станет ли он так обращаться с его священниками? Я уж не говорю о том, что коренные японцы, воспитанники св. Николая Японского, служили капелланами в японской армии.

При этом японское правительство всячески старалось избегать того, чтобы война принимала религиозный характер: «Правительство строго следит, чтобы война не имела никакого религиозного оттенка, чтобы за православие, хотя его имя связано с Россией, никто из христиан не был преследуем». «Изредка кое-где чернь пытается беспокоить христиан, но по первому же сведению этого, местные власти принимают самые решительные меры по прекращению этого». «Японское правительство принимает все меры к тому, чтобы настоящая война не сочтена была за борьбу между язычеством и христианством и не имела никакого отношения к религии». «Городская дума города Сякая, состоящая из нехристан, сделала пожертвования из городских средств на постройку во дворах военнопленных трех часовен» для русских солдат».

С 1885 года Корея фактически оказалась под японским протекторатом. Когда по итогам японо-китайской войны и Симоносекского договора 1895 года Китай отказался от участия в контроле над Кореей, та стала всецело открытой для японского контроля. Корейский король Кочжон в эти годы вынужден был прятаться в русском посольстве.

В этих условиях в 1897 году Николай II подписал решение об учреждении миссии в Корее и о строительстве там первого православного храма. Реально миссия стала работать с 1900 года. При миссии была открыта школа для корейских мальчиков. Япония никак не препятствовала этой работе.

Корейская миссия была закрыта вместе с русским посольством лишь с началом Русско-японской войны. А в Японии и в годы войны православная церковь продолжала свою работу; священники получили свободный доступ в лагеря для русских пленных, епархия завозила для них почту и церковные книги.

Да, в XVIII веке и в начале XIX века японская внутренняя политика была весьма недружелюбна к христианам (прежде всего к католикам; православных там тогда не было). Но весь XX век и тени такой враждебности в ее государственной политике не мелькнуло.

«Случаев осквернения икон японцами в ходе войны не обнаружено. Даже напротив: заняв Порт-Артур, японцы поставили около церквей караул, чтобы пресечь возможность мародерства».

Так что уверения в том, будто японцам начала XX столетия был ненавистен Крест Христов, это злая клевета.

И вскоре ход событий и нужды пропаганды заставили признать, что японцы никак не угрожали русской вере и ее святыням:

«Ни мы не покушались на национальную душу японцев, ни японцы на нашу. Святое святых воюющих народов оставалось неприкосновенным. Вот почему, расходясь с кровавых полей, мы разстались благородными дуэлянтами, протянув друг другу руку».

И тем более характерен отклик на разгоравшуюся войну, исшедший из уст вроде бы ученика св. Николая Японского — Сергия Страгородского (будущего сталинского патриарха), который и сам некоторое время прожил в Японии.

«Враг, коварный и не умеющий щадить, гордый своим внешним успехом и холодный в жестокости, поднял дерзкую руку на родную нашу Святую Русь православную, хочет ее унизить и омрачить ее славу, хочет поколебать ее силу и влияние в мире. Там, на Дальнем Востоке, разгорелась теперь борьба между двумя силами, между верой Христовой и темной силой язычества. Ведь вместе с Россией на Востоке утверждается Крест Христов, вместе с ней побеждает Церковь Православная, вместе с русским влиянием Восток озаряется светом истины. Японец же хочет утвердить свое влияние, свою злую, языческую и чисто мирскую культуру, основанную на грубой силе, на хитрости и обмане, на богатстве и внешнем материальном успехе. Стремясь победить и унизить Россию, остановить ее могучее шествие на восток, японец хочет ограничить влияние христианства, хочет вместо веры поставить началом жизни народной свою грубую, безверную, мрачную силу. Сплотимся же, братья, воедино, забудем все различия, какие есть между нами, забудем наши домашние счеты и разделения, вспомним, что мы все дети одной матери, нашей Святой Руси, и что она теперь всех нас зовет на защиту ее исконного достояния, на защиту веры православной и своего мирового призвания. Будем усердно молить милостивого Бога, да пощадит Он нашу Святую Русь, да не даст врагу ее унизить, надругаться над ее верой, над ее славой и величием, да дарует Он Своему Кресту с новым блеском воссиять на языческом Востоке. Аминь».

С таким врагом Бог просто обязан сражаться лично и непосредственно.

Едва война началась, Синод повелел читать такую молитву:

«Защитниче правоверных, посли стрелы твоя, Господи, и смятение сотвори врагом нашим, блесни молниею и разжени я, посли руку Твою свыше и покори их, в руки верному Твоему воинству и Императору нашему предаждь, молим Ти ся услыши и помилуй».

И, конечно, Бог обязан вести Свою Священную войну руками Своего Христолюбивого воинства, о чем должны зримо напоминать многочисленные иконы, сопровождающие его.

На всем пути следования из Петербурга в Маньчжурию на каждом вокзале главнокомандующего Куропаткина благословляли и дарили ему иконы.

«А успехи японцев шли за успехами. Один за другим выбывали из строя наши броненосцы, в Корее японцы продвигались все дальше. Уехали на Дальний Восток Макаров и Куропаткин, увозя с собою горы поднесенных икон» (В. Вересаев. На японской войне. Гл. 1, Дома).

Солдатская частушка пропела:

Куропаткин генерал
Всё иконы собирал.
Не успел надеть сапог,
Тягу дал в Владивосток.

Строки правдивы. Когда Куропаткин направлялся на фронт, один вагон штабного поезда был увешан иконами.

О Куропаткине святой праведный Иоанн Кронштадтский писал так:

«Вождь нашего воинства А. Н. Куропаткин оставил все поднесенные ему иконы в плену у японцев-язычников (В том числе Икона „Торжество Пресвятой Богородицы“ Порт-Артурская „На двух мечах“), между тем как мирские вещи все захватил. Каково отношение к вере и святыне церковной! За то Господь не благословляет оружия нашего, и враги побеждают нас. За то мы стали в посмеяние и попрание всем врагам нашим».

На каждом крейсере была своя церковь. Корабельные храмы тоже были полны поднесенными иконами. И иконы тонули вместе с матросами и кораблями. Например, икона Дмитрия Солунского была поднесена крейсеру «Дмитрий Донской» еще в 1901 году, находилась в алтаре церкви крейсера и утонула вместе с ним. После завершения Цусимского сражения икону нашли японские рыбаки, которые отнеслись к находке благоговейно. Японские же военные моряки, узнав, какому крейсеру принадлежала икона, вызвались передать ее «самому доблестному экипажу российского флота». Это к вопросу о якобы ненависти японцев к христианству…

Но самая удивительная и чудесная история тех лет такова: Духовный собор Александро-Невской лавры послал в благословение от лавры миноносцу «Решительный» икону св. князя Александра Невского. Понятно, с «пожеланием да поможет им Господь Бог в борьбе с неверными». Судьба миноносца не была победоносной. 30 июля 1904 года уже разоруженный миноносец в нейтральном порту попытались захватить японские моряки, скрытно подошедшие на шлюпке. Русские моряки вступили в рукопашную схватку с ними, одновременно стараясь подготовить артиллерийские погреба к взрыву, но миноносец был захвачен. Во время схватки погибли двое матросов и четверо, включая командира, были ранены. У японцев погибли двое и ранено 11 человек. Миноносец был восстановлен японцами и переименован в «Акацуки» (яп. 暁 — «заря») (второй), после чего вошел в состав 1-го отряда эскадренных миноносцев под командованием лейтенанта Харада.

Где чудо, спросите? А вот оно: этот корабль участвовал в Цусимском сражении в составе японского флота, и в ходе своих маневров протаранил и потопил японский же миноносец № 69…

В главе «Русский фашизм» в книге «Миссия и насилие» я приведу тексты, в которых церковные проповедники придавали этой войне значение войны между расами.

Кроме расового и религиозного, русские проповедники, с энтузиазмом создававшие «образ врага», находили и иные мотивы, которые они приписывали японцам. Главный из них — зависть.

«Не вынес возраставшего величия России завистливый, чуждый нам по вере и воззрениям японский народ. Дрогнула негодованием Русь, пробужденная мощным призывом возлюбленного Монарха, возстал Русский Богатырь и идет с беззаветной верой в Бога, Царя и Отечество войной против языческого Востока».

«Позавидовали нам враги наши, устрашились быстрого роста царства нашего. Для ослабления России они наустили против нас самонадеянный, задорный и жадный народец — японцев. Повинуясь слепо велению своего Государя, он не страшится грядущих испытаний, так как знает, что с нами Бог».

«Господь благословил наше царство: разрослось оно больше всех других царств на свете. Долго и тяжко строилось оно и стало теперь сильнее всех государств в мире. Позавидовали России далекие язычники, кланяющиеся идолам; позавидовали и другие народы, и стали втайне помогать неверным; захотели они ослабить наше царство, отнять у нас наше достояние» (т. е. Корею).

Реальные причины войны была вовсе не в религиозных разногласиях и не в «зависти». Просто Корея для Японии был наиболее близкой страной. С ней у Японии веками шел и культурный обмен, и войны (например, Имдинская война 1592–1598 гг.).

Япония не могла позволить ни Китаю, ни России взять под свою контроль Корею. Увы, царь Николай решил пренебречь этим понятным японским интересом.

В 1896 году, во время усиления российского влияния в Корее, владивостокский предприниматель Ю. В. Бринер подписал с корейским правительством соглашение об образовании «Корейской лесной компании», согласно которому компания получала преимущественное право вырубки лесов в верховьях реки Туманган, в бассейне реки Амноккан, а также на острове Уллындо сроком на 20 лет. В 1898 году этим предложением заинтересовался приближенный к правительственным кругам промышленник А. М. Безобразов. При этом в многочисленных обращениях к российскому правительству за поддержкой внимание акцентировалось, что этот проект может быть прикрытием для расширения военного присутствия: под видом лесорубов границу могут пересечь солдаты. Идея А. М. Безобразова получила поддержку Николая II. Реализация проекта началась в 1903 году. В том же году в местах вырубки лесов в целях «охраны» начали обосновываться русские кадровые военные. Все это вызвало протесты как корейского правительства, так и японского. Они были проигнорированы (в том числе потому, что Николай вложил личные деньги в этот проект). Руси воинские контингенты остались в Корее. И тогда туда всадились японцы…

Они не собирались ни истреблять русскую веру, ни хулить Христа и Его Крест, ни присвоить себе хотя бы пядь русской земли. И все военные действия прошли за пределами территории России. «Русские хаты» не пылали.

Суть произошедшего объяснил св. Николай Японский:

«Не морская держава Россия. Бог дал ей землю, составляющую 6–ю часть света н тянущуюся беспрерывно по материку, без всяких островов. И владеть бы мирно ею, разрабатывать ее богатства, обращать их во благо своего народа; заботиться о материальном н духовном благе обитателей ее. А русскому правительству всё кажется мало и ширит оно свои владения все больше и больше; да еще какими способами! Манчжуриею завладеть, отнять ее у Китая, разве доброе дело? „Незамерзающий порт нужен“. На что? На похвальбу морякам? Ну вот и пусть теперь хвалятся своим неслыханным позором поражения. Очевидно, Бог не с нами был, потому что мы нарушили правду. „У России нет выхода в океан“. Для чего? Разве у нас здесь есть торговля? Никакой. Флот ладился защищать горсть немцев, ведущих здесь свою немецкую торговлю, да выводить мелких жидов в больших своих расходах, много противозаконных. Нам нужны были всего несколько судов, ловить воров нашей рыбы да несколько береговых крепостей; в случае войны эти же крепости защитили бы имеющиеся суда и не дали бы неприятелю завладеть берегом. „Зачем вам Корея?“ —вопросил я когда-то адмирала Дубасова. „По естественному праву она должна быть наша, — ответил он, — когда человек протягивает ноги, то сковывает то, что у ног; мы растем и протягиваем ноги, Корея у наших ног, мы не можем не протянуться до моря и не сделать Корею нашею“. Ну вот и сделали! Ноги отрубают! И Бог не защищает свой народ, потому что он сотворил неправду. Богочеловек плакал об Иудее, однако же не защитил ее от римлян. Я, бывало, твердил японцам: „Мы с вами всегда будем в дружбе, потому что не можем столкнуться: мы — континентальная держава, вы — морская; мы можем помогать друг другу, дополнять друг друга, но для вражды никогда не будет причины“. Так смело это я всегда говорил до занятия нами отбитого у японцев Порт-Артура после китайско-японской войны. „Боже, что это они наделали!“ — со стоном вырвавшиеся у меня первые слова были, когда я услышал об этом нечистом акте русского правительства. Видно теперь, к какому бедствию это привело Россию. Но поймет ли она хоть отныне этот грозный урок, даваемый ей Провидением? Поймет ли, что ей совсем не нужен большой флот, потому что не морская держава? Царские братья стояли во главе флота доселе, сначала Константин Николаевич, потом — доселе Алексей Александрович, требовали на флот, сколько хотели, и брали, сколько забирала рука; беднили Россию, истощали ее средства, — на что? Чтобы купить позор! Вот теперь владеют японцы миллионными русскими броненосцами. Не нужда во флоте создавала русский флот, а тщеславие; бездарность же не умела порядочно и вооружить его, оттого и пошло все прахом. Откажется ли же ныне Россия от непринадлежащей ей роли большой морской державы? Или все будет в ослеплении — потянется опять творить флот, истощать свои средства, весьма нужные на более существенное, на истинно существенное, как образование народа, разработки своих внутренних богатств и подобное? Она будет беспримерно могущественною, если твердо и ясно сознает себя континентальною державою, и хрупкою, и слабою, как слаб гермафродит, если опять станет воображать себе, что она великая и морская держава, и потому должна иметь большой флот, который и будет в таком случае всегда добычею врагов ее и источником позора для нее. Помоги ей, Господи, сделаться и умнее, и честнее!.. Исстрадалась душа из-за дорогого Отечества, которое правящий им класс делает глупым и бесчестным» (Дневники. 20 мая 1905).

…Петр Николаевич Дурново, министр внутренних дел Российской империи в 1905–1906 годах верно писал:

«В сущности, Россия и Япония созданы для того, чтобы жить в мире, так как делить им решительно нечего. Все задачи России на Дальнем Востоке, правильно понятые, вполне совместимы с интересами Японии. Эти задачи, в сущности, сводятся к очень скромным пределам. Слишком широкий размах фантазии зарвавшихся исполнителей, не имевший под собой почвы действительных интересов государственных — с одной стороны, чрезмерная нервность и впечатлительность Японии, ошибочно принявшей эти фантазии за последовательно проводимый план, с другой стороны, вызвали столкновение, которое более искусная дипломатия сумела бы избежать. России не нужна ни Корея, ни даже Порт-Артур. Выход к открытому морю, несомненно, полезен, но ведь море, само по себе, не рынок, а лишь путь для более выгодной доставки товаров на потребляющие рынки. Между тем у нас на Дальнем Востоке нет и долго не будет ценностей, сулящих сколько-нибудь значительные выгоды от их отпуска за границу. Нет там и рынков для экспорта наших произведений. Мы не можем рассчитывать на широкое снабжение предметами нашего вывоза ни развитой, и промышленно, и земледельчески, Америки, ни небогатой и также промышленной Японии, ни даже приморского Китая и более отдаленных рынков, где наш экспорт неминуемо встретился бы с товарами промышленно более сильных держав-конкуренток. Остается внутренний Китай, с которым наша торговля преимущественно ведется сухим путем. Таким образом открытый порт более способствовал бы ввозу к нам иностранных товаров, нежели вывозу наших отечественных произведений. С другой стороны и Япония, что бы ни говорили, не зарится на наши дальневосточные владения. Японцы, по природе своей, народ южный, и суровые условия нашей дальневосточной окраины их не могут прельстить».

Увы, писал это Дурново слишком поздно: уже будучи в отставке и в 1914 году.

А в ходе войны тихоокеанские имперские и просто лично-финансовые амбиции русского царя были заслонены пропагандистским щитом «За Веру и Отечество!». Война была преподнесена как повод к общенациональному единению вокруг Вождя.

И — как защита «бедных русских селений»!

Иоанн Восторгов:

«Что честней пред Господом, что для сердца радостней, как сложить головушку за родимый край и знать, что наградой за смерть и за подвиги, за кончину храбрую ждет нас светлый рай!» «Вспомните же, родимые, в минуту боя, в страшный час испытания Царя-Батюшку, утешьте Его скорбное теперь сердце; вспомните, дорогие, родимые семьи, престарелых дедов, отцов и матерей, жен, детей: не отдайте их, братцы, в обиду и разорение врагам-язычникам!»

Св. Макарий (Невский), епископ Томский 6 июля 1904 г., напутствовал солдат, уходящих в Китай:

«…Воин, умирающий на поле брани, умирает за Отечество. Это значит, что русский воин, идущий на поле брани, идет спасать свою семью, свое родное село, родной город, страну родную — Русь святую от вторжения вражеского и от тех бедствий, которые могут постигнуть страну вследствие такого вторжения. Когда воин умирает на поле брани, он умирает за отца и мать, за братьев и сестер, за жену и детей и за весь свой народ».

Еще раз прошу посмотреть на время и место и обстоятельство этой проповеди. Как японцы в далеких Корее и Китае могли угрожать «родному селу» томичей и их семьям?

Давно ли для русский Порт-Артур (Люйшунькоу) стал «родимым краем»? (от Порт-Артура до современной российской границы (с КНДР) 900 километров).

Честнее сказал еп. Антоний (Храповицкий), выведя пред уши своих прихожан «самоотверженное воинство, устремившееся, по мановению Царя за десять тысяч верст, в страну неведомую».

И года ведь не пройдет, а эту пластинку придется менять (чтобы оправдать торговое поражение) и сказать очевидность:

«Мукденские и Ляолянские поля, на которые шли проливать свою кровь наши воины, не были для нас национально священными: они не были политы потом и кровью наших предков. Примитивная русская соха не резала их. Тихий океан, в котором мученически погиб наш флот, не омывал берегов нашей исконной родины и не лобзал ее прибрежных святынь. Океанские волны не певали нам песен про дела наших отцов. Они были для нас немы, мы к ним — глухи. Да и весь риск той войны был основан на: „немного выиграть или немного проиграть"».

И еще раз вспомним слова томского епископа Макария: «Воин, проливающий кровь свою во время брани, приносит в жертву Богу кровь свою».

Точно ли Бог требовал этой жертвенной крови и принял ее? Безвозвратные потери армии Российской Империи в той войне оцениваются в 43 300–120 000 человек (сопоставимо с двудневными потерями под Бородино).

Ну, хорошо, предположим, Бог принял эту кровавую гекатомбу. Какие Его милости после этого излились на Россию?

Может, не случайно даже в официоз проникло словечко «бесследно» — «Государь император, в единой скорби со своим народом о моряках, бесследно, за Отечество, в мучительно-медленной кончине за родину погибших… Над тысячами мучеников-героев сомкнулась безжалостная морская бездна! Бури их разметали, не осталось по ним следа и негде над прахом их помолиться».

Впрочем, нашлись и такие духовные аналитики, что смогли на воде Цусимы нагадать великое будущее России. Лучшей в жанре «этим поражением Бог любовно заботится о нас» была проповедь еп. Антония (Храповицкого), будущего митрополита Киевского и создателя Русской Заграничной церкви:

«Теперь все мы, старые и малые, ученые и простые, знатные и безродные, поняли, почувствовали, что у нас есть отечество, есть Бог, есть Спаситель Христос, есть Царь, заключающей всех нас в своем сердце, есть самоотверженное воинство, устремившееся, по его мановению, за десять тысяч верст, в страну неведомую и ради послушания ему вверившее себя коварной морской стихии, на которой одна вражеская бомба может уничтожить тысячи жизней.

И в этом воинстве теперь уже нет разделения на благородных, живущих по укладу западной жизни, и представителей крестьянского, смиренного быта, а есть одна только Христолюбивая, православная рать, одно неразрывное братство, объединенное верою и надеждою на Бога и безстрашием пред смертию в ожидании помилования за гробом. В войне бывает победителем тот, кто не боится умирать, а умирать не боится тот, кто исповедует веру в Искупителя и усваивает от Его Евангелия равнодушное отношение к этой временной жизни.

Впрочем, и независимо от победы, наши воины, пролившие свою молодую кровь, явились славнейшими победителями для своей родины, убив в ней тот антихристов дух — дух нравственного разложения, дух кощунственного безразличия к добру и злу, к отчизне и к врагам ея, который, как египетская тьма, как скверный, смрадный туман, начал распространяться среди русского общества за последнее десятилетие и еще раньше.

Да будет же благословенна та христианская кровь, которую добровольно отдало русское воинство за нравственное обновление своего отечества. Блаженны воды морские, принявшие в свои глубокие недра тела наших просветителей — воинов русских. Теперь все мы одна семья, один народ, один дух, одно сердце, одна стена против врагов, одно молитвенное кадило за православного Царя и его воинов».

Ну кто еще догадался бы море Цусимы назвать «блаженным»? Кто бы еще догадался, что не только выжившие ветераны, но именно умершие солдаты должны стать учителями и «просветителями» (естественно в духе того, что угодно тому, кто витийствует над их безмолвными могилами)? То, что непосредственным следствием Цусимы стала революция, для красоты архипастырского словца можно было и умолчать…

А ведь пройдет лишь 13 лет, и эти солдаты и в самом деле скажут свое слово. Оно окажется не тихим и не ласковым. И от этого их слова епископу Антонию придется бежать за границу.

Но вот прозвучал царский Манифест о заключении мира:

«Объявляем всем верным Нашим подданным: в 23-й день августа сего года, ссоизволения Нашего, заключен Нашими уполномоченными в Портсмуте и в 1-й день текущего октября утвержден Нами окончательный мирный договор между Россией и Японией. В неисповедимых путях Господних Отечеству Нашему ниспосланы были тяжелые испытания и бедствия кровопролитной войны, обильной многими подвигами самоотверженной храбрости и беззаветной преданности Наших славных войск в их упорной борьбе с отважным и сильным противником. Ныне, эта столь тяжкая для всех борьба прекращена, и Восток Державы Нашей снова обращается к мирному преуспеянию в добром соседстве с отныне вновь дружественной Нам Империей Японской. Возвещая любезным подданным Нашим о возстановлении мира, Мы уверены, что они соединят молитвы свои с Нашими и с непоколебимой верой в помощь Всевышнего призовут благословение Божие на предстоящие Нам, совместно с избранными от населения людьми, обширные труды, направленные к утверждению и совершенствованию внутреннего благоустройства России. Дан в Петергофе октября 5-го дня в лето от Рождества Христова 1995–е, Царствования же Нашего в одиннадцатое».

И тут же священники государственной церкви нашли в своем арсенале нужных цитат нечто антивоенное:

«Благовестием мира преисполнено все содержание Священного Писания. Тот мир, который Христос заповедал апостолам преподавать в каждом приемлющем их доме, Он оставляет им как главный и священный завет на земле. Мир оставляю вам, глаголет Он. Сей священный мир апостолы восприняли от Христа всею полнотою своей души. Большинство своих посланий они всегда начинали приветствием мира. Завет о мире унаследовали от апостолов и их преемники — отцы и учители церкви. О мире всего мира святая Церковь молится за каждым своим Богослужением. Помолимся, братие, сею молитвою „О мире и утолении крамол и нестроений: Господи Иисусе Христе Боже наш! Утоли вся крамолы и нестроения, и раздоры ныне сущие, и подаждь мир и тишину, любовь же и утверждение, и скорое примирение людем Твоим“».

Хорошие слова. Но сказанные невовремя, то есть с запозданием в два кровавых года…

Вывод отсюда простой и увы, очевидный. «Ведомство православного вероисповедания» не имело субъектности ни политической, ни моральной. Оно лишь «подставляло плечо» политике императора. Что приметил еще Владимир Соловьев:

«В московском государстве, как прежде в Византии, религиозные и нравственные начала были совсем исключены из области политических и социальных отношений. В этой области на место вселенского христианского идеала явились чисто языческие понятия и чувства. Собственной нации и национальному государству было возвращено абсолютное значение, отнятое у них христианством. Признавая себя единственным христианским народом и государством, а всех прочих считая „погаными нехристями“, наши предки, сами не подозревая того, отрекались от самой сущности христианства… Как в понятии русских людей, начиная с московской эпохи, само христианство утратило присущее ему универсальное значение и превратилось в религиозный атрибут русской народности, так, естественно, и Церковь перестала быть самостоятельною социальною группою, слилась в одно нераздельное целое с национальным государством, усвоила себе вполне его политическую задачу и историческое назначение» (В. С. Соловьёв «Несколько слов в защиту Петра Великого» (1889)).

И это Владимир Сергеевич застал еще только начало серии войн православных жителей Юго-Восточной Европы между собой: сербов против болгар (первая из них — 1886 год), греков против болгар, румын против болгар, румын против сербов, болгар против русских…

Отправить