На помощь христианам Балкан

Когда-то всё было проще. Вот как легко встраивал Бога в свои захватнически-военные планы вандал Гейзерих (V век):

«Говорят, что как-то, когда Гизерих сел уже на корабль в Карфагенской гавани и паруса были подняты, кормчий спросил его, против какого народа он велит плыть? Тот в ответ сказал, что, разумеется, против тех, на кого прогневался Бог» (Прокопий Кесарийский. Война с вандалами, кн. I, 5, 24–25).

Так, теперь мы поняли, против кого Бог.

А за кого Он?

Тут простой ответ дал шекспировский принц Гарри, предлагая своим войскам идти в бой с кличем: «Господь за Гарри и святой Георг!»

Всё вкупе дано в символе веры хана Батыя.

В 1248 году армянский дипломат Смбат Спарапет пишет на Кипр своей сестре Стефании и ее мужу королю Генриху. Смбату стало известно о приезде в Орду папского посланника Плано Карпини и о содержании ответного послания хана Батыя:

«…его святейшество посылал послов к великому хану, чтобы узнать, христианин ли он или нет, и почему он послал армию для уничтожения и разрушения мира. Но хан ему ответил, что Бог заповедал его предкам и ему посылать своих людей, чтобы истребить все развратные и злые народы, а на вопрос: христианин он или нет — он ответил, что Бог это знает, и если папа хочет это знать, то пусть придет сам увидеть и узнать».

В этом случае любой набег это рука Божья и Его воля.

Византийским императорам Бог всегда сообщал то же, что и Гейзериху и принцу Гарри: ваш враг — Мой враг.

Но вот уже в XVIII веке европейский политес требовал прикрыть свои аппетиты чем-то гуманным и благородным. Захватить заморские колонии надо для того, чтобы принести цивилизацию бедным туземцам. Сделать то же самое с соседней страной нужно для помощи если не всему ее населению, то хотя бы его части, испытывающей несправедливые притеснения.

В манифесте императрицы Екатерины об объявлении войны Турции 18 ноября 1768 года говорится: мол, поскольку «православие в Речи Посполитой несказанно утеснено, не преминули Мы возобновлять усильные Наши представления в пользу греко-российской православной церкви и находящихся с нею в равном случаи прочих диссидентов… По умножению безвинного гонения и насильств против диссидентов повелели Мы части войск Наших вступить в земли Республики Польской».

Страдания христиан под турецким владычеством сильно преувеличивались и ими самими, и российской пропагандой. Священник Петр Лукьянов, побывав на Востоке в 1710–1711 годах, писал:

«Таковы-та греки милостивы! А как сами, блядины дети, что мошенники, по вся годы к Москве-та человек по 30 волочатся за милостынею, да им на Москве-та отводят места хорошия да и корм государев. А, приехав к Москве, мошенники плачют пред государем, пред властьми и пред бояры: „От турка насилием отягчены!“ А набрав на Москве да приехав в Царьград, да у патриарха иной купить митрополитство, иной — епископство. Так-то они все делают, а плачют: „Обижены от турка!“ А кабы обижены, забыли бы старцы простыя носить рясы луданныя, да комчатныя, да суконныя по три рубли аршин. Напрасно миленъкова турка-та старцы греческия оглашают, что насилует. А мы сами видили, что им насилия ни в чем нет, и в вере ни в чем. Все лгут на турка. Кабы насилены, забыли бы старцы в луданных да комчатых рясах ходить. У нас так и властей зазирают, как луданную-та наденет, а то простыя да так ходят. Прям, что насилены от турка! А когда к Москве приедут, так в таких рясах худых тоскаются, бутто студа нет. А там бывши, не заставиш ево такой рясы носить».

Вот типовой плач св. Филарета Дроздова, митрополита Московского (в связи с Русско-турецкой войной 1828 года): «Народ, от котораго святая Русь наследовала святую веру, едва не исчезает в бедах от врагов веры. Священники распинаются или сожигаются. Христиане, мужи и жены, старцы и дети влекутся в рабство, или истаевают гладом, или, что всего ужаснее, принуждаются отречься от имени Христова» (28 мая 1828 года. Слово по случаю возложения на раку мощей иже во святых отца нашего Алексия, митрополита Московского, от благочестивейшего государя императора Николая Павловича принесенного покрова и медали за Персидскую войну).

Из такой декларации можно сделать вывод, что в стране турок христианину и уж тем паче священнику опасно выйти из дому. Но и в своем доме он не в безопасности: в его дом и в его храм в любую минуту могут ворваться башибузуки и убить просто за то, что тот не славит Магомета вместе с ними.

Да, XIX век знает примеры христиан, убитых турками за свою веру в мирное время и безо всякой связи с политикой. Но каждый раз это были единичные истории, протекавшие по четырем основным сюжетом:

1. Жертва частного религиозного энтузиазма соседей или проходящей турецкой воинской части.

2. Человека ложно обвиняли в принятии ислама и в последующем отречении от него.

3. Человек и в самом деле некогда принял ислам и потом от него отрекся.

4. Энтузиаст, который сам пожелал добровольного мученичества.

Не найти среди них человека, который просто жил и молился в своем монастыре или доме, и вдруг к нему и его соседям ворвались турки и потребовали принять ислам, потрясая указом султана о том, что с сегодняшнего дня все его подданные должны быть мусульманами.

Дамаскин Габровский — афонский монах. Пошел в город Свиштов, чтобы взыскать долг с турка, что-то арендовавшего у монастыря. Но должник с друзьями решили спрятать на монастырском подворье турчанку легкого поведения, чтобы затем обвинить о. Дамаскина в связи с ней. Ночью, когда женщина с помощью лестницы перебралась на территорию подворья, они ворвались внутрь, ограбили подворье, схватили о. Дамаскина и отвели к судье, обвиняя его в надругательстве над мусульманкой. Судья решил, что о. Дамаскин невиновен, и собирался отпустить его, но толпа разъяренных турок настояла, чтобы его приговорили к казни через повешение. Переход в ислам мог спасти о. Дамаскина от казни, но он заявил, что родился христианином, им же и умрет. 16 января 1771 года его повесили.

Лазарь Болгарский аналогично погиб в 1802 году из-за козней местной ханши (ханамы) и ее семьи. Ханама оклеветала его после того, как собака Лазаря напала на нее, когда он спал, и порвала ее одежду. Турецкий судья оправдал его. Но местный ага и без суда приказал казнить Лазаря, если тот не примет ислам.

Райко (Иоанну) Шуменскому в 1802 году было примерно 18 лет от роду. Его ювелирная мастерская в Шумене была расположена напротив дома некоего турка, чья незамужняя дочь прельстилась красотой юноши и сгорала от страсти. Однажды она вышла из дому и, отойдя немного от ворот, позвала Райко якобы для того, чтобы снять мерку с пальца для перстня. Когда Райко приблизился, развратница схватила его изо всех сил и попыталась втащить в дом. Юноша вырвался и оттолкнул ее, так что она упала на спину. Тогда она стала кричать и звать на помощь, а затем оклеветала Райко, обвинив его в том, что он покушался на ее девичью честь. Разъяренные турки схватили юношу и привели к судье, который постановил: либо Райко примет ислам и возьмет девушку в жены, либо его будут бить, пока он не умрет. Святой ответил, что отречению от Христа предпочитает смерть.

Петр Генев (Петко Беликчи от Калофер) в 1827 году вел свой бизнес в Пловдиве (торговал кожами). На него поступил донос, и турецкий чиновник сказал ему: «Бедный Петко Бегликчи, я не смог тебе помочь: твоих врагов много — шестнадцать турок и тридцать твоих болгар!» Паша велел ему вернуться в Калофер и только тогда, когда он решит стать турком, прийти к нему. И Петко ушел. Когда калоферские торговцы, находившиеся в Пловдиве, узнали об этом, они послали за ним подкупленного человека, который догнал его по дороге и солгал, чтобы он вернулся, потому что так якобы приказал паша. Петко поверил ему и вернулся. Паша понял его возвращение как обращение в ислам. Получив же отрицательный ответ, велел казнить…

Да, это клевета, несправедливость. Но это не часть какой-то государственной программы гонений за веру. Это бытовые конфликты с соседями, которые вдруг обрели религиозную окраску.

Грек Георгий Яннинский (†1838): мусульмане на суде уверяли, что он был их.

Ангелис из критской деревни Меламбес (†1824) — из греческой криптохристианской семьи, формально принявшей ислам.

Димитрий Пелопонесский. Принял ислам и публично отказался от него (†1803).

Димитрий Хиосский принял ислам ради любимой девушки и потом отрекся от него (†1802).

Иоанн Эпирский (†1814). При рождении был наречен Хасаном.

Марк Хиосский совершил преступление и, чтобы избежать наказания, принял ислам. Через много лет исповедал себя христианином, назвав мусульманскую веру ложной и пагубной (†1801).

Родопская мученица Хадиджа-Мария родилась в исламизированной болгарской семье в 1817 году. Эта семья была уже несколько поколений в исламе. Крещение Хадиджи состоялось в 1844 году. Новая христианка скрывала это целый год, но молва всё же разнеслась по селу. Узнали об этом и ее братья ее и стали допытываться, правда ли это, но она отрицала, что крестилась. На следующий год Тижа-Мария готовилась встретить Пасху: покрасила яйца, изготовила свечи, испекла куличи и просфоры в ожидании праздника. Братья ее, жившие в другом селе, тайком пришли, чтобы проверить слухи. Они обнаружили яйца, куличи, зажженную лампаду — и уверились, что она стала «гяуркой». Братья начали ее душить, затем, полуудушенной, заткнули ей рот тряпками, выволокли ее из дома под большую цветущую сливу и там двумя выстрелами добили.

Дмитрий Сливенский в молодости осиротел и прислуживал в разных домах. В 1839 году он служил на банкете по случаю прибытия в город нового кадия, на пиру, устроенном местными беями в честь новоприбывшего. Когда он закончил свою работу и собирался уходить, кади задержал красивого юношу с намерением убедить и заставить принять мусульманство. Дмитрий в ответ на уговоры и обещания иронично заявил: «Олур ба, эфендим» («Всё в порядке, господин судья!»). Турки восприняли эти слова всерьёе, и один из них тут же принялся наматывать ему на голову белый тюрбан, который мог носить только правоверный мусульманин. Дмитрий убежал в Русе, где встретился с местным епископом, после чего решил вернуться в Сливен и принять мученическую смерть. Он сдался властям и обвинен в вероотступничестве. Казнен через обезглавливание 30 января 1841 года в Сливене.

Спас (Анастасий) из Струмишки (или Солунский; ᾿Αναστάσιος ὁ ἐκ Βουλγαρίας, νεομάρτυς) в возрасте 20 лет начал работать в Салониках помощником оружейника. Однажды,

переодевшись турком, Спас попытался провезти контрабандный товар через таможню. Однако таможенники заставили его произнести «салават» (краткое исповедание веры в исламе) в качестве доказательства того, что он мусульманин. Анастасий отказался, и его отправили к кадию. Был казнен 8 августа 1794 года.

Иоанн Тырновский, рано осиротев, примкнул к отряду гайдуков. Вскоре его отряд был захвачен турками, которые решили казнить гайдуков. Когда подошла очередь Иоанна, он потерял сознание. Турки привели его в чувство и предложили принять ислам, чтобы избежать казни. Он последовал их совету и отрекся от Христа. Но через 8 месяцев Иоанн вместе с женой, которая также перешла в ислам, стал сильно сокрушаться. Некий иеромонах попросил Иоанна продать шкатулку, украшенную христианскими символами, и когда молодой человек попытался это сделать, турки обвинили его в хранении оскорбляющих мусульман предметов. Отвечая на обвинения, Иоанн заявил, что это его шкатулка, а он сам христианин. Когда правитель потребовал от него объяснений, Иоанн кинул феску на пол и открыто исповедал Христа… Повешен в 1822 году.

Прокопий Варненский ушел с Афона, чтобы принять ислам. Он явился к местному кадию (судье), прошел подготовку и через 15 дней совершил обрезание. Но вскоре раскаялся, вернулся на Афон и выразил желание смыть грех отречения от Христа своей кровью. В 1810 году снова пришел к кадию, где сбросил турецкие одежды и начал обличать ислам. После напрасных попыток переубедить мученика обещаниями денег и различных благ, его приговорили к казни.

Игнатий Старозагорский шел на Афон, по дороге в Шумене встретил своего знакомого Елевферия (Евфимия), который перешел в ислам. Отречение друга расстроило Ивана. По дороге он был схвачен турками и от страха тоже дал обещание перейти в мусульманство. И всё равно дошел до Афона, где старец Акакий постриг его в монахи и благословил на мученичество. В сентябре 1814 г. Игнатий пришел в Константинополь, переоделся в турецкую одежду и направился на заседание суда. Там он сорвал с головы тюрбан, бросил его на землю и сказал, что в юности вынужденно солгал, пообещав отречься от веры, а теперь желает забрать свои слова обратно и исповедать Христа, Истинного Бога. Судья призывал его изменить решение, но Игнатий смело порицал религию мусульман. Тогда его осудили и повесили. Через три дня сопровождавший его афонский монах Григорий выкупил его мощи и доставил их на Афон.

Друг Игнатия Елевферий (Евфимий), принявший ислам, тоже отправился на Афон, где принял монашество и приготовился к мученическому подвигу. В марте 1814 году он вошел в здание стамбульского суда и публично проклял ислам. Его тело унес на Афон всё тот же монах Григорий.

Акакий Серский 9-летним ребенком был усыновлен беем и принял ислам. В 18 лет покаянно ушел на Афон. В 1816 году пошел в Стамбул, явился в турецкий суд, публично проклял пророка Мухамеда и назвал его лжепророком. Турки долго его увещевали, но Акакий настаивал на казни. После повешения его тело было выкуплено и увезено на Афон.

Иоанн Болгарский в ранней юности попал в сложную ситуацию и принял ислам, но затем, мучимый угрызениями совести, удалился на Афон. В 18 лет, желая искупить вероотступничество мученическим подвигом, отправился в Константинополь (1784 год). Надев мусульманскую одежду, он пришел в мечеть, устроенную в Св. Софии, и, сотворив крестное знамение, стал молиться по-христиански. Когда турки схватили его, он объяснил, что, будучи православным, принял ислам, но вскоре понял «ошибочность этой религии»…

Тринадцатилетний Лука Одринский устроил драку с мальчиком-турком. Собравшиеся прохожие увидели, что Лука побеждает, и бросились на него с громкими криками, угрожая смертью. Испуганный мальчик закричал: «Отпустите меня, и я стану мусульманином!» Его поймали на слове, и Лука, силой приведенный служить знатному турку, был обрезан. Позже, покаявшись, он пришел на Афон, где его приготовили к подвигу. В 1802 году надев поверх монашеской рясы мирскую одежду, он отправился в местный суд. Первая его попытка не удалась. Однако, он снова отправился к судье Назир-аге, «требуя избавить его от позорной печати обрезания, против воли наложенной на него в детстве». Когда турки посмеялись над ним, Лука заверил судью, что он в полном рассудке, и убеждал Назир-агу незамедлительно исполнить то, что предписывает в таких случаях мусульманский закон… Три раза его подвергали допросу (без пыток). Турки оставили его на три дня в тюрьме, ожидая, что он изменит свое решение. Но когда Лука снова предстал перед судьей, он попросил, как единственную милость, быть казненным на час раньше…

Онуфрий Габровский в возрасте 8–9 лет в обиде на родителей за наказание после проступка публично заявил, что примет ислам. С большим трудом родители спасли ребенка от обрезания. Юношей же он пожелал претерпеть мученичество и очистить свой юношеский грех отречения от Христа. В 1818 году в исламский суд он пришел в зеленой чалме и красной обуви. Открыто исповедав Христа, Онуфрий осудил ислам, а затем бросил чалму на пол…

Не знаю, как оценить действия афонских монахов: там была целая школа, где таких мальчиков, как Онуфрий, готовили к мученичеству. В задачи его «старца» входило не только проводить его на смерть, но и потом «обрести его мощи», составить житие и службу новому мученику.

Вот энтузиасты без предыдущей мусульманской страницы в их биографии.

Ангелис Хиосский (пам. греч. 3 дек.). Победив в диспуте некоего француза-безбожника, он оставил работу и затворился в своем доме, общаясь только с двумя близкими друзьями, которым и открылся, что решил пострадать за Христа. В Лазареву субботу 1813 г. он объявил, что он мусульманин. По прошествии нескольких месяцев сбрил бороду и явился на таможню, где перед турками исповедал христианскую веру.

Аргирис Македонский: пристыдил человека, ушедшего из христианства в ислам, и был казнен (1808).

Иоанн Наннос. В возрасте 17 лет им овладело желание пострадать за Христа. Он решил принять ислам и затем отречься от него (1802).

Мануил, Феодор, Георгий, Георгий, Михаил и Лампрос Самофракийские. При подавлении греческого восстания 1821–1829 гг. были взяты турками в плен, проданы в рабство и обращены в ислам. Но потом объявили о возвращении в христианство (†1835).

Никита Серский, желая принять мученическую кончину, 30 марта 1808 г., в Великий понедельник оставил Афон и отправился к мечети, где проповедал перед турками Христа и призвал их к истинной вере…

Игнатий Старозагорский в 1814 году также покинул Афон, явился в Цариград, бросил чалму на землю и отрекся от турецкой веры. Тело его было выкуплено афонскими монахами и отправлено на Афон.

Это я прошелся по списку греческих и болгарских новомучеников XIX века.

Еще в нем есть Пантелеимон Критский (†1848). Однажды на него обратили внимание турки и стали склонять способного юношу к принятию ислама. Он отказался, был посажен в тюрьму, а затем казнен. Останки мученика мать перевезла на его родину… Однако еще в 1865 г. митр. Афинский Феофил (Влахопападопулос) распространил окружное послание, в котором сообщалось о некоей семье с острова Спеце, по неизвестной причине перебравшейся в 1821 г. на Крит. Принадлежащая этой семье женщина по имени Анна стала вести распутную жизнь и сожительствовать с турком, от которого родила сына Пантелеимона. Мальчик умер в 12-летнем возрасте. Мать изъяла из погребения его кости и стала путешествовать с ними по Греции, выдавая их за чудотворные мощи до тех пор, пока митр. Феофил не забрал у нее останки ребенка и не провел расследование относительно ее биографии. Окружное послание митр. Феофила поддержал Константинопольский Патриархат, однако, видимо, какое-то почитание Пантелеимона сохранилось.

Есть еще странное сообщение, опубликованное в болгарской газете «Литературен фронт» 9 января 1975 года Георгием Таховым. В нем собщалось об открытии приписки к некоей богослужебной книге:

«Пришел Караасан с тысячой воинов в Шумен, отурчил деревни. Три деревни он отурчил, чтобы умножить людской грех. Летом 1787 года. Учитель Кузман сказал Караасану: „Князь ты, или царь, или воевода, подумай, от кого ты получил эту власть!“ И ему отрубили голову. В субботу ему отрубили голову. (Писано) рукой Саввы, сына Волкова». («Дойде Караасан с хилядо аскери, та право у Шуменграда, изтурчи селата. Три села изтурчи за умножение грех человечески. Лето 1787. Даскал Кузман рече на Караасан: „Княз ли си, или цар, или войвода, то помисли от кого си приел тая власт!”. Та му отсекоа главата. В събота му отсекоа главата. (Писа) рука Сава, син Вълков»).

Караасан — это Гасан-паша Алжирский. Этот грузинский мальчик был захвачен в плен турками и куплен торговцем из Текирдага, который воспитывал его наравне со своими сыновьями. Со временем он стал Великим визирем, и командовал турецкими войсками на начальном этапе Русско-турецкой войны 1787–1792 годов, сражался в Чесменском бою, при Фидониси и при обороне Очакова. Умер он как раз в Шумене в 1790 году. Был знаменит тем, что во время службы в Африке приручил льва, который повсюду сопровождал адмирала.

Учитель («даскал») Кузман о Христе ничего не говорит. Его фраза одинаково верна с точек зрения как христианства, так и ислама.

«А потому, — пишет болгарский историк, — следовало бы привести более обоснованные аргументы в пользу того, почему страдалец Кузман — мученик за православную веру. Мы не отрицаем возможности того, что этот достойный болгарин был мучеником за Христа. Но если открыть старые книги, описывающие турецкие зверства на порабощенных болгарских землях, то найдем десятки и сотни подобных случаев невинно убиенных болгарских христиан. Стоит ли всех их без колебаний причислять к сонму новомучеников?»

А других свидетельств о том, что Хасан-паша насильно обратил три села в ислам, нет (как нет в сети ни конкретного названия книги, где найдена эта приписка, ни фотографии самой приписки). В научный сборник таких рукописных «приписок» она вошла лишь со ссылкой на упомянутую газетную публикацию и опять же, в отличие от сотен других публикуемых приписок, — без указания конкретного имени книги, в которой была найдена.

В списке балканских новомучеников есть немало «этномартиров», то есть тех, кто был казнен в ходе вооруженного сопротивления. Но всё же не просто за «веру в Христа».

В 1821 году был повешен патриарх Григорий V. Но вовсе не потому, что турки вдруг заметили, как среди них ходит человек иной веры: «Они (стамбульские турки) отдались одному только чувству — жажде мести за кровопролитие, жертвами которого стали их единоверцы в Греции».

19 мая 1821 г. в критском городе Ханье был повешен Мелхиседек (Деспотакис), еп. Кисамский, который, объезжая свою епархию, призывал народ к восстанию против турок.

Болгары помнят, что «През 1806 година епископ Калиник е арестуван от османските власти заедно с други свещеници и миряни заради участието си в Сръбското въстание». Но и тут вина ясно обозначена — «за участие в восстании».

Были репрессии в 1829 году — в ответ на Тракийское восстание; в 1841 году — в ответ на Нишское восстание и так далее. То есть это были репрессии не за веру, а за мятеж.

Вот кончилась очередная война, русская армия ушла из Болгарии, и, по уверению болгарской пропаганды:

«През октомври 1829 г. турците извършват кланета над българите в Странджа и Сакар. Само в едно доносение до щаба на руската армия от 14.Х.1829 г. са посочени избити 400 български първенци в района на границите на Одрински и Старозагорски пашалъци».

Промежуточный и более наукообразный текст звучал так:

«На границата между Одрински и Старозагорски пашалък са започнали преди един месец и продължават и досега убийства и грабежи над християните. Досега са убити до 400 души, които произхождат от доскорошни богати фамилии». Но ссылки на источник всё равно нет. Но теперь хотя бы понятно что, «първенци» означает «знатные люди».

Даже если это так, то это опять же не описание будничной жизни христиан под турецким игом. Резня после двух лет войны была ее следствием, а не причиной.

И, кроме того, где это «одно сообщение в штаб русской армии»? Где его научная публикация?

Для пропаганды нужны страшные и красивые истории.

Посему популярная болгарская версия Нишского восстания 1841 года говорит, что восстание вспыхнуло от того, что на Пасху 6 (18) апреля 1841 года племянник нишского паши Сабри Мустафы с бандой своих приятелей ворвался в храм села Каменица (нынешняя Сербия), чтобы похитить полюбившуюся ему девушку.

Если это так, то это обычная уголовщина, увы, обычная для самого дикого уголка тогдашней Европы. Это горы; рядом — «арнауты» (албанцы). Первый болгарский король Фердинанд I, прибыв впервые в Софию, с чисто немецким чувством юмора назвал себя «мухой, которая сидит в таком месте, которое никому не хочется чесать».

Стоит учесть, что это была новая граница османов с Сербией (появление границы и таможни резко осложнило местную торговлю), а после предыдущего Нишского восстания 1835 года новоназначенный Хайри-паша запретил туркам вообще въезд в сёла этого района. Увы, в 1839 году его и сменил тот самый «дядя» Сабри Мустафа.

Сербская версия прозаичнее: во-первых, они уточняют, что дело вспыхнуло не на Пасху, а неделей позже — в Фомину неделю. Во-вторых, у сербов тут нет упоминания о нападении любовника. Зато подчеркивается, что Милоје Јовановић готовил восстание заранее и на деньги сербской княгини Любицы Обренович.

Порой и болгары признают, что этот мятеж не был стихийно-случайным: «…създава почва за нови въстания. Подготовката е започната от местните първенци Милой Йованович от С. Каменица». Ой, опять «первенцы». Но тут уж совсем ясно, что этот Милой вовсе не был младенчиком. Хотя его и вправду турки казнили.

Понятно, что бывали вооруженные восстания, и бывало их жестокое подавление. И тут не стоит путать причину и следствие.

Восстание — это прежде всего убийства тех «угнетателей», что оказались в зоне доступа.

Вот «апрельское восстание» 1876 года в Болгарии. Тодор Каблешков начинает восстание в город Копривштица. «Первый выстрел раздается рядом с мостом — Георгий Тиханек стреляет в турецкого охранника Кара Хусейна, охранник падает, в Копривштице звонят колокола, и повстанцы штурмуют конак (постоялый двор).

Каблешков, словно сознавая историческую роль момента, написал первый письменный документ восстания — кровавое письмо, скрепленное крестным знамением из крови убитого турецкого полицейского:

«Братья! Вчера в деревню приехал Неджип Ага из Пловдива и хотел вместе со мной посадить в тюрьму еще нескольких человек. Когда мне стало известно о вашем решении, принятом на собрании в Оборище, я позвал нескольких храбрецов, и, вооружившись, мы направились к постоялому двору, напали на него и несколькими выстрелами убили старосту… Сейчас, когда я пишу вам это письмо, перед особняком развевается флаг, гремят выстрелы, сопровождаемые эхом церковных колоколов, а герои целуются на улицах!.. Если вы, братья, были истинными патриотами и апостолами свободы, то последуйте нашему примеру в Панагюрище… Копривштица, 20 апреля 1876 года. Т. Каблешков».

«Кровавое письмо» вскоре попало в руки Георгия Бенковского, главы революционного округа, базировавшегося в Панагюриште. Бенковский сплотил своих четников, которые быстро зарубили всех турок, до которых смогли добраться». Болгарские революционеры начали творить историю — «им удалось достичь успеха всего лишь в нескольких горных городах, где началось массовое истребление турецких чиновников».

Вот после этого башибузуки устраивают кровавую резню в болгарском селе Батак (вскоре туда приехал британский журналист Januarius MacGahan и рассказал о ней миру).

И это был именно тот результат, которого и желали пребывающие в безопасной эмиграции (в том числе в Румынии) болгарские революционеры-«будители».

Один из руководителей болгарской революционной эмиграции — Любен Каравелов — призывал «дать картинку»:

«Необходимо оживить комитеты, но не для того, чтобы освободить народ от тяжкого ярма, но для того, чтобы подготовить его к революции, которая вызовет русское вмешательство. Представляешь, какой огонь разгорится в Европе, которая едва знает имя болгарина, когда она услышит, что в Турецкой империи на Балканском полуострове сожжены столько-то и столько-то сел и городков, убито столько-то тысяч человек. Если мы сможем вызвать с помощью комитетов где-нибудь в отечестве смуты, бунт и как результат — резню-заклание, это, несомненно, вызовет вмешательство России, я скажу: «Комитеты сыграли свою роль!» и буду очень доволен».

Бихач и Баня-Лука. Конец 1875 года:

«Семь месяцев дерутся в Герцеговине. Шайки (христианских) инсургентов жгут и истребляют все, что можно сжечь и истребить, так что в настоящее время всё пространство по берегу Савы опустошено вглубь верст на 30. Инсургенты бродят по Славонии, Кроации и Военной границе. Более 2 000 человек вооружены игольчатыми ружьями; желающих же принять участие весной более 10 тыс. человек… Последствия их отчаянной борьбы будут самые ужасные. Начнется поголовное истребление христиан Боснии».

«В течение последних шести дней получены мною из достоверных источников следующие сведения 1. Между Градишкой и Баня-Лукой появился отряд новых восстанцев в числе 600 человек под предводительством Симо Стефановича, который три года тому назад находился в здешней тюрьме по поводу градишских событий. Сообщения прерваны между двумя городами. Отряд ворвался в турецкое село Клачиницу, сжег мечеть и пять домов. 2. В часовом расстоянии от Баня-Луки магометане вошли в дом православного священника, убили его … Погонщики, пришедшие дня два тому назад из Сенницы, сообщили мне, что они лично видели, как с Явора прибыло в этот город 160 телег с турецкими ранеными».

«Герцеговинские инсургенты в последнее время старались дать себе военную организацию, главнокомандующим был избран Пеко Павлович. Назначены им начальниками отдельных отрядов архимандрит Мелентий Перович и католический священник доктор Иван Мусич. Около Банян и Шаранцев командуют отдельными частями Лазарь Сочица и поп Богдан Зимонич».

Если духовенство принимало активное участие в вооруженной борьбе, стоит ли удивляться тому, что ответные репрессии турки обрушивали и на церковные здания, и на священников?

И, как это обычно бывает, восставшие имели довольно заметную из-заграничную подпору. В 1713 году, с одной стороны, царь Петр идет в Прутский поход, а другую окраину Османской империи поджигает полковник российской армии М. Милорадович, серб по национальности. Он возглавил двадцатидевятитысячную армию повстанцев. «Они разоряли мечети, жгли деревни, опустошали целые округа, уничтожали турок физически».

Вот, например, герцог Петр Августинович Монтеверде — подполковник русской службы в отставке. В сентябре 1875 г. выехал в Герцеговину в качестве корреспондента «Русского мира». В Герцеговине сблизился с руководителями восстания П. Павловичем и Б. Зимоничем и принял непосредственное участие в ряде сражений, в том числе в битве при Дуге в ноябре 1875 г., о чем писал так:

«Во время битвы был на шанцах с утра до вечера. Бился и стрелял с другими, и где мог управлял. Мы — 40 человек — атакованные пятью батальонами и обстрелянные двумя орудиями, оставили позицию два часа после всех остальных в 5 часов и возвратились в лагерь en longeant toute la ligne ennemie qui ne nous attaquait pas (le camp était à l’extremité de l’aile droite tandis que notre retranchement était le dernière a l’extrême gauche). Турки апровизионировали Никшич на 14 дней, но потеряли 2 500 или 3 000 людей. Это была настоящая бойня, я насчитал 5 или 6 на моей совести».

То есть и сами восставшие комбатанты — отнюдь не предтечи махатмы Ганди. И судьба всех восставших во всех странах печальна — если они оказываются в руках реставраторов старого порядка. Когда восстали янычары — и их перерезали, хотя они были мусульманами.

Но страшные дни кровавой расплаты не стоит выдавать за обычные будни. Подавление вооруженного восстания — это особая ситуация и из нее нельзя делать выводы, будто: 1. в обычные дни и в мирных областях тоже творились такие кошмары; 2. причиной казней были именно христианские взгляды погибших («гонение за веру»).

Увы, при подавлении мятежей страдают не только те, кого взяли с оружием в руках (см. газовые атаки Тухачевского против тамбовских крестьян или Новочеркасский расстрел). Но из этого нельзя делать вывод, будто обычного жителя в обычное немятежное время и в немятежной местности могли вот так просто взять и казнить. А на войне — как на войне.

Если пушки Суворова однажды стреляли по Праге, это вовсе не значит, будто в мирные дни русские войска запросто и ежедневно расстреливали поляков с 1772 по 1916 годы. Если однажды саперные лопатки обагрили кровью проспект Руставели, это не значит, что со времен Георгиевского трактата и до конца СССР грузинам было опасно выходить из домов «под сенью дружеских штыков».

 

Теперь про «распятие священников», о которых вещал митр. Филарет. Сам он фактов, имен и дат не привел.

В поиске таковых я раскрываю двухтомник проф. А. Лебедева «История Греко-восточной церкви под властью турок» — и ничего не нахожу там о невыносимых страданиях христиан в XIX веке.

Зато в той же книге читаем:

«В 30-х гг. XIX в. известный русский путешественник А. Н. Муравьев насчитал в Константинополе более 25 церквей, но, очевидно, в этом веке число церквей здесь начинает прибывать. Впрочем, в некоторых греческих провинциях Турецкой империи число храмов было очень велико. Вот что, например, известие 1835 года о Морее и островах. В Морее и вообще на континенте деревня состояла из 7 или даже 3 домов, но имела церковь и могла иметь священника. Но так как менее 50 семей не могли пропитывать священника, то большая часть этих храмов оставалась без службы и священника. А на островах было еще более храмов. Так, на островах Эгейского моря, в области теперешнего Греческого королевства, при греческом народонаселении в 17 тыс. семей было 502 церкви и 630 священников; следовательно, на 26–27 семей приходился один священник. В особенности на островах было очень много часовен; так, на небольшом о. Скиросе в середине XVIII в. находилось 365 часовен»…

Раскрываю электронную версию автобиографической книги еп. Порфирия Успенского. Сей ученый монах десятилетия прожил в Османской империи. И в томе за 1853 год (канун Крымской войны и ее начало) я сделал поисковый запрос «…уби». Вышло немало рассказов о драках мусульман между собой. Один раз — об их угрозах католическому епископу Вифлеема (из-за «квартирного вопроса», а не вероучительного). И ничего про убийства православных.

И даже во дни начавшейся войны власти защищали христиан:

«15 ноября. Из Дамаска получено верное известие, что тамошняя магометанская чернь, услышав о победе турок над русскими, взбесилась и стала бесчестить и бить встречных христиан. Одна толпа отправилась к униатской церкви с намерением ограбить ее. Но ага разогнал эту сволочь».

Другой церковный историк того же XIX века писал:

«На христианских державах Европы, особенно на России, лежало высокое призвание — спасти христианство на Востоке от подавления и народы от медленной смерти. Призвание было понято и принято. История дипломатических сношений европейских держав с Турцией есть, можно сказать, история непрерывного заступничества их пред Портой за угнетенных восточных христиан. Росcия придала этому заступничеству реальную постановку. С того момента, как ее влияние в Турции утвердилось на прочных основаниях в конце XVIII в., наступает новая эпоха в жизни восточных христиан и отношения к ним турецкого правительства принимают другой вид».

Для отказа от живописания жизни христиан в Османской империи исключительно в черных красках достаточно одного простого факта по имени «липоване». Множество русских староверов (и просто казаков) бежало из России и поселялось в пределах Османской империи. В 1862 году их число оценивалось в 250 000 человек.

«Бежавшие в Турцию раскольники проповедуют везде и всем, что правительство русское не щадит никого и гонит людей не только за их деяния, но и за верования. хотя бы их деяния согласовались во всем с гражданским порядком. Пропаганда раскольничья приводит всех христиан, живуших в Турции, в изумление, ибо восточные христиане хотя и имеют поводы жаловаться на различные притеснения со стороны турецкого правительства в отношениях политическом, хозяйственном и гражданском, но они должны сознаться, что касательно веротерпимости турецкое начальство неукоризненно. Оттоманское правительство дозволяет каждому созидать себе Бога по произволу, не вступается ни в какую догматику и смотрит с величайшим равнодушием на обряды всех Церквей и религий. Для турок нет различий между православным и тем. который принадлежит поповщине или безпоповщине. Для турок нет оттенка между молящимся за Царя или немолящимся за Царя, ибо турок от гяypa молитвы не требует. Итак, вот причина, по которой раскольник, гонимый в своем отечестве, предпочитает Турцию Poccии».

Так что вполне справедливо советский академик Е. Тарле сказал об одной активной столичной славянофилке:

«О защите христианских братьев, притесняемых нечестивыми агарянами, и о свободе веры в Турции хлопотала и придворная славянофилка Антонина Дмитриевна Блудова, озабоченно справлявшаяся в это самое время у своих московских корреспондентов о том, правда ли, что на Рогожском кладбище в самом деле вполне исправно запечатаны старообрядческие молельни. Фрейлину это очень беспокоило вследствие ее опасения, что только зазевайся московская полиция, того и гляди, старообрядцы как-нибудь вдруг заберутся к своим запечатанным и запрещенным иконам. Преследуя русских старообрядцев, она осмеливалась разглагольствовать о защите свободы веры!» (Тарле Е. В. Крымская война. Т. 1., гл. 2.).

А про то, как изнывала собственно греческая церковь под османским гнетом в 19 столетии, есть такое свидетельское описание:

«Константинопольская Церковь, правимая Святейшим Синодом под председательством Вселенского Патpиapxa, есть нравственное лицо, сильное, богатое, пользующееся обширною властью и заведывающее делами Православной Церкви на всем пространстве Европейской Турции и Малой Азии. Она считается истинною главою православнаго народонаселения Оттоманской Империи и заведует не только собственно духовными и церковными, но даже и гражданскими актами сынов своих. Православное народонаселение простирается до 8.500.000 душ. Константинопольская Церковь, имея паству многочисленную, зажиточную, промышленную и пользуясь над этой паствою властью обширною, пресыщена благами миpa сего. Она утопает в неге и бездействии, собирает с овец своих дань, не заботится ни о благосостоянии, ни о просвещении своей паствы, но, имея в виду одно вещественное благо свое, идет рука в руку с Портою Оттоманскою, делит каждое руно на две части, оставляя большую себе и уступая меньшую турецкому правительству. Константинопольская Церковь имеет около семидесяти enapxий; но из ея семидесяти верховных пастырей, едва десять могут почесться истинными пастырями. Прочие суть совершенные волки».

«Константинопольская Церковь, гордясь своим богатством и своей силою, смотрит на Русскую Церковь свысока, почитает ее младшею сестрою своею и отзывается о духовном русском регламенте и о Святейшем нашем Синоде как о нововведении в иеpapxии церковной. Она не почитает Синод властью, с собой равной, ибо Вселенская Церковь приписывает Константинопольскому Трону первенство. Огромные доходы, которыми Вселенская Церковь пользуется, ставить ее в положение, совершенно независимое. Она не нуждается в пособиях внешних; не посылает за сборами в Россию; не хлопочет о метохах и монастырях; не наскучает никому о доброхотных подаяниях, но налагает произвольно оброки на свою богатую и многочисленную паству; употребляет свои огромные доходы, как ей угодно, и страшится чужого вмешательства в ее управление.

Всякий иностранный посол, пребывающий в Царьград, есть предмет недоверчивости Вселенского Патриарха и его Синода. Представитель Poccии есть в глазах его естественный покровитель православия на Востоке, но с тем условием, что он не дозволит себе ни запроса, ни разбора, ни порицания. ни надзора по делам Вселенской Церкви. Константинопольский Патриарх с его Синодом образуют тесную олигархию, в которую нет доступа никому. Патриарх и Синод боятся одной Порты и поэтому ей одной и хотят угождать. Патриарх и Синод подлежат всем превратностям судьбы. Лица, сидящие на пaтриархии, часто сменяются по проискам и козням турецких сановников, или по просьбе самих греков, недовольных управлением какого-нибудь пaтpиapxa. Но права и власть пaтpиapxa и синода остаются непоколебимы. Самостоятельность Церкви не нарушается; власть переходит, конечно, из рук в руки, но вступивший вновь патриарх продолжает пользоваться тою же самою властью, которою пользовались и его предшественники; также налагает дани, также судить лицеприятно; также гонит и милует и с тою завистью смотрит на иностранных посланников и в особенности на русского, от которого скрывает всегда правду. Со времени греческого восстания, когда погибли на виселице в одном Царьграде двадцать шесть архиепископов, Вселенская Церковь перешла в руки людей незначущих.

Кроме вселенского трона, Православная Церковь на Востоке имеет еще трех патриархов: Антиохийского, Иерусалимского и Александрийского. Паства первого состоят из 190.000, паства второго — из 50.000, а паства третьего из 10.000 душ. Помянутые три пaтpиapxa по причине малочисленности и бедности паствы своей нуждаются часто в денежных пособиях. Они принимают с благодарностью присылаемые из Poccии суммы. Но что касается до нашего влияния на дела патриархии и в особенности на распределение подаяний наших, то помянутые три пaтpиapxa столь же избегают нашего вступательства в их управление, как и Вселенский. Порфирий Успенский, глава русской духовной миссии в Иерусалиме и Сирии, и наблюдатель за тремя бедными патриархами, для них несносный аргус… Среди различных оппозиций, образовавшихся в Цареграде против посла Меншикова, одна из самых сильных была оппозиция пaтpиapxa и синода Вселенской Православной Церкви. Патриарх и синод ужасались той мысли, что Россия когда-нибудь получит право вступаться в их делa. Патриарх и синод готовы были охотно пользоваться услужливым заступничеством Poccии перед Портой и турецким падишахом. Но они трепетали перед мыслью, что Россия сделается когда-нибудь официальной покровительницей Православной Церкви на Востоке. Пользоваться Poccиeй при случае составляло политику пaтpиapxии, но даровать Poccии право вступаться гласно в дела Церкви казалось Патриарху и Синоду гнусной изменой против свободы и самостоятельности Церкви. Обладая вполне греческим языком, нам случалось говорить с епископами константинопольского синода о русской церкви и слышать их рассуждения о неудобствах, могущих произойти для Вселенского престола из официального протектората русской державы. Эти епископы нам говорили: Вы обратите нашу Церковь из госпожи (деспины) в рабу. Ваш Петр I сверг законного главу Русской Церкви, устроил какой-то Синод и отнял у церкви управление ее имениями. Ваша Екатерина II обобрала у церкви всё ея достояние и превратила церковь из богатой в убогую. Ваш Николай, теперь столь усердный к благу православия, в прошедшем 1852 году лишил грузинскую церковь ее самостоятельности… Вы сделаете то же самое и с нами. Мы теперь богаты и сильны. Девять миллионов душ в руках патриарха, его синода и семидесяти епархиальных епископов. Вы, с правом протектората в руке, лишите нас всего, уничтожите наше значение и пустите нас с сумою».

Епископ Порфирий Успенский, бывая в тех местах, поражался, сколь турки равнодушны к внутренней жизни православных. Вот стоит православный храм. В алтарь свободный доступ. Там лежат богослужебные книги, в том числе привезенные из России, а в них не только напечатаны молитвы, желающие русским царям победы над агарянами, но и рукописные приписки самих болгар с проклятиями туркам и их вере. Вот приписка попа Стефана, датированная 1780 годом, на служебнике XVI века: «проклета вера турска, бог да ги убие».

Да, было массовое насилие в ходе завоевания христианских стран и в первые годы после. Было подавление восстаний. Был страшный геноцид армян в годы Первой Мировой войны и малоазийских греков — сразу после нее.

Но в середине XIX столетия не было оснований говорить, что турецкое правительство проводит политику наступления на права христиан и уж тем паче их преследования за их веру.

И, конечно, не во всех преступлениях подданных виновна высшая государственная власть. Османская империя XVIII–XIX веков это нечто мало похожее на европейское регулярное-полицейское государство.

Османы долго сохраняли пережитки родового строя. Аян — это «первенец», глава какой-то ветви рода. Сначала аяна избирала местная знать как посредника между нею и центральным правительством. Но вскоре они стали самостоятельными феодалами. В XVIII веке аяны начали вооружать собственные наемные отряды. Часто, особенно после 1780-х годов, должность аяна (айана) захватывалась силой. Аяны не только воевали друг с другом, но и часто отказывались подчиняться Порте. В 1747 году в районе Разграда вспыхнуло восстание аянов. В 1779 году Порта организовала карательную экспедицию против аянов Демирхисара, Петрича и Мельника, превративших Восточную Македонию в арену своих военных действий. Сепаратизм аянов не был искоренен до второго десятилетия XIX века, и их действия порой носили характер гражданской войны. После окончания Русско-турецкой войны 1806–1812 годов центральное правительство начало наступление на аянов, в результате чего балканские провинции оказались в прямом подчинении Блистательной Порты.

Москва раньше смогла одолеть региональный сепаратизм. Внутренняя политика России и Турции в XVII веке шли в противоположных курсах: нарастающая централизация власти в одном случае, и регионализация — в другом. Кроме того, на днепровско-донских равнинах Петербург смог в XVIII веке усмирить своих казаков, убедив их погасить свою собственную военную активность и браться за оружие лишь для локальной самозащиты. Стамбул не смог в те же сроки навязать свои порядки своей горной Албании. В столице власть султана безусловна. А какой-нибудь Албании — нет. Доходило до войн (Турецко-албанская война 1820 года).

Славянские источники чаще всего именно албанцев (арнаутов) упоминают в качестве обидчиков христиан, погромщиков монастырей.

Трагична история Рильского монастыря в Болгарии: трижды на него нападали и грабили турки — в 1766, 1769, 1778 годах. Но это были акции разъяренных кредиторов. Местный кадий объявлял монастырь находящимся под его защитой, султан в 1772 году прислал фирман в его защиту. Но помогло это не сразу.

При этом в реальной истории с конца XVIII столетия Турция слабеет и отчаянно нуждается в европейских союзниках, оружии и технологии.

Я не могу себе представить, чтобы «больной человек Европы», во многом лишенный суверенитета европейскими державами, и чье правительство при этом искренне стремится к европеизации, проводил бы госполитику преследования христиан в середине XIX столетия. Напротив, весь XIX век — это издание и подтверждение серии законов, уравнивающих в правах всех подданных Порты.

Самый страшный «налог детьми» (в янычары) был уже давно отменен: де-факто — в 1648 году, де-юре — в 1703.

Церковный историк XIX века писал: «в конце XVIII в., наступает новая эпоха в жизни восточных христиан и отношения к ним турецкого правительства принимают другой вид».

И в самом деле, болгарский летописец с ликованием сообщает:

«В 1832 году дано полное позволение от царя султана Махмуда на постройку христианских церквей по всей его империи, и это постине чудесно, ибо лютейший зверь превратился в кротчайшего агнца. Ранее и одной черепицей нельзя было прикрыть дыру в крыше храма».

В 1839 году вышел Гюльханейский хатт-и-шериф о равенстве «всех моих подданных без различия вероисповедания или секты». В 1843, 1845 и 1854 гг. султан подтверждал этот указ, гася протесты турецких фанатиков. Гюльханейский хатт-и-шериф провозглашал безопасность жизни, чести и имущества османских подданных, как мусульман, так и христиан, публичность судебных расследований, принятие мер против взяток.

15 мая 1846 года в Тырново болгары встретили султана Абдул-Меджида Первого с крестами, Евангелием и кадилами.

При султане Абдул-Меджиде в 1847 году прошла реставрация храма св. Софии. Да, конечно, это по-прежнему была мечеть.

Под слоем штукатурки были найдены великолепные византийские мозаики. Турки были в большом недоумении: что с ними делать. Скрыть находку было нельзя: реставрация проходила под руководством приглашенных итальянских специалистов. Просто снести мозаики? Опять залепить и замазать их песком и известью? Некоторые предлагали султану оставить мозаики открытыми, только сделать в них небольшие «поправки». Например, над главным входом была мозаика Божией Матери с Младенцем, а перед ней на коленях стоят императоры Константин (основатель Константинополя) и Юстиниан, подносящий Ей сооруженный им храм Святой Софии. Так вот, льстецы предлагали оставить всё как есть, только посредине на месте Богоматери изобразить красками султана Абдул-Меджида как обновителя здания…

В конце концов решено было покрыть все мозаики легкосмываемым слоем золотой краски, причем Абдул-Меджид приказал: «закройте мозаики как можно легче, чтобы всегда можно было стереть краску. Кто знает, может быть, мой преемник захочет совершенно открыть их». Между прочим, это был султан времен Крымской войны.

В XVII веке решение султана было бы много более радикальным…

Уголовный кодекс 1840 г. упразднил харадж; в 1843 г. был отменен закон о смертной казни за возвращение в свою веру христиан, принявших ислам. В 1847 г. в больших городах Турции были введены смешанные гражданские суды для рассмотрения дел между христианами и мусульманам.

18 февраля 1856 года султан Абдул-Меджидом издал хатт-и-хумаюн, который подтверждал все духовные и прочие привилегии и льготы, дарованные Гюльханейским хатт-и-шерифом. Духовенству предполагалось назначить определенное жалованье, подобно госчиновникам. Христиане получили право свободно исповедовать свою веру, восстанавливать храмы, кладбища, школы и больницы; запрещалось насильственное обращение христиан в мусульманство. Учреждались смешанные суды для рассмотрения дел между мусульманами и христианами, отменялись пытки при судебных расследованиях. Христиане получили свободный доступ к государственным и общественным должностям и должны были подчиняться общему закону о воинской повинности. Законы шариата в своей строгости такого не допускали.

Да, эти законы плохо исполнялись. Но разве в России с исполнением законов было иначе? Про какую страну сказано, что в ней «строгость законов смягчается только необязательностью их исполнения»?

Да, благожелательные для христиан распоряжения высшей власти зачастую тормозились местными турецкими чиновниками. Но есть ли еще случаи, когда бы некая держава сначала навязала другой стране законы, приятные для себя, а потом объявила ей войну из-за того, что по этим уже принятым законам кто-то кое-где у них порой честно жить не хочет?

28 февраля 1870 года, к радости болгар, выходит правительственный фирман, утверждающий автономию Болгарской церкви (и начинается долгий, почти на столетие греко-болгарский церковный раскол).

Регламент, определяющий права христианского населения Боснийского вилайета, порядок взимания налогов и исполнения повинностей, изданный 24 сентября (6 октября) 1875 г. определял:

«Все подданные его величества султана без различия могут исповедовать свою веру всякий по своему обряду с полною свободою и безопасностью. Никто не смеет и помыслить о нарушении этого государственного закона. Если кто-либо осмелится пренебречь этим законом, он немедленно подвергнется наказанию в силу закона. Местные управители или мудиры и даже высшие чиновники ответственны пред законом и подлежат наказанию, если они оставят без внимания уклонение от этого закона, где бы оно ни произошло. Свод законов должен служить руководством в личных и общественных действиях чиновников и общества. Знание закона необходимо для всякого вообще. Но так как свод законов, заключающихся в так называемом дестуре, еще не переведен на туземный язык, то решено сделать этот перевод и опубликовать, с каковою целью будет назначен особый комитет в центре вилайета. Все решения судов гражданских будут писаны с переводом на язык, доступный народу, и под этим переводом будут подписываться председатель и члены меджлисов. Все верноподданные во всяком случае и вместе без различия вероисповедания пользуются полною равноправностью».

2 октября 1875 г. султан Абдул-Азиз издал указ (ираде), где провозглашались реформы: создавались представительные учреждения — провинциальные советы — для обсуждения нужд населения, взамен десятинного сбора вводился поземельный налог, христианским общинам разрешалось иметь своих представителей в местных административных органах.

В конце сентября 1876 года газета «Московские ведомости» поместила корреспонденцию из Константинополя о характере нового монарха:

«…Хотя султан Абдул-Хамид сердечно предан исламу, но он чужд фанатизма. Он назначил к себе куафёром христианина, чему доныне примера не было. Многие из придворных не без удивления видели это назначение, не постигая, как можно допустить, чтобы нечистая рука гяура касалась священной бороды калифа».

В декабре 1876 года этот султан издал ираде о допустимости армейской службы для немусульман (православных, армян, иудеев).

В мае 1876 года была оглашена Прокламация комиссара Порты о даровании амнистии боснякам и герцеговинцам. Во исполнение воли нового султана Мурада V и от его имени Великий визирь давал распоряжения комиссарам Порты в Боснии и Герцеговине заявить о заботе султана о своих подданных в провинции, объявлял предоставление полной свободы всем повстанцам, отсрочку в 6 недель для возвращения их к своим домам и сообщал о том, что главнокомандующий предупрежден о всеобщей амнистии с тем, чтобы повсеместно с 31 мая прекратить военные операции на 6 недель. Прокламация была опубликована на турецком и сербском языках.

Между прочим, в дни резни в Батаке и болгарского восстания Великим визирем был Махмуд Недим-паша, сын грузинской княжны. Он находился под влиянием Н. П. Игнатьева, посла Российской империи в Османской империи с 1861 по 1877 год, возможно потому, что послу доверял султан. За его руссофильскую ориентацию враги дали Великому визирю прозвища «Недимов» и «Махмудов». Турецкая Википедия вообще пишет, что он «превратил Османское государство в страну, которая следует российской внешней политике». Он точно не мог ни отдать приказа о геноциде христиан, ни пропустить подобный приказ султана (если бы таковой приказ был) вниз по административной цепочке.

Так может, именно устранение Нелима с поста великого визиря в мае 1876 г. и стало причиной войны, объявленной Россией в начале 1877 года?

А как в привычную для нас схему укладывается вот такое сообщение из Боснии:

«Мусульмане-помещики и торговцы в пылу первых страстей фанатизма и политических возбуждений правительства мечтали об истреблении если не самих христиан, то их имущества и капиталов, ибо в последние годы они с трудом сдерживали свою злобу и зависть перед относительным благосостоянием христианского населения, которое своим терпением и благоразумною сдержанностью подавало пример того, что и при самых неблагоприятных обстоятельствах трудолюбие находит себе вознаграждение. Теперь же, когда торговля остановилась и им почти нечем жить, когда они слышат, что христиане могут, наконец, получить от своего государя различные льготы и облегчения, они стали размышлять о своем безвыходном положении и изменять отчасти образ своих мыслей. Что, к сожалению, верно, это то, что здешние мусульмане не хотят и слышать о новых льготах и правах, которые христиане могут получить. В особенности назначение христиан на высшие должности, на посты губернаторов и каймакамов приводит их в исступление. „Как, — говорят они, — нами будут повелевать гяуры — никогда!“ Более чем когда-либо запутывается задача турецкого правительства, и можно смело выразить убеждение, что она им никогда не разрешится. Мне сообщено из верного источника, что Рауф-паша обращался письменно к дужскому игумену о. Мелентию и католику Мусичу, предлагая им возвратиться в Герцеговину и принять места епископов в Гацком губернаторстве. Они отказались положить оружие»?

«О помощи беглецам на случай их возвращения. Заключения ее по этому отделу сообщены начальнику края и всем подведомственным ему губернаторам. Они состоят в следующем. Беглецам, а также пострадавшим от восстания мирным жителям всех вероисповеданий будет выдаваться дневное пропитание в количестве 200 драм кукурузы взрослым людям и 100 драм детям до 15-ти летнего возраста. Бедным же и неимущим поселянам, кроме того, даны будут семена пшеницы. Затем разрешена рубка казенного леса для восстановления разрушенных жилищ, и возлагается на обязанность богатых бегов и зажиточных аг принести в дар снова поселяющимся на их землях кметам семена, гвозди, стекла и пр. необходимое для постройки».

«Ибрагим-паша утверждает, что христианское население Петровачского и Гламочского округов возвратилось к покорности и что ему выдано 50 тысяч ок пшеницы для обсеменения полей. Точно так же, по уверению властей, пути сообщения в Ново-Пазарском санджаке очищены от шаек, и жители вилайета приглашаются безбоязненно производить торговлю и возвратиться к обычным своим занятиям. Только около Ливно бродят еще шайки, которые нападают на поместья бегов, стараясь истреблять всё их имущество. Шайки христиан не ограничиваются, однако ж, истреблением одних магометанских имуществ, они не щадят и католические. Так, неделю тому назад одна из них сожгла в 4-х часах от Ливно в католическом селе Рубане церковь, два дома и одно строение. Это явление не ново. В Боснии католики держат свою руку в руке магометан, и потому для православных они такие же враги славянства, как и магометане».

Без «распятого мальчика в трусиках» никак не обошлась и пропагандистская раскрутка войны 1877 года. Правда, в основном повторялся штамп о «невыносимых притеснениях и страданиях православных братьев».

А и в самом деле — что именно такого невыносимого случилось в жизни Болгарии или Сербии в 1876 году в сравнении, скажем, с 1870-м?

Случилось одно: в июле 1875 года началось восстание в Боснии. 18 апреля 1876 года началось восстание в Болгарии. 30 июня 1876 года Сербия и Черногория объявили войну Турции. В апреле 1877 войну объявила Россия.

Все эти восстания готовились долго. Готовились профессиональными революционерами. Дело было в их мечтах, а не в объективном росте «невыносимости ига».

Вопрос о том, в какую минуту гнет стал «невыносимым» и вызвал восстание — это вопрос не столько фактологии, сколько оценок. И еще более — пропаганды. Сначала — революционной пропаганды («будителей», в том числе из-за границы), а потом, в случае победы революции — пропаганды новой власти.

Да, 1875–77 годы — это годы многих неправд и взаимной резни на Балканах. Но эта кровь не является традицией «турецкого ига». И кровь эта — следствие не только «робства», но еще и действий тех жителей разных стран, которые желали: «Пусть сильнее грянет буря».

Я не пишу историю России или Болгарии. Здесь я не размышляю о том, какие сложные мотивы могли быть у руководителей российской политики и были ли вообще у них возможности для другой линии поведения. Моя тема узка и определенна: 1. Была ли подложена религиозная мотивация под военные действия 1877 года? 2. Верную ли картину рисовала пропаганда для русских глаз?

Я не спорю, что болгарам, сербам, македонцам, черногорцам, румынам и грекам стало легче жить по итогам серии русско-турецких войн и вообще давления русской дипломатии на Блистательную Порту. Я говорю только о пропаганде, которая жар новых войн возгоняла картинками из далекого прошлого и делала вид, будто от времен падения Царьграда до 1877 года нравы турок не изменились.

Ну так и сегодня пропаганда столь же навязчиво использует прием анахронной подачи материала: «раз тогда, то и сейчас». Мол, немцы за 90 лет не поменялись; они всё те же нацисты и гестаповцы, вот только еще гомосексуалистами стали…

Напомню об итогах той войны: экспансия России на Балканах теперь уже напрямую столкнулась с аналогичными планами Австро-Венгерской империи. Российский государственный бюджет пришел в такое расстройство, что в него потребовались огромные финансовые влияния извне. Такие деньги нашлись только во французских банках. Так настала эпоха «переворачивания союзов», и вековой союз России и Пруссии (Германии) рассыпался в пользу франко-российской дружбы. Европа решительно шагнула к Мировой войне, династия Романовых — к гибели, русская православная церковь — к…

 

Еще один результат — разрыв того, что Константин Леонтьев называл турецким презервативом:

«„Старые“ славянофилы воображали себе, что затмение турецкого полумесяца повлечет за собою немедленно яркий восход сияющего православного солнца на христианском Востоке. Они мечтали о каких-то патриархально освежающих югославянских родниках! Как возвышенны, как благородны были эти мечты! Как упорно сохранились они у немногих, оставшихся прежними славянофилами и доныне! И как ошибочны эти надежды, как призрачен этот яркий, своеобразный культурный идеал! Но увы!.. Живя в Турции, я скоро понял истинно ужасающую вещь; я понял с ужасом и горем, что благодаря только туркам и держится еще многое истинно православное и славянское на Востоке… Я стал подозревать, что отрицательное действие мусульманского давления, за неимением лучшего, спасительно для наших славянских особенностей и что без турецкого презервативного колпака разрушительное действие либерального европеизма станет сильнее. И какой же тут „страх Божий“ в народе неопытном, незрелом, руководимом вчера лишь вольноотпущенными лакеями, побывавшими кое-где в Европе для того, чтобы перестать содержать посты и разучиться любить власти, Богом поставленные? Какой страх Божий в православной нации, которая начинает свою новую историю борьбой против Вселенского Патриарха и против принципа епископской власти, — в нации, которую свои демагоги лет 20 подряд учили не слушаться архиереев, изгонять их, оскорблять, не платить им денег?..»

Леонтьев предвидел, что, получив свои суверенитет и автокефалию, балканские народы начнут воевать друг против друга как по церковной линии, так и по новогосударственной.

Болгарские церковные летописцы пред-освободительных лет уже не отмечали случаев турецкого насилия. Зато у них появлялись такие записи:

«1866. В эти времена много страдали от церковных властей. В городах епископы много священников выгоняли с подворий. Монахам запретили выходить из монастырей просить милостыню».

Люди могут страдать не только от оккупантов и иноверцев, но и от своих же властей — как светских, так и церковных. Но нести свободу всегда отчего-то хочется только за границу.

Отправить