Епископы в повседневности княжеских междоусобиц

В принципе междоусобные войны как таковые осуждались церковным учением.

В 1195 году киевский митрополит Никифор Второй говорил киевскому князю Рюрику Ростиславичу: «Княже, мы есмы приставлены в русской земли от Бога востягивати вас от кровопролитя».

Ну, это просто самосознание епископа и его память о его призвании. Бывали ли на практике епископы верны этому своему призванию?

Не всегда. Редкие случаи их миротворческих интервенций я приведу ниже, сразу сказав, что иногда примирение удавалось; иногда — нет.

В 1097 году князья Владимир Мономах, Давыд и Олег пошли ратью на Святополка, правившего в Киеве. Напуганный Святополк хотел бежать из города, но киевляне задержали его, послав мачеху Мономаха и киевского митрополита Николая к Владимиру Мономаху.

«Митрополит Никола» обратился к осаждавшим:

«Молимся, княже, тобе и братома твоима, не мозете погубити Русьскые земли; аще бо взмете рать межю собой, погани имуть радоватися и возмуть землю нашю, иже (юже) беша стяжали отци ваши и деды ваши трудом великим и храбрьствомь, поборающе по русской земле, и иныя земли приискиваху; а вы хощете погубити русскую землю, и за то и в настоящем, и в будущем страдати имате; но сотворите межи собою мир и блюдите земли русския содною, а брань творите и боритеся с погаными» (Никоновская летопись. Год 1097).

Речь митрополита достигла своей цели; дело обошлось без кровопролития.

В 1127 году киевский великий князь Мстислав на кресте поклялся вооруженною рукою поддерживать Ярослава Святославовича против его племянника и своего зятя Всеволода Черниговского за то, что Всеволод привел половцев на Русь.

«Тогда бывший при Мстиславе Григорий, игумен Андреева монастыря, который у Владимира, потом и у Мстислава был в милости и у всех людей из-за того в почтении, сей взялся помогать Всеволоду, стал Мстислава прилежно уговаривать, чтоб перестал за Ярослава на зятя воевать. И хотя Мстислав и некоторые вельможи спорили, отстаивая справедливостью Ярослава и данную от Мстислава присягу, поставляя нарушение за тяжкий грех, но игумен сказал, что он сие клятвопреступление снимает на себя, рассуждая, что легче клятву преступить, нежели кровь неповинных пролить. Но видя, что его одного слова недостаточны были, созвал тотчас духовных на собор, поскольку тогда митрополита в Руси не было. Оные, сошедшись, и все либо по страсти, либо по неразумлению тяжкости греха клятвопреступления, согласились и Мстиславу представили, что ему клятву, данную Ярославу, преступить греха нет, и они тот грех соборно приемлют на себя: «На нас буди той грех, сотвори мир». Мстислав же сначала с ними не соглашался, говоря: «Как я, яко глава государства, могу клятву преступить, стыдно бо и грех мне, слово мое с разумом реченное переменить. Також как я могу, видя неправду и явную обиду, терпеть, и сам, учиня суд неправедный, как я могу от подданных и от подчиненых моих правости требовать, а за преступления их, сам быв преступным наказать?»

«Но оный игумен и бояре так его донимали, что в конце концов, послушав их, клятву, данную Ярославу, преступил», — то есть отказался от войны против Ярослава.

Но изумительно завершение этой истории — она становится рассказом о том, как князь каялся всю жизнь в однажды совершенном им христианском поступке:

«Но оный игумен и бояре так его донимали, что в конце концов, послушав их, клятву, данную Ярославу, преступил и, по воле оных бессовестных советников учинив, до смерти о том сожалел и никогда без плача и воздыхания не воспоминал».

Похожую историю мы видим в 1195 году. Суздальский князь Всеволод Большое Гнездо потребовал у киевского князя Рюрика Ростиславича тех городов, которые Рюрик ранее уже отдал своему зятю Роману, закрепив свой договор крестным целованием.

Положение Рюрика было затруднительно: отнять города у Романа значило нарушить крестное целование; не исполнить требования Всеволода значило навлечь на себя нападение могущественного врага.

В таких затруднительных обстоятельствах Рюрик обратился за советом к киевскому митрополиту Никифору Второму, и «рече митрополит Рюрикови: „Княже, мы есмы приставлены в Руской земле от Бога востягивать вас от кровопролитья… а ныне аз снимаю с тебя крестное целование и взимаю на ся, а ты послушаи мене, возма волость у зятя у своего, даи же стареишому, а Романови даси иную, в тое место“». Рюрик так и сделал.

В тему о том, как священники брали на себя грех отступничества князей от крестоцеловальной клятвы есть еще эпизод.

В 1446 году игумен Кириллова монастыря монастыря Трифон «освободил» Василия Темного от крестного целования великому князю Дмитрию Юрьевичу Шемяке, заявив, согласно Ермолинской летописи: «Тот грех на мне и на моей братьи главах, что еси целовал князю Дмитрею и крепость давал» («…буди тот грех на нас, еже еси целовал неволею»). Трифон, правда, тут же и умер.

Это происшествие, случившееся на заре истории «Третьего Рима», стоит сопоставить с совсем не-аналогичным происшествием, имевшим место на заре истории просто Рима. В первую Пуническую войну карфагеняне разбили римский экспедиционный корпус и взяли в плен его командира Регула. Через несколько лет пленного Регула послали в Рим на переговоры. С него взяли клятву: если мира не будет, он вернется в плен. Сенат был готов на любые условия, чтобы только спасти Регула. Но сам Регул призвал сенаторов не к миру, а к войне: карфагеняне слабеют, победа близка, а его, Регула, жизнь — недорогая плата за торжество над неприятелем. Сенат предложил остаться — он не захотел нарушить клятву. Жрецы обещали именем богов снять с него клятву — он отвечал, что хочет быть честным не перед богами, а перед людьми.

Как говорится — «бойтесь христиан: их бог прощает им всё».

Но в некоторое оправдание русских священников стоит заметить, что такова была общая формула отпущения грехов в древней Русской церкви. Выслушав исповедь, духовник говорил: «Грехи твои на вые (шее) моей, чадо». Правда, в трех приведенных случаях речь шла вовсе не о прошлом грехе, а о подталкивании ко греху будущему.

9 декабря 1134 г. в Новгород впервые в истории Новгородской епархии прибыл митрополит Киевский. Это был грек митрополит Михаил.

Тут в следующем, 1135 rоду он «послал запрещение на весь Новгород» (наложил интердикт — редкий случай в русской истории). За что — Никоновская летопись не уточняет. По Новгородской владычной летописи, митрополит хотел продолжить пастырскую поездку, отправившись во враждебный Новгороду Суздаль (очевидно, с примиряющей миссией), но новгородцы не пустили его.

Но в Никоновской летописи сразу за рассказом об интердикте следует рассказ о том, как митрополит узнал, что новгородцы сбирались идти войною на Ростов и Суздаль. Михаил всячески старался отговаривать новгородцев от кровопролития — причем будучи у них в городе и в их власти:

«В лето 6643 неции злые люди начаша въздвизати Всеволода Мстиславича воинствовати на Суздаль и на Ростов; и сиа услышав Михаил митрополит Киевский запрешаше князю Всеволоду и всем новогордцем да не проливают напрасно крови христианскиа и не творять брани аще преслушав мене поидете на Суздаль и на Ростовъ, неугодно вам будет; аще бо и грешен есмь, но и мене грешного услышит Господь Бог, молящася Ему со слезами».

Его не послушали и оставили под «домашним арестом». Митрополит Михаил покинул Новгород только после поражения новгородцев во главе со святым благоверным кн. Всеволодом (Гавриилом) Мстиславичем от суздальского войска в битве на Ждане горе 26 января 1135 года.

В том же 1135 году Михаил успел примирить враждующих великого князя Ярополка и черниговских Олеговичей, «ходячю» меж враждующими лагерями с крестом.

О том, как он убедил великого князя отдать Олеговичам то, чего они требовали (т. е. отчину их, города по реке Сейму), Ипатьевская летопись говорит:

«Ярополк же бяше събрал множьство вой нань изо всих земль, и прием разсмотрение в сердци, не изиде нань противу, ни створи кровопролитья: но убоявся суда Божия, створися мний в них, хулу и укор прия на ся от братье своея и от всих, по рекшему: любите враги ваша. И створи с ними мир в 12 генваря, и целоваше хрест межю собою, ходячю межи ими честьному Михаилу митрополиту со крестом, и вда Ярополк Олговичем отчину свою, чего и хотели».

В 1138 г. умер Ярополк, великий князь Киевский. Место его занял брат его Вячеслав, и благословил его преосвященный Михаил, митр. Киевский и всея Руси. Не прошло еще трех недель, как на Киевский престол явился новый претендент в лице Всеволода Ольговича, который, подступив к Киеву с большими силами, послал сказать Вячеславу: «поиди добром из града Киева». Вячеслав, по совету митрополита, во избежание кровопролития, согласился без боя уступить своему сопернику; «Михаил смири их и утверди их крестом честным» (Никоновская Летопись под 1138 г.).

Но в итоге «митрополит Михаил, который всего более любил быть миротворцем, наскучив непрерывными волнениями, удалился в 1156 г. в Константинополь и не возвращался». «Отшедшу же преосв. Михаилу, митр. киевскому и всея Руси к патриарху в Царьград, и тамо ему сущу, услыша наипаче многи волны и которы в Киеве и всеи русской земле и того ради не приложи возвратитися на свои стол в Киев» (Никоновская летопись под 1156 г.). При этом Михаил взял с епископов «рукописание» не служить без него в киевском храме св. Софии.

Епископ новгородский Нифонт в 1136 году вместе с митр. Михаилом «ходил в Русь» (Новгород себя Русью не считал) — в Киев мирить киевлян с черниговцами (точнее Мономашичей и Ольговичей во главе соответственно с кн. Киевским Ярополком Владимировичем и кн. Черниговским Всеволодом Ольговичем). Князья черниговские — Ольговичи — хотели бежать к половцам, чтобы затем вернуться в свою землю с языческими союзникам, но черниговский епископ Пантелеимон остановил своих (!) князей такими словами: «Аще побежите в Половци, то власть свою погубите, и вспять не можете возвратитися, тако сотворивше. Писано бо есть: Бог гордым противится, смиренным же дает благодать… Смиритеся убо с великим князем Ярополком».

Слова эти произвели желаемое действие. Старший из Ольговичей, Всеволод, отвечал: «Права и истинна есть словеса твоя, отче святый; буди тако, якоже глаголал еси».

Тот же епископ Нифонт в 1148 году ходил «мира деля» в Суздаль к Юрию Долгорукому и принят был от него с великой честью, достигнув вполне цели путешествия — освобождения пленных новгородцев (хотя мирный договор подписан не был).

В 1149 г. воевали между собою Юрий Долгорукий (уже основавший Москву, но правивший то из Ростова, то из Суздаля) и его племянник Изяслав, великий князь Киевский. Евфимий, епископ Переяславский, взял на себя дело миротворца: «А князь великий Изяслав Мстиславич, собрав многое воинство, поставил его на болоте в крепости; а назавтра, отслушав обедню у святого Михаила, пошел из церкви; а Евфимий, епископ Переяславский, возбранял ему, говоря так: „Княже, мирися с дядею своим, да благо будет ти от Христа Бога и державу свою избавиши от великих бед“» (Никоновская и Лаврентьевская летописи; 1097 г.).

Изяслав не послушался неоднократных внушений епископа. Дважды Юрий захватывал Киев и дважды изгонялся Изяславом.

Еще миротворческие удачи древнерусских епископов:

В 1296 г.:

«В лето 6804. Бысть нелюбие межи князей Русских, князем великим Андреем и братом его князем Данилой Александровичем Московским и князем Иоаном Переяславским и князем Михаилом Тверским. Приде же тогда посол из Орды от царя Олекса и Неврюй, а князем всем бысть розъезд в Володимери и сташа с едину сторону князь Андрей Александрович, князь Федор Ростиславович Ярославский, князь Костянтин Ростовский, противу же сташа им князь Данило Александрович Московский и князь Михаил Ярославич Тверской, с ними же и Переяславцы с единого. И малым не бысть межи има кровопролитие, сведоша об их в любовь владыка Владимирский Семен и владыко Измайло, и разъеховши каждо во свояси».

(Упомянутые владыки — Владимирский Симеон и Измаил Сарский — это «старейшие епископы» в Северных княжествах. В следующем году убегающий из Киева митрополит Максим поселится во Владимире, сослав Симеона в Ростов. А Сарский епископ в течение нескольких веков — это официальный представитель Русской церкви при ставке хана и второй человек в русской церковной иерархии).

Рассказывает об этом и Суздальская летопись по Академическому списку, причем на той же странице добавляет похожую историю под 1301 годом: «Заратися Иван князь, да Константин, смири их владыка Симеон».

29 декабря 1447 г. Собор в Москве направил князю Дмитрию Шемяке грамоту с требованием примириться с Василием II и с угрозой отлучения от Церкви в случае неповиновения Собору.

В 1480 г. рознь, возникшая между великим князем Иваном Васильевичем и братьями его Андреем и Борисом прекращена при посредничестве митрополита Геронтия. Правда, тут митрополит вряд ли выступал в качестве нейтральной стороны, но скорее качестве инструмента в руках великого князя.

И всё же — число княжеских междоусобных войн исчисляется многими сотнями.

Чтобы представить себе их размах, ужас и методы, напомню про «смоленское» побоище 1386 года.

Смоленский князь Святослав решил отобрать у литовцев некогда свой Мстиславль (сто километров от Смоленска в сторону Могилева).

«Проходя через литовскую землю [этнически и религиозно в тех местах неотличимую от смоленской], смоляне воевали ее и многа зла причинили ей. Иных литовских мужей мучили разными муками и казнили. Мужчин, женщин и детей, заперши в избах, сжигали. В иных случаях дома разбирали и бревна складывали вновь — но между бревен вставляли руки людей, и те висели на стенах своих же домов. И дома те опять же поджигали. Младенцев поднимали на копьях. Кому-то пробивали голени и вешали на жердях вниз головой как туши свиней…»

(«Того же лета князь великы Святослав Иванович Смоленский з братаничем своим, со князем Иваном Васильевичем, и з детми своими Святославичи, з Глебом и с Юрьем, со многыми силами собрався, поиде ратью ко Мстиславлю граду, егоже отняша у него Литва, он же хотяще его к себе взятии. И много зла, идуще учиниша земле Литовьской, воюя землю Литовьскую. Иных Литовьских мужей Смолняне, изымавше, мучаху различными муками и убиваху; а иных мужей и жен и младенцов, во избах запирающе, зажигаху. А других, стену развед храмины от высоты и до земли, меж бревен рукы въкладываху, ото угла до угла стисняху человеки; и пониже тех других повешев, межи бревен руки въклаше, стисняху такоже от угла до угла;, и тако висяху человецы; такоже тем образом и до верху по всем четырем стенам сотворяху; и тако по многым храминам сотвориша и зажигающе огнем во мнозе ярости. А младенци на копие возстыкаху, а другых, лысты процепивше, вешаху на жердех, аки полти, стремглав; нечеловечьне без милости мучаху»).

При виде такого «духовные отцы» князей вроде бы должны были бы криком кричать и срывать кресты со своих воинствующих «чадушек». И этот стон должен был быть непрерывным.

Ведь каждый год велось несколько из подобных войн. Причем эти войны могли быть независимы друг от друга. У новгородцев с псковичами — свои войны. Полоцкий князь Всеслав нападал и на Псков, и на Новгород. А потом Полоцкое княжество раздробилось сначала на шесть, а затем и больше уделов (Минское, Витебское, Друцкое, Изяславское, Логойское, Стрежевское и Городцовское княжества), которые воевали между собой… У Галича с Черниговом — свои войны и т. п. А поскольку летописи вели только крупнейшие города, то далеко не все эти войны попадали на их страницы.

Далеко не всегда борьба шла именно за великокняжеский престол. Княжеств были десятки, и каждому князю надо было чем-то занять свою дружину, а уж поводов для похода за «отчины и дедины» (т. е. владения отца данного князя и его дедов) и просто «за обиды» и «для славы» было несчетно.

На фоне ежегодно гремевших сотен и сотен междоусобных войн десяток мирных исходов, произошедших вследствие успешных епископских вмешательств, трудно назвать удачей. Мало и в историческом масштабе безрезультатно.

Не удалось договориться о примирении князей даже перед лицом общего врага (монголов). Не удалось договориться о том, чтобы не наводить на русские города половцев или татар, то есть ситуативных языческих союзников какого-то из князей. Не удалось договориться о том, чтобы не сжигать монастыри и храмы…

По итогам понятно, что епископы чаще всего были бессильны перед княжеским боевым азартом и что их протесты были редкостью.

И всё же успехи, которые хоть иногда, но бывали в раздробленной Руси, стали невозможны в централизованной Московии. По инерции пробовал поднять свой голос св. митрополит Филипп… И был убит.

И более главы московской церкви не «печаловались» и не досаждали своему князю или царю, сдерживая его карательные или завоевательные походы.

Ранее епископы могли восставать по трем причинам:

1. Митрополиты были по большей части иностранцы. Из 23 киевских митрополитов до-монгольского периода 17 были греками, трое — неизвестной национальности, и лишь трое — русскими. Если они и мыслили категориями «государственных и национальных интересов», то это были интересы их греческой родины.

2. Русская церковь не была автокефальна; ее епископы подлежали назначению и суду только в Царьграде. Патриарх был далеко и не зависел от русских князей и их ссор.

3. Единого центра власти на Руси не было. Князей и их групп много, и потому ссора даже с великим князем может быть лишь временной неприятностью, ибо завтра или его же братья его убьют, или монголы передадут ярлык его конкуренту.

Князей много, импортный митрополит — один. Насилие князя над ним скорее сплотит его же многочисленных врагов.

Но установление жесткой властной московской вертикали, которая сразу же под ложными предлогами отрезала связи с Царьградским патриархом, лишило епископов свободы апелляции и свободы выезда за границу (вспомним бегство митр. Михаила), свободы выбора светского сюзерена (вспомним переезд киевского митрополита во Владимир, а потом в Москву), а в итоге сделало их обычными госчиновниками, служащими по «ведомству православного вероисповедания».

Умолкли епископы. Но тем громче зазвучал голос мирян — юродивых.

В 1570 г., после опричного разорения Новгорода Иоанн Грозный пришел во Псков с «опритчиною, со многою ратию», «с великою яростию, яко лев рыкая, хотя растерзати неповинныя люди и кровь многую пролити». Царь зашел в келью блаженного Николая Салоса, а тот, «поучив его много ужасными словесы, еже престати от велия кровопролития и не дерзнути еже грабити святыя Божия церкви» (Псковская первая летопись).

В 1591 году англичанин Дж. Флетчер видит в Москве, что:

«кроме монахов у них есть особенные блаженные (которых они называют святыми людьми), очень похожие на гимнософистов и по своей жизни и поступкам, хотя не имеют ничего общего с ними относительно познаний и образования. Их считают пророками и святыми мужами, почему и дозволяют им говорить свободно всё, что хотят, без всякого ограничения, хотя бы даже о самом Боге. Если такой человек явно упрекает кого-нибудь в чем бы то ни было, то ему ничего не возражают, а только говорят, что заслужили это по грехам. В настоящее время есть один в Москве, который ходит голый по улицам и восстанавливает всех против правительства, особенно же против Годуновых, которых почитают притеснителями всего государства. Был еще такой же другой, умерший несколько лет тому назад (по имени Василий), который решался упрекать покойного царя в его жестокости и во всех угнетениях, каким он подвергал народ. Был еще один такой же, пользовавшийся большим уважением, в Пскове (по имени Никола Псковский), который сделал много добра в то время, когда отец нынешнего царя пришел грабить город, вообразив, что замышляют против него бунт. Царь, побывав прежде у блаженного на дому, послал ему подарок, а святой муж, чтобы отблагодарить царя, отправил к нему кусок сырого мяса, между тем как в то время был у них пост. Увидев это, царь велел сказать ему, что он удивляется, как святой муж предлагает ему есть мясо в пост, когда святая церковь запрещает это. „Да разве Ивашка думает, — сказал Никола, — что съесть постом кусок мяса какого-нибудь животного грешно, а нет греха есть столько людского мяса, сколько он уже съел?“ Угрожая царю, что с ним случится какое-нибудь ужасное происшествие, если он не перестанет умерщвлять людей и не оставит город, он таким образом спас в это время жизнь множеству людей. Вот почему блаженных народ очень любит, ибо они, подобно пасквилям, указывают на недостатки знатных, о которых никто другой и говорить не смеет. Но иногда случается, что за такую дерзкую свободу, которую они позволяют себе, прикидываясь юродивыми, от них тайно отделываются, как это и было с одним или двумя в прошедшее царствование за то, что они уже слишком смело поносили правление царя» (Флетчер. О государстве Русском. гл. 22).

Дж. Горсей, прибывший в Москву через три года после той встречи, в 1573 г., также сообщает, что Никола (Mickula Sweat):

«осыпа́л Ивана смелыми проклятиями, заклинанием, руганью и угрозами, называл его кровопийцей, пожирателем христианской плоти, клялся, что царь будет поражен громом, если он или кто-нибудь из его войска коснется с преступной целью хотя бы волоса на голове последнего из детей в этом городе, предназначенного Богом и его добрым ангелом для лучшей участи, нежели разграбление…»

Иностранцам осталось неизвестно тайное сугубо псковское народное предание, которое говорило, что, когда псковичи встречали царя хлебом-солью, Никола приговаривал, прыгая на палочке около царя: «Иванушко, Иванушко, покушай хлеба-соли, а не христианской крови». Этот рассказ сохранился в «Записи о святом Николае Юродивом» (кон. XVIII в.), при этом составитель этого текста ссылается на устное предание («во Пскове есть изъустное предание…»).

Соловецкий (то есть опять же не-московский) монах Сергий (Шелонин) в «Слове на перенесение мощей митрополита Филиппа», составленном в 1650-х годах, пишет, что Николай на трапезе предложил царевичам молоко, сыр и яйца, а царевичам Иоанну и Феодору — хлеб и рыбу, ибо был постный день. Царь был удивлен, Николай же сказал, что царю в постный день лучше есть эту пищу, чем плоть человеческую вкушать и кровь пить («Яждь, рече, сия, аще и постен день, уне ти ясти сия, недели плоти человеча вкушати и кровь их пити»).

Позже всё же москвичи атрибутировали своему Василию дерзость псковского Николы. В позднем, «Шепаревском», списке жития Василия Блаженного конца XVIII — начала XIX веков говорится, что в разгар казней новгородцев Василий Блаженный пригласил царя в «убогий вертеп» под мостом через Волхов и предложил ему «скляницу крови и часть сырого мяса». В ответ на недоумение государя святой сказал, что это кровь и плоть невинно убитых людей. Выведя царя на улицу, Василий наступил ему левой ногой на ногу и правой рукой указал на восток. Царь увидел в небе души невинно убитых, увенчанные мученическими венцами, и замахал платком в знак прекращения казней. После этого кровь в сосуде превратилась в сладкое вино, а мясо — в арбуз.

Этот сюжет противоречит всем датировкам жизни Василия Блаженного и является обработкой рассказа о блаж. Николае Салосе. Но важна сама потребность москвичей (а не их властей) в таком рассказе.

Георгий Федотов в XX веке имел основания сказать:

«Не случайно, что пророческое служение юродивых получает в XVI веке социальный и даже политический смысл. В эту эпоху осифлянская иерархия ослабевает в своем долге печалования за опальных и обличения неправды. Юродивые принимают на себя служение древних святителей и подвижников. Но в XVI веке юродивые встречаются реже, московские уже не канонизуются церковью. Юродство — как и монашеская святость — локализируется на севере, возвращаясь на свою новгородскую родину. Вологда, Тотьма, Каргополь, Архангельск, Вятка — города последних святых юродивых. На Москве власть, и государственная, и церковная, начинает подозрительно относиться к блаженным. Происходит умаление и церковных празднеств уже канонизованным святым (Василию Блаженному). Синод вообще перестает канонизовать юродивых» (Святые Древней Руси. Гл. Юродивые).

Святые Юродивые Христа ради — это голос Церкви? — Да. Но лишь богословски и «постфактум». Официальные лидеры церкви, ее «князья» обычно находятся в оппозиции к юродивым критикам. А юродивые своей жизнью и своими притчами опровергают благоуветливые речи своих архипастырей и порой даже под кремлевской иконой прозревают бесовские козни (это из жития Василия Блаженного). И тем более «Русские святые — не русский народ. Во многом они являются прямым отрицанием мира, к которому они принадлежат».

Была ли религиозная подкладка под междоусобными войнами?

В минимальной степени. Ведь это люди одного языка, одной веры, одной семьи (Рюриковичи). Обвинить их врагами веры и Христа сложно. Но можно.

Главный публичный мотив этих войн — сложности удельно-лествичного права, допускавшие разные и своекорыстные толкования. Но ведь по обычаям традиционного сознания всё «правильное» имеет религиозный генезис и санкцию. Поэтому лозунги «за правду» и «за Бога» оказываются почти идентичны.

Кроме того, гарантом всех договоров была крестоцеловальная клятва. Если мой брат ее нарушил, то я иду почти что в крестовый поход — я, мол, не смог стерпеть оскорбления Креста Господня.

И тут вскоре выяснилось, что джокер — это связи с митрополитом, в том числе его место жительства. Митрополит: 1. может объявить клятву (например, брачную) недействительной. 2. Он может расторгнуть брак (а в Средние века брак — это большая военная политика). 3. Он может даже взять грех княжеского клятвопреступления на себя. 4. Он может истолковать всё так, что и нарушения клятвы как будто не произошло. 5. Он может за нарушение клятвы наложить незначительное наказание (епитимью). 6. Он может проклять врага своего князя.

Князь Александр Михайлович от татарско-московской мести бежал в Псков. В 1329 году Иван Калита приехал в Новгород и во исполнение воли хана потребовал к себе Александра, чтобы представить его на казнь в Орду. Калита обложил Псков своими войсками и велел Феогносту, митрополиту Киевскому и всея Руси (греку, жившему в Москве, а не в Киеве), чтобы тот наложил отлучение на князя Александра и интердикт на весь Псков, не хотевший отрекаться от своего князя. Святой Феогност послушно наложил проклятие и на князя, и на город («и прокля плесковичи»).

В 1363 году при 15-летнем князе Дмитрии Донском св. митрополит Алексий вмешался в вопрос о суздальском престолонаследии (два брата — Борис и Дмитрий — не могли поделить престол) — и его послы наложили интердикт на Нижний Новгород, повелев закрыть там все храмы.

В 1370 году царьградский патриарх Филофей отлучил князей, нарушивших военный союз с Москвой:

«Князья русские все согласились, чтобы всем вместе идти войною против чуждых нашей вере врагов Креста, скверно и безбожно поклоняющихся огню… Они же соединились с нечестивым Ольгердом, то князья эти как нарушители заповедей Божьих и своих клятв отлучены от церкви митрополитом Киевским и всея Руси. Мерность наша со своей стороны имеет этих князей отлученными и объявляет, что они только тогда получат от нас прощение, когда, ополчившись вместе с великим князем на врагов креста, затем придут и припадут к своему митрополиту…»

Смоленскому князю Святославу патриарх еще и отдельно угрожал: «Знай же, что отлучение совершенно удаляет человека от святой церкви Божией, и умершее тело его остается неразрушимым в обличение его злого деяния». Отметим выраженное патриархом народное поверие в неразложимость тела именно грешника. Модная ныне тема в связи с мумией Ленина.

Вот поэтому так важно было иметь карманного митрополита. И это стало одной из причин московско-литовских войн.

XIV век. Киев разрушен. Киевский митрополит с разрешения патриарха переселился во Владимир и далее уже без его разрешения в Москву.

Северо-западные русские княжества воюют между собой за право стать «собирателями русских земель» (прежде всего — войны Москвы и Твери).

Юго-западные княжества собираются литовскими князьями. И Киев находится под их властью (Гедимин с 1320-х годов именует себя «король литовцев и многих русских» (Dei gratia Gedemini lethwinorum et ruthenor. reg.), а его сын Ольгерд в 1362 г. присоединил Киев к Литве).

И им глубоко непонятно, отчего киевский митрополит живет не в Киеве и не под их охраной (татар они начали бить еще ранее Дмитрия Донского).

Реально управлять этой огромной русско-заграничной территорией московский митрополит не мог: Алексий в 1358 году выезжал в Киев, был здесь арестован, но смог сбежать в Москву.

Гедимин и Ольгерд оставались язычниками, но последний готов был принять православие, если патриарх согласится или вернуть Киевского митрополита в Киев из Москвы, или назначит в Киев нового митрополита по его его рекомендации. В этом случае Вильно (Вильнюс) стал бы столицей и точкой сборки огромной России, но с более евроориентированным центром тяжести. История Европы могла бы стать совсем иной…

Но в 1371 году св. Алексей привез из Москвы в Константинополь огромную взятку, и св. патриарх Филофей отказал Ольгерду. В итоге чрез 15 лет литовский князь Ягайло (сын Ольгерда) крестился у католиков.

И эта жесткая конкуренция доходила до войны, причем поводом ее и ее целью было именно право поставления епископа.

Речь идет о походе Москвы на Новгород из-за того, что в 1470 году новгородское вече постановило, что их новый епископ должен принять хиротонию от митрополита, живущего в Литве. Началась война, венцом которой стала битва на Шелони, в которой новгородцы потерпели поражение от московско-татарской армии. Сегодня там стоит памятник с издевательско-лживой надписью: ««Здесь на берегу Шелони 14 июля 1471 года произошла битва между войсками Москвы и Новгорода за объединение разрозненных русских княжеств в единое российское государство». В итоге 15 декабря 1472 года новгородский кандидат был посвящен в архиепископы Новгородские в Москве.

Можно ли считать ту московско-новгородскую войну 1471 года религиозной?

… И еще надо учитывать, что для епископов вопрос о том, справедлива ли политика князя, или нет, вовсе не был главным ни для оценки этого князя, ни для миротворческой интервенции самого епископа. По выводу Е. Голубинского:

«Для представителей духовной власти неважно было знать, прав или неправ был князь, поднимавший оружие. Их забота состояла только в том, чтобы предотвращать кровопролития, и поэтому они одинаково унимали от междоусобий как неправых, так и правых, указывая последним на то, что они много спасения примут от Бога и избавят землю свою от великих бед».

А для общей оценки самого князя высшим духовенством главным было, чтобы он в этой недавно крещеной стране не возвращался бы к языческим практикам и помогал в их искоренении. Второе — чтобы он демонстрировал приверженность церковным брачным правилам и приличиям. Третье — чтобы он был спонсором епископа и его проектов. Исполняй это — и будешь объявлен святым, даже если ты разграбил Киев (св. Андрей Боголюбский)…

Киевский историк XIX века видит:

«довольно безучастное отношение русских архиереев к княжеским распрям. <…> мы встречаем не особенно много известий о деятельности архиереев среди княжеских распрей. Много усобиц начиналось и оканчивалось без того, чтобы архиереи становились к ним в какое-нибудь определенное и отмеченное летописцем отношение».

Точно можно сказать, что никто из епископов не рассказал князьям историю из библейской книги Царств (3 Царств 12) (она была им доступна, так была переведена на славянский язык еще в IX веке).

Царю Соломону наследовал его сын Ровоам. К нему старцы и попросили уменьшить дань, введенную Соломоном. А еще Ровоам спросил своих мололых друзей. Те ответили так, как обычно отвечают молодые фавориты юного царя на советы старых вельмож. Конкретно в этом случае их совет был таким: «скажи им: „мой мизинец толще чресл отца моего“» (12,10).

Ровоам заявил народу, что не уменьшит, а увеличит поборы: «отец наказывал вас бичами, а я буду наказывать вас скорпионами».

Народ кликнул «По шатрам, Израиль!» — и 10 из 12 колен израилевых отделились от Ровоама и провозгласили царем Иеровоама.

Ровоам для усмирения восставших прежде-подданных собрал 180 тысяч отборных воинов. И вот тогда:

«Так говорит Господь: не ходите и не начинайте войны с братьями вашими, сынами Израилевыми; возвратитесь каждый в дом свой, ибо от Меня это было. И послушались они слова Господня и пошли назад по слову Господню» (3 Цар., 12:22–24).

Начавшаяся было гражданская война остановилась.

Перед нами пример бунта и сепаратизма «от Бога». И Божий призыв к «восстановителям конституционного порядка» — «возвратитесь каждый в дом свой, ибо от Меня это было».

Так вот, русские епископы (как греки, так и славяне) могли бы эти слова Бога — «не начинайте войны с братьями вашими» сделать близкими к устам своим и вновь и вновь напоминать их князьям.

Для историка культуры (в том числе политической) «места́ умолчания» порою громко кричат о привычках древних писателей и ораторов. В данном случае мы видим отсутствие поисковой установки на подбор миротворческих библейских цитат. Нет запроса — нет ответа. И наоборот: не нашли, значит, и не искали, и не хотели подкрепить именно такую свою позицию.

К сожалению, летописи не передают проповеди епископов, которыми те напутствовали и встречали княжеские дружины.

Поэтому вопрос о том, можно ли считать хотя бы некоторые из тех междоусобных войн религиозно-священными, я оставляю открытым.

В былинах отец Ильи Муромца, благословляя его на ратный подвиг, заповедует: «Не помысли злом на татарина, не убей в чистом поле христианина». Хочется верить, что так же тогда говорили и епископы.

Отправить