— Чёрт возьми, — буркнул Георг Шторман.

Он захлопнул книгу и швырнул её на письменный стол — прямо перед Маттиссен и Эрдманом, стоявшими по другую сторону.

— Вы уже знаете что-то подробнее о содержании? Это действительно так, как говорил Дидрих? Насколько точно совпадают факты с тем, что в книге? И нужно ли нам исходить из того, что преступник и впредь будет строго следовать тексту?

Он смотрел Маттиссен прямо в глаза. Она выдержала его взгляд — ни единого движения, ни тени растерянности.

— Как вы знаете, книги мы получили буквально только что.

— Да, разумеется. — Шторман откинулся на спинку кресла. — Но ведь могло быть и так, что вы читали их по дороге сюда — время-то поджимает. Похоже, я слишком многого от вас ожидал.

Очередной укол. Эрдман не был самым большим поклонником Маттиссен — это было бы преувеличением, — но то, как Шторман с ней разговаривал, выходило за всякие рамки. Что бы между ними ни произошло в прошлом, это не должно было выплёскиваться сюда, на работу. Надо будет поговорить с ней об этом позже. Они работают вместе всего несколько дней — но они всё-таки команда.

— Я уже поставила двух коллег на кёльнское дело, — ровным голосом сказала Маттиссен. — Они запрашивают материалы и прямо сейчас входят в курс дела по открытым источникам. Тогда преступника не поймали — так что вполне возможно, что он последовал за Яном в Гамбург и теперь здесь инсценирует преступления из следующего романа.

Короткая пауза.

— Надеюсь только, что автор не слишком разошёлся с количеством жертв.

— По крайней мере, одно преимущество у нас есть.

И Шторман, и Маттиссен вопросительно посмотрели на Эрдмана. Тот указал на книгу.

— Ну как же — у нас есть инструкция, по которой он действует. Если преступник действительно строго следует оригиналу, то скоро мы будем знать, что он сделает дальше.

Маттиссен едва заметно скривила губы.

— Коллегам в Кёльне это, судя по всему, особо не помогло.

— Вы уже знаете, когда именно это произошло? — Шторман снова впился взглядом в Маттиссен, и Эрдману на мгновение почудилось, что тот в глубине души надеется — нет, даже хочет, — чтобы она ответила отрицательно.

— Мы на связи, — быстро сказал он вместо неё. — Думаю, коллеги уже получили информацию.

Шторман помедлил секунду, затем коротко кивнул.

— Хорошо. Продолжайте работать. Каждая минута на счету — вы это понимаете.

 

Когда они вдвоём шли по коридору к лестнице, Эрдман всё-таки решился — хотя и понимал, что момент выбран хуже некуда.

— Что вообще происходит со Шторманом? Что он имеет против вас?

— С чего вы взяли, что он имеет против меня что-то?

Тон оказался далеко не таким резким, как он ожидал, — скорее усталым, почти придавленным. Они дошли до лестничной клетки, и Эрдман остановился.

— Да ладно вам. Это же очевидно.

Маттиссен тоже остановилась и обернулась. Какое-то бесконечное мгновение они смотрели друг на друга; казалось, она взвешивает, насколько можно ему открыться. В конце концов она опустила взгляд и уставилась на свои туфли.

— Это не рассказать в двух словах. Может быть, как-нибудь в другой раз.

Значит, он не ошибся в своих предположениях.

 

Когда двумя этажами ниже они вошли в оперативный зал, их встретил лихорадочный гул работы. Большинство коллег собирали информацию о Кристофе Яне и о старом кёльнском деле — кто-то в базах данных, кто-то в архивах газетных статей. Ещё трое, среди них Дидрих, разбирали «Сценарий»: выписывали всё, что казалось важным, читали онлайн-рецензии и фиксировали имена рецензентов.

Дидрих доложил, что уже обнаружены пугающие совпадения — но также и одно весьма существенное отличие: в отличие от реального кёльнского случая, в романе Яна первая посылка с жутким содержимым отправлена не студентке, а в редакцию ежедневной газеты.

— И все последующие посылки тоже идут в редакцию, — добавил он.

— Все последующие? — переспросил Эрдман, и в его голосе слышалось что-то близкое к растерянности.

— Да. Преступник одновременно держит в плену нескольких женщин — чтобы у него всегда было достаточно кожи. — Дидрих на секунду замолчал, словно сам ещё не свыкся с этими словами. — Это отвратительно.

— То есть он удерживает не только Хайке Кленкамп и ту женщину, которую мы нашли сегодня утром, но, вероятно, и других?

— Похоже на то. К сожалению.

Короткая пауза.

— Кстати, цифры на лбу жертвы — «один» и «два» — означают, что на коже этой женщины будут написаны первая и вторая главы, — продолжил Дидрих.

— А что с Хайке Кленкамп? — спросила Маттиссен.

— Судя по всему, она предназначена для названия книги и номеров глав.

— Номеров глав?

— Да. Один, два и так далее. Каждый номер — на отдельной странице.

— Господи… Кто вообще способен придумать такое? — Маттиссен медленно покачала головой. — А в книге эта женщина — аналог Хайке Кленкамп — на этом этапе ещё жива?

— Мы пока не дочитали так далеко, но по роману он не убивает её сразу. Он отрезает кусок кожи со спины лишь тогда, когда собирается начинать новую главу.

— Он… он сдирает с неё кожу заживо? — Маттиссен посмотрела на Дидриха так, словно надеялась услышать опровержение. Тот лишь кивнул — с мрачным, закрытым лицом.

— Боже мой. Мы должны остановить этого психопата. Как можно скорее.

Она попросила адрес и телефон писателя и распорядилась немедленно звонить при любых новых сведениях. Затем вместе с Эрдманом вышла из здания.

 

Сначала Маттиссен хотела позвонить Яну заранее — убедиться, что он дома. Но Эрдман убедил её приехать без предупреждения: так они увидят его первую, неподготовленную реакцию на известие о том, что спустя годы после кёльнской истории ещё один его роман, судя по всему, стал шаблоном для нового преступления.

Фольксдорф — район, который за обилие старых деревьев иногда называют одной из «лесных деревень» Гамбурга, — находился примерно в пятнадцати километрах от полицейского управления. После получаса с лишним в городских пробках, почти без разговоров, они подъехали к аккуратному белому одноэтажному дому, слегка отступившему от тихой улицы и укрытому за высокой стриженой изгородью из лавровишни.

Эрдман припарковался у обочины. Они прошли через широкие кованые ворота — обе створки приветливо распахнуты — и двинулись по мощёной дорожке, которая посередине раздваивалась: одна ветка вела к гаражу справа, другая, более узкая, — к входной двери.

Газон по обеим сторонам сиял неожиданно сочной для этого времени года зеленью. Круглые клумбы горели ярко-жёлтым огнём пасхальных нарциссов, обступавших рододендроны и тянувшихся к бледному весеннему небу.

Эрдман нажал на латунную кнопку звонка справа от массивной деревянной двери. Открыли почти сразу.

Женщине было, вероятно, под пятьдесят. Тёмные, чуть волнистые волосы до плеч, кое-где тронутые серебром. Тёмное платье, поверх него — ослепительно белый фартук с кружевной отделкой по краям. Лицо округлое, почти без макияжа. Именно так, наверное, и должна выглядеть домработница, — мелькнуло у Эрдмана. Она смотрела на них с дружелюбной, слегка любопытной улыбкой.

— Добрый день. Чем я могу помочь?

Маттиссен представилась, назвала Эрдмана и спросила, можно ли поговорить с Кристофом Яном.

— Да, он дома. — Женщина отступила в сторону. — Проходите, пожалуйста. Вы по поводу его нового романа?

Маттиссен быстро переглянулась с Эрдманом.

— Нет, это по служебному вопросу.

Женщина провела их через небольшую прихожую в просторную гостиную. Задняя стена почти полностью состояла из стекла и открывала широкий вид на деревянную террасу и большой, очень ухоженный сад. Тёмные массивные шкафы и витрины с книгами придавали комнате основательность; в тяжёлом коричневом кожаном гарнитуре Эрдман безошибочно узнал классический «Честерфилд».

— Присаживайтесь, пожалуйста. Я скажу господину Яну, что вы здесь. Могу предложить что-нибудь выпить?

Оба отказались. Домработница, не теряя улыбки, вышла.

— Разве хозяйка книжного магазина не говорила, что он уже много лет как бросил писать? — Эрдман опустился в кресло напротив дивана, у светлого мраморного столика. Маттиссен обошла стол и села на диван.

— Видимо, всё-таки решил вернуться. Сейчас и спросим.

 

Ждать пришлось недолго.

В гостиную вошёл Кристоф Ян — высокий, худощавый, с коротко стриженными совершенно седыми волосами. Эрдман не жаловал бороды, однако вынужден был признать: короткая седая борода шла этому человеку и придавала его лицу необыкновенную выразительность. Шон Коннери, — подумал он, когда Ян подошёл к Маттиссен и протянул руку.

— Добрый день. Я Кристоф Ян. Хельга сказала, что вы из полиции — по служебному делу?

Маттиссен поднялась.

— Да. Я главный комиссар Маттиссен, это мой коллега, старший комиссар Эрдман.

Ян поздоровался и с Эрдманом, затем опустился в свободное кресло и снова обратил взгляд на Маттиссен.

— Чем могу помочь?

— Несколько лет назад в Кёльне кто-то инсценировал убийство из вашего романа «Ночной художник». Преступника тогда не поймали. А теперь всё указывает на то, что здесь, в Гамбурге, происходит нечто подобное — на этот раз по вашему «Сценарию».

Глаза Яна расширились.

— О нет…

Он медленно провёл рукой по лбу.

— Что именно случилось?

Маттиссен кивнула Эрдману. Тот изложил всё по порядку: похищение, посылка, которую получила студентка, убийство. По мере того как Эрдман говорил, лицо Яна бледнело. Когда прозвучало про цифры на лбу мёртвой женщины, Ян прижал ладонь ко рту и выдохнул:

— Всемогущий…

Эрдман не мог бы объяснить почему, но что-то в этом жесте казалось ему чуть слишком нарочитым. Слишком выверенным.

— Верно ли, что в вашем романе одну из похищенных женщин не убивают сразу — ту, на чьей коже пишут название книги и номера глав?

— Да. — Ян говорил медленно, словно подбирая слова. — Преступник отрезает у неё каждый раз лишь небольшой кусочек кожи — ровно столько, чтобы хватило на страницу, на которой затем пишет номер очередной главы.

Маттиссен чуть подалась вперёд.

— Мы считаем, что Хайке Кленкамп — именно эта женщина. Её похитили в среду, а название романа пришло студентке в субботу утром. Есть ли у вас предположение, почему преступник именно здесь отступил от вашей книги? И… сколько у нас времени, чтобы найти госпожу Кленкамп живой?

Ян уставился в пространство перед собой.

— Господин Ян?

— Да… я… простите. — Он потёр висок. — Я действительно потрясён — вы, наверное, можете себе представить. В романе преступник каждый день отправляет в редакцию по две страницы. Главы короткие — шесть, восемь страниц. Значит, новый номер главы ему нужен каждые три-четыре дня.

Он замолчал — на несколько секунд словно выпал из реальности, — потом собрался. И снова у Эрдмана появилось это смутное, необъяснимое ощущение.

— Значит, это не затянется надолго, пока… ну, вы понимаете.

Ещё пауза.

— Почему посылку отправили именно этой студентке — не знаю. В книге преступнику важно привлечь внимание к своему роману. Боже мой, сама мысль, что всё это…

— Расскажите нам о преступнике из вашей книги, — попросила Маттиссен. — Что это за человек и каков его мотив?

В этот момент дверь гостиной приоткрылась, и в проёме появилась Хельга.

— Может быть, теперь всё же предложить вам что-нибудь? Воды, кофе?

— Спасибо, Хельга, мне пока ничего не нужно, — сказал Ян.

Эрдман и Маттиссен тоже отказались. Домработница тихо закрыла за собой дверь.

Ян перевёл взгляд на Маттиссен.

— На чём мы остановились?

— На преступнике из вашего романа.

— Ах да. Простите — эта история совершенно выбила меня из колеи. — Он немного помолчал, собираясь с мыслями. — Это неудачливый писатель. Его первый роман отвергли все издательства — даже самые мелкие. Он зол. Он считает себя непризнанным гением и хочет, чтобы его книга получила то внимание, которого, по его убеждению, заслуживает. На первом плане у него вовсе не убийство молодых женщин. Они ему безразличны — он использует их, точнее их кожу, лишь как сенсационный способ протолкнуть своё творение в прессу. Он хочет доказать миру, как преступно его недооценили.

— Считаете ли вы возможным, что тот же человек, который четыре года назад в Кёльне инсценировал преступление по мотивам «Ночного художника», последовал за вами в Гамбург? — спросил Эрдман.

— Не знаю. Теоретически — всё возможно. Но тогда не было никаких писем.

— Писем? — переспросила Маттиссен. — Каких писем?

— Фанатских. Вы что, об этом не знаете? Это должно быть в материалах дела. В моих романах следователи всегда внимательно читают дело.

— Мы пока не успели ознакомиться с кёльнскими материалами, — сказал Эрдман, и в голосе его промелькнуло лёгкое раздражение. — К тому же информация из первых рук нередко ценнее бумаг. Вы как опытный автор знаете: многое в протоколы попросту не попадает. Так что же за письма?

— За несколько недель до той страшной истории я начал получать целую серию писем. Каждый день — новое. Содержание неизменное: что я лучший автор криминальных романов, что люди слепы и ещё не поняли этого, что мои книги обязаны возглавлять списки бестселлеров. Все письма заканчивались одинаково: «Ваш самый большой поклонник». Сначала я не придавал им значения. Но со временем мне стало не по себе, и я сообщил в кёльнскую полицию. Те, правда, ничего не могли сделать, пока были только письма.

Он сделал паузу.

— В какой-то момент — должно быть, примерно через четыре недели после первого письма — всё внезапно прекратилось. Мы уже решили, что этот безумец отступился, но спустя несколько дней мне доставили ещё одно — последнее — письмо. Его содержание сводилось к единственной фразе: «Я позабочусь о том, чтобы ваши книги оказались там, где им надлежит быть». Подпись, как и прежде: «Ваш самый преданный поклонник».

Через два дня обнаружили тело женщины. Убийца сначала оглушил её ударом, затем задушил, а после — покрыл обнажённое тело масляной краской с ног до головы. В точности как в моём «Ночном живописце».

— Что именно подразумевалось в том последнем письме?

Ян опустил взгляд на свои ладони.

— Эту чудовищную историю, разумеется, растрезвонили по всей прессе. Во всех газетах были напечатаны отрывки из «Ночного живописца» — те самые сцены, которые убийца воспроизвёл в реальности.

Он сделал короткую паузу, и ни Эрдманн, ни Маттиссен не стали его торопить.

— Вы ведь знаете, каковы люди. Все вдруг заинтересовались книгой, её раскупали как одержимые. Радио- и телеведущие обрывали мне телефон, каждый хотел взять интервью. Начались бесконечные домыслы и спекуляции.

Через две недели после убийства книга стояла на восьмом месте в списке бестселлеров «Шпигеля», а ещё неделю спустя — уже на втором. Именно там, где мой самый преданный поклонник и хотел её видеть.

Маттиссен уставился на писателя с нескрываемым недоверием.

— Этот сумасшедший убил человека ради того, чтобы ваша книга попала в список бестселлеров?

— Похоже на то. Воистину великий фанат.

— Хм, — протянул Эрдман. — А как обстояло дело с другими вашими книгами? Насколько я понимаю, к тому моменту у вас уже были и другие романы. Они тоже хорошо продавались?

Ян снова долго смотрел на ладони.

— Не так хорошо, как «Ночной художник». Видимо, я меньше соответствую массовому вкусу, чем думал этот поклонник. «Ночной художник» продавался великолепно, однако многие из тех, кто его купил, не захотели читать остальное. Он какое-то время держался в списке бестселлеров, а тиражи других книг выросли ненадолго — потом ажиотаж схлынул.

— Правда, что вы после этого перестали писать? — спросила Маттиссен.

— Не сразу. Я как раз работал над «Сценарием» и обязан был выполнить контракт. Но когда рукопись была закончена — всё, точка. — Ян говорил ровно, но за этой ровностью угадывалось что-то давно перегоревшее. — Вы, наверное, не можете себе представить, что происходит с человеком, когда вещи, рождённые в его воображении, с такой жестокостью становятся реальностью. С одной стороны — это означает, что придуманные преступления оказались достаточно убедительны, чтобы их начали копировать. С другой — та женщина в Кёльне могла бы быть жива сегодня, если бы я не написал подробную инструкцию к её убийству. После этого я не хотел и не мог больше писать. Мысль о том, что кто-то снова возьмёт одну из моих книг как руководство к действию, была невыносима.

Эрдман смотрел на него не отрываясь.

— И всё же, похоже, именно это сейчас и происходит.

Ян медленно провёл растопыренными пальцами по седым волосам.

— Боже мой. Это просто ужасно.

— Вам о чём-нибудь говорит имя Петер Доршер?

— Конечно. Именно это имя преступник в «Сценарии» использует как отправителя посылок.

— Не только в романе. В реальности тоже. — Маттиссен сделала паузу. — Господин Ян, нам очень нужна ваша помощь.

Ян резко поднял голову.

— Моя помощь? Я писатель, а не полицейский. В чём же должна заключаться эта помощь — хотите, чтобы я сказал вам, что делать дальше?

— Нет. Нам достаточно, если вы мысленно пройдётесь по книге шаг за шагом и подумаете, что из неё может помочь нам поймать этого человека. Вы написали эту книгу — вы знаете её лучше всех.

— Да, к сожалению, именно так в данном случае и приходится говорить. Хорошо. Если хотите — помогу.

— Тогда начнём с главного: что в вашем романе преступник сделает следующим? Есть ли что-то, в чём мы можем его опередить?

Ян напряжённо думал, машинально поглаживая бороду.

— Женщины, которых в романе похищают и убивают, — все примерно от двадцати пяти до тридцати. Их исчезновение, как правило, не сразу бросается в глаза: они живут одни.

Пауза. Рука снова прошлась по бороде.

— Дальше в книге выясняется, что к тому моменту, когда в редакцию приходит первая посылка — та, с названием, — уже похищены три женщины. Преступник создаёт себе запас. Поверхностная обработка кожи — процесс трудоёмкий, он требует времени, а ему нужно каждый день отправлять по две новые страницы. Если реальный преступник строго следует книге, то прямо сейчас у него в плену несколько женщин. И начиная с сегодняшнего дня он станет каждый день убивать одну из них, снимать кожу со спины, обрабатывать её так, чтобы можно было растянуть и писать на ней.

— Это подтверждает то, что мы и предполагали, — сказала Маттиссен, обернувшись к Эрдману. — Несколько женщин. И одна уже мертва.

— Но это, к сожалению, ещё не всё. — В голосе Яна появилась осторожность, почти нерешительность. — В книге…

Он осёкся.

— Говорите, — сказал Эрдман.

— В книге он уже убил и следующую женщину. Он предъявит её на следующий день после смерти — то есть завтра. И каждый раз перед тем, как убить очередную из них, он произносит одну фразу: «Теперь ты увидишь». С его точки зрения все, кто отверг его рукопись, — слепы.

— Где он оставит тело? — почти одновременно спросили Маттиссен и Эрдман.

— В Кирстхайме — городе, который я придумал для своих романов, — посреди застройки протекает узкая речушка, через неё перекинуты два моста. Он оставляет тело под одним из них.

— Прекрасно, — с горечью произнёс Эрдман. — Очень удобно — в городе с наибольшим количеством мостов в Европе.

Ян удивлённо посмотрел на него.

— Вы говорите это таким тоном, будто я виноват в том, что этот безумец выбрал именно Гамбург.

— Думаю, это уже даёт нам отправную точку, господин Ян, — сказала Маттиссен, поднимаясь. Эрдман последовал её примеру. — Спасибо за помощь. Не могли бы вы оставаться на связи в ближайшие дни? Есть ли у вас мобильный телефон?

Ян кивнул, поднялся, подошёл к комоду из тёмного полированного дерева, выдвинул ящик и вернулся с визитной карточкой.

— Вот, по этому номеру я всегда доступен. Только, пожалуйста, не передавайте его никому. Не хочу, чтобы меня беспокоили фанаты.

Прежде чем Маттиссен успела ответить, Эрдман сказал:

— Не знаю, насколько глубоко вы погружались в эту тему при работе над книгами, господин Ян, но позвольте вас заверить: у полиции нет привычки раздавать номера телефонов людей, с которыми она работает в рамках действующего расследования.

— О, понимаю. — Ян изобразил великодушный жест. — Похоже, я ненароком задел вашу профессиональную честь. Простите.

Маттиссен протянула ему свою визитку.

— Если вам придёт в голову что-то, что может быть нам полезно, — звоните сразу. Здесь и служебный, и мобильный. Мы в любом случае будем на связи.

Она кивнула Эрдману и направилась к выходу. Эрдман на секунду задержался и тоже вложил в руку Яна свою карточку.

— А если моя коллега не будет на связи — звоните мне.

Бросил взгляд на Маттиссен — та стояла в дверях и смотрела на него с тяжёлым, непроницаемым выражением лица.

— И последний вопрос, господин Ян: на что вы живёте? По-прежнему на доходы от книг?

— Э-э… в общем, да.

— Разве доходов от одной-единственной книги, которая побывала в списке бестселлеров, хватает на всю жизнь?

— Ну, не то чтобы другие мои книги вообще не продавались. Но если отвечать прямо: нет, от денег, заработанных на «Ночном художнике», к сожалению, мало что осталось.

— Ваша домработница упомянула, что вы работаете над новым романом. Это правда?

— Да. Уже несколько месяцев. Мне нужен постоянный доход.

Маттиссен неторопливо обвела взглядом гостиную — словно оценивая.

— Могу себе представить, что дом в этом районе стоит недёшево.

— Я его унаследовал. Тётя завещала. Сам бы я вряд ли мог себе такое позволить. Изначально даже думал продать. Но после той истории в Кёльне этот дом стал для меня возможностью всё бросить и начать здесь, в Гамбурге, с чистого листа.

— Понятно. — Маттиссен сделала едва заметную паузу. — Что ж, мы с вами свяжемся. И пожалуйста, подумайте: нет ли в вашем романе чего-то, что могло бы помочь нам поймать убийцу. Как автор криминальных романов вы наверняка обладаете особым чутьём на такие вещи.

Кристоф Ян проводил их до прихожей. Когда за ними закрылась тяжёлая дверь и они снова оказались на мощёной дорожке среди нарциссов, Эрдман почувствовал, что воздух снаружи кажется чище, чем там, внутри.

 

Когда они сели в машину, Эрдман покачал головой.

— Господи. Как вообще можно додуматься до таких идей?

— А как можно додуматься до того, чтобы воплощать фантазии писателя в реальность?

На это у Эрдмана ответа не нашлось.

Он смотрел сквозь ветровое стекло на аккуратный белый дом, на распахнутые ворота, на дорожку, по которой они только что прошли.

— «Теперь ты увидишь». — Он произнёс это вполголоса, почти себе под нос. — Что за бред. Как вы думаете, что будет со «Сценарием», когда пресса узнает, что похищение Хайке Кленкамп — это инсценировка по мотивам этой книги?

— Я понимаю, к чему вы клоните. — Маттиссен смотрела прямо перед собой. — Скорее всего, то же самое, что четыре года назад с «Ночным художником». Книгу будут раскупать как сумасшедшие, она станет бестселлером. А господин Ян очень хорошо заработает.

Эрдман кивнул.

— Именно.

Он завёл двигатель. Машина тронулась, и белый дом в зеркале заднего вида стал уменьшаться — пока не исчез за поворотом.

---

 

Отправить