Ещё больше получаса они просидели в машине, не отрывая глаз от въезда на участок Яна. Маттиссен раз за разом набирала обе группы наблюдения, уточняла, перезванивала — но автор так и не появился. В конце концов нашли предлог и позвонили ему самому: выяснилось, что он передумал. Слишком поздно, сказал Ян. Осмотр световых условий переносится на завтра. Они развернулись и поехали обратно в управление — молча, каждый наедине со своим раздражением.

Отчёты за день висели мёртвым грузом, и Эрдманн вызвался разобраться с ними сам. До позднего вечера они оставались в управлении, каждый в своём кабинете. Маттиссен снова погрузилась в книги Яна — вдумчиво, страницу за страницей. Эрдманн же ещё раз, уже с карандашом в руке, прошёлся по кёльнским материалам — в надежде отыскать деталь, которую тогда упустили коллеги, но которая теперь, в свете нынешнего дела, могла заговорить совсем иначе.

Он позвонил в кёльнскую уголовку и попросил соединить с главным комиссаром Удо Штёром — тем самым, кто по документам вёл дело «Ночного художника». Трубку поднял некий Бернд Менкхофф, тоже главный комиссар, недавно переведённый из Аахена. Коллег он знал ещё не всех, однако Штёра знал — и сообщил, что тот появится на месте только завтра. Эрдманн поблагодарил слегка ворчливого незнакомца и повесил трубку.

Следующий звонок предназначался женщине, давшей Яну алиби в Кёльне. Адрес и номер телефона в материалах сохранились и, к удивлению, оказались актуальными. Она была дома и подняла трубку сама — но явно не обрадовалась, услышав, зачем звонят. Короткими, отточенными фразами, без малейшей паузы на раздумья, она подтвердила: да, ту ночь провела с Яном. И тут же попросила больше её не беспокоить. Муж давно простил. Старая рана затянулась, и она не желает, чтобы кто-то её бередил.

Незадолго до пяти Маттиссен заглянула к нему в кабинет и сказала, что на сегодня хватит. Она выглядела усталой — впрочем, он и сам чувствовал себя выжатым. Не возражая, Эрдманн несколькими движениями прибрал стол и сунул кёльнские материалы под мышку.

---

В четверть седьмого он уже был дома. Холодильник встретил его гулкой пустотой — за продуктами не ехать было нельзя, но сил не оставалось совсем. Он заказал суши. Через полчаса их привёз улыбчивый и неизменно приветливый японец.

Они с Маттиссен договорились посвятить вечер кёльнскому делу: он — подробному разбору материалов, она — последней сверке всего, что накопилось по нынешнему расследованию. Убедиться, что ничего не упущено.

После еды подавленность переросла в свинцовую, почти физическую усталость. Эрдманн решил вздремнуть полчаса — прежде чем садиться за отчёты. Он растянулся на диване во весь рост и провалился в сон почти мгновенно.

Звонок Маттиссен вырвал его обратно чуть после девяти. Несколько секунд он лежал, не понимая, где находится, потом нашарил телефон и хрипло пробурчал:

— Похоже, у тебя вошло в привычку вырывать меня из сна.

— Извини. Я думала, ты ещё работаешь — как мы и договаривались.

— Я и работаю… только на диване…

— Немедленно садись в машину. Ян пятнадцать минут назад выехал из дома. Коллеги за ним.

— Но тогда зачем нам ещё…

— Объясню по дороге, пока будешь идти к машине. Давай, шевелись. — В её голосе не осталось ни миллиметра для возражений.

— Подожди, не клади трубку.

Эрдманн вскочил, сунул телефон в карман брюк — не прерывая соединения — и в коридоре на ходу обулся. Через минуту он уже стоял на лестничной площадке, снова прижав трубку к уху.

— Он едет в сторону города. Если повезёт — к нам. Заводи машину, быстро. Группа захвата уже в пути. Дальше по рации.

Она коротко назвала район, где сейчас находился Ян, и отключилась.

В машине Эрдманн включил рацию и мысленно порадовался, что заранее добился её установки в личный автомобиль. По обрывкам переговоров коллег он точно восстанавливал маршрут Яна — сначала короткий отрезок по шоссе, потом А7.

Меньше чем через двадцать минут он уже был в районе гавани Вальтерсхоф и почти одновременно с Маттиссен подъехал к месту, где Ян недавно бросил машину. Свои автомобили они оставили чуть в стороне — на случай, если тот вернётся.

 

Днём этот район выглядел уныло. Ночью — угрожающе. В холодном свете почти полной луны, которую кое-где поддерживали старые фонари, намертво вросшие в стены складов и сараев, здесь добровольно не задержался бы никто. Разве что по очень веской причине. Громады тёмных складов чередовались с кирпичными постройками, чьи фасады были усеяны узкими окнами; кое-где над землёй нависали штабеля ржавых контейнеров — исполинские кубики из какой-то забытой детской игры.

— Интересно, господин Ян и здесь «исследует»? — тихо произнёс Эрдманн, не оборачиваясь к Маттиссен. — Похоже, я всё-таки был прав: господин писатель не такой уж чистенький, каким хочет казаться.

— Пошли, надо двигаться. Я предупредила группу захвата — без шума. Ян где-то сзади.

Маттиссен держала телефон у уха и вполголоса переговаривалась с одним из коллег, не отрывавших взгляда от Яна с самого его дома. Она позволяла ему вести их.

Время от времени она так же тихо описывала ему то, что видела вокруг, — пока они с Эрдманном шли по узким тропинкам между мрачными зданиями и контейнерами. Луна на почти чистом небе давала достаточно света, чтобы не провалиться в ямы. Через несколько минут они вышли к ограде примерно трёх метров высотой — металлический профиль и толстая сетка-рабица. У калитки их уже ждал коллега из группы наблюдения. Сама калитка была приоткрыта примерно на полметра и, судя по всему, дальше не ходила. На уровне глаз к прутьям была прикручена жёлтая табличка с красными буквами:

ВХОД ЗАПРЕЩЁН! ОПАСНОСТЬ ОБРУШЕНИЯ!

— Он зашёл вон в то старое здание, — негромко сказал коллега вместо приветствия. — Выглядит очень аварийно. Ребята рассредоточились по возможным выходам. Идёмте.

За оградой идти стало ещё труднее. Повсюду — камни, куски металла, строительный хлам и просто мусор, никакой тропинки уже не было. На каждом шагу приходилось смотреть под ноги.

Когда они почти вплотную подошли к зданию, Эрдманн остановился и окинул взглядом тёмный кирпичный фасад — массивный и немой, как скала. Скорее всего, бывшее административное здание, — решил он. Больших ворот, как у производственного цеха, нет.

— Вон туда он вошёл, — коллега указал на чёрный провал дверного проёма — без двери, с широкой лестницей в несколько ступеней. Вдоль фасада в земле через равные промежутки зияли световые шахты, но большинство зияло открыто — решётки давно исчезли.

— Хорошо, — сказала Маттиссен и вытащила оружие. — Вы идёте с нами до входа. Там ждёте группу захвата. Если они прибудут раньше, чем мы выйдем, — направляйте их внутрь.

Она кивнула Эрдманну — тот уже держал пистолет наготове.

— Ну что ж. Посмотрим, чем тут занимается господин Ян.

Маттиссен двинулась первой и вошла в темноту. Эрдманн почувствовал что-то похожее на облегчение: она впереди, я вижу, что она делает. Но в ту же секунду мысленно одёрнул себя. Похоже, байки Штормана всё-таки нашли цель.

 

Сразу за порогом темнота сомкнулась плотно и окончательно. Но прежде чем Эрдманн успел задуматься, как они будут ориентироваться, перед ним возник вытянутый конус света. Маттиссен включила фонарик-дубинку и повела лучом по коридору — метра три шириной, без видимого конца. По обеим сторонам через неравные промежутки темнели дверные ниши. Пол был покрыт слоем мусора и сорванной штукатурки; та же штукатурка, осыпаясь со стен, оставила на кирпиче большие неровные проплешины голого камня.

Маттиссен прошла ещё несколько метров и остановилась, направив луч чуть влево и вперёд по диагонали. На первый взгляд — очередная ниша. Но когда Эрдманн подошёл ближе, разглядел первую ступень, уходящую вниз. Маттиссен приложила палец к губам. Он замер рядом, вслушиваясь в темноту. Абсолютная тишина. Через несколько мгновений она кивнула и ступила на первую ступеньку.

Лестница оказалась очень узкой — неоштукатуренные стены почти касались плеч. Примерно после десяти ступеней она резко поворачивала налево. По такому спуску не протащить ничего крупного, — подумал Эрдманн. Тем более человека. Должен быть другой вход.

Подвал снизу оказался почти точным повторением первого этажа — та же картина запустения: мусор, строительный хлам, грязь. И снова ниши по обе стороны коридора.

Маттиссен огляделась — куда дальше? — но ответ пришёл сам: со стороны правой задней части донёсся глухой звук, неясный, но отчётливый. Она чуть приподняла оружие и посмотрела на Эрдманна. Он кивнул. Они двинулись вперёд.

Эрдманн старался ступать на свободные участки пола в скудном свете фонарика, но это почти не удавалось. Каждый шаг — хруст, треск. Если Ян здесь, в подвале, он нас уже слышит. Эрдманн заметил, что некоторые ниши не вели в помещения, а открывались в более узкие боковые проходы — а там снова были ниши. Настоящий лабиринт. Несколько поворотов — и потеряешь ориентацию навсегда.

Через несколько метров Маттиссен снова остановилась. В паре метров впереди коридор упирался в стену и расходился в обе стороны — классический Т-образный перекрёсток. Она осветила оба рукава, потом жестом указала Эрдманну на правый проход, а сама повернула налево.

Шторман, — мелькнуло у него. Его предупреждения. Но в следующую секунду мысль оборвалась: в нескольких метрах впереди, за одной из ниш, грохнуло — глухо, тяжело, с треском осыпающегося кирпича. Он мгновенно вскинул пистолет.

— Пошли! — голос Маттиссен — сзади, уже совсем близко, быстрые шаги.

Он рванул вперёд. Четыре метра. Пять. Вот — место.

В отличие от прочих ниш, эта была закрыта дверью. Эрдманн протянул руку и нажал на ручку. Не заперто.

Маттиссен стояла вплотную за его спиной — он чувствовал её частое, тяжёлое дыхание. Кивнул и с силой толкнул дверь. Та распахнулась — и открыла взгляду… точную копию подвального помещения Кристофа Яна.

 

Эрдманну понадобилось секунда-другая, чтобы осознать картину. Лунный свет пробивался через маленькое, удивительно уцелевшее оконце прямо под потолком — как луч старого, усталого театрального прожектора. Маттиссен среагировала быстрее: грубо оттолкнула его в сторону, протиснулась в комнату, в долю секунды оглядела её и бросилась к большому тёмному предмету в дальнем углу.

Эрдманн уже пришёл в себя. На противоположной стороне помещения — широко распахнутая дверь. И затихающие в глубине коридора звуки удаляющихся шагов.

— Всё в порядке?! — крикнул он Маттиссен и рванул к двери.

Её «Да» он услышал, уже перешагивая порог.

Коридор, открывшийся перед ним, напоминал тот, по которому они шли, — но пол здесь был почти чистым, идти можно было нормально. Коридор тянулся вдоль наружной стены, и свет из грязных верхних окон давал достаточно, чтобы видеть на несколько метров вперёд.

Маттиссен только что полностью опровергла всю болтовню Штормана, — успел подумать Эрдманн на бегу. Никакого оцепенения от страха.

Впереди слышались шаги. Коридор повернул направо — снова вдоль наружной стены, и бежать стало труднее: пол снова был засыпан обломками. Метров через десять справа открылась лестница вверх — заметно шире той, по которой они спускались в подвал.

Ян рвётся наружу. Не раздумывая, Эрдманн побежал по ступеням вверх.

Он был примерно на середине лестницы, когда сверху раздались громкие крики. Он стал перепрыгивать через ступеньку. Когда достиг верхней площадки и до выхода оставалось несколько метров, хлопнул выстрел. С бешено колотящимся сердцем он преодолел последние метры, вжался в выступ стены у самого выхода и осторожно выглянул наружу.

Никого. Тёмная территория за зданием — пустая. Он вышел из укрытия и огляделся: ни тени. Но где-то вдалеке слышались шаги и голоса, перебивавшие друг друга — слов не разобрать. Эрдманн оттолкнулся от стены и побежал на звук.

Он старался смотреть под ноги, но то и дело цеплялся за что-то невидимое в темноте, терял опору, спотыкался. Обогнул здание, добрался до забора и калитки, на секунду прислушался и повернул налево — в противоположную от пути сюда сторону.

Маттиссен. Мысль ударила неожиданно. Я оставил её в подвале одну. А если там ещё кто-то есть? Сообщник Яна? Людтке? Лорт?

Он отогнал эту мысль. Коллеги вели Яна от самого дома — он был один. Но если нет?..

Нога зацепилась за что-то твёрдое. Эрдманн отчаянно замахал руками, пытаясь выровняться, но было поздно. Он рухнул вперёд — грудью прямо на острый камень. Боль была такой резкой, что перехватила дыхание. Несколько мгновений он лежал неподвижно, не решаясь пошевелиться. Рёбра?

Но потом перед глазами встала Маттиссен — там, в подвале — и Ян. Со стиснутыми зубами он подтянул ноги, упёрся ладонями в мусор и начал подниматься.

Не сдержал крика. Боль в груди при каждом вдохе была острой, почти невыносимой. Но он встал, пошатнулся — и двинулся дальше. Каждый вдох обжигал. Он игнорировал это, глядя прямо перед собой.

Метров через пятьдесят контуры обломков впереди вдруг обрели чёткость — там было освещение. Территория понижалась, и оттуда доносился гул голосов, несколько сразу, слившихся в неразборчивую кашу. Дорога?

Он добрался до края склона и остановился, тяжело дыша. Грудь болела при каждом вдохе.

Чуть ниже, метрах в десяти друг от друга, стояли два здания — примерно с жилые дома. В просвете между ними он увидел людей. Полицейские: двое в штатском, остальные — шестеро или семеро — в полной экипировке спецназа. Они стояли неровным кольцом на асфальте у подножия склона. Двое из группы стояли на коленях спиной к нему. За ними виднелась кабина грузовика. Ещё один сотрудник стоял перед самым бампером и что-то говорил кому-то у водительской двери.

Взгляд Эрдманна вернулся к кругу — и только тогда он понял: они стоят не просто так. Они стоят вокруг чего-то. Вокруг кого-то.

— Чёрт!

Он бросился вниз по склону. Боль в груди вспыхнула с новой силой — он вскрикнул невольно. Несколько голов повернулось, руки дёрнулись к оружию.

— Старший комиссар Эрдманн! — закричал он на ходу. — BAO «Хайке»!

Он почти добежал и теперь видел всё отчётливо. На асфальте лежал мужчина. Неподвижно, на спине, одна нога неестественно вывернута. Штанина блестела от влаги. Лицо было в крови — но этого было достаточно.

На дороге перед ним лежал Кристоф Ян.

---

 

Отправить