Шторман ждал их вместе с Хельгой Йегер в комнате для свидетелей — помещении, лишённом какого-либо уюта. Письменный стол у стены прямо под окном, плоский монитор, клавиатура, мышь. Запертый шкаф для документов, о содержимом которого Эрдманн не имел ни малейшего представления. Ещё один шкаф — по пояс высотой, с лазерным принтером сверху. Стол с гладкой белой поверхностью и четыре простых стула. Корзина для мусора в углу. Всё сугубо функционально, ничего лишнего.

Хельга Йегер сидела напротив Штормана, держа спину идеально прямо — точно школьница на экзамене. Сумочку она водрузила себе на колени и стиснула обеими руками торчащие вверх ручки — словно боялась, что кто-то захочет её отнять.

Она сидела боком к двери и вздрогнула, когда Эрдманн открыл её и вошёл первым, следом — Маттиссен.

— Вот и вы, — приветствовал их Шторман. — Присаживайтесь.

Они кивнули Хельге Йегер и заняли два свободных стула. Шторман кивнул в сторону домработницы Яна.

— Фрау Йегер пришла, потому что беспокоится о своём работодателе. Думаю, лучше всего будет, если она ещё раз изложит всё сама — госпоже главной комиссар Маттиссен и господину старшему комиссару Эрдманну.

— Ну… я уже рассказывала… — Женщина нервно поджала губы. — Может, я и правда немного истеричка, и вы решите, что я чокнутая, потому что для вас всё это обычное дело. Но сегодня утром господин Ян меня напугал.

— Вы испугались его? — Эрдманн сделал пометку. — Что именно произошло?

— Ох, я вся в смятении. — Она судорожно сглотнула. — Рано утром позвонила Мириам Хансен. Я как раз готовила господину Яну завтрак — он по утрам больше всего любит яичницу с травами и беконом, знаете ли, — и почти ничего не слышала из разговора. Только в конце заметила, что господин Ян отвечал очень резко. А когда положил трубку — вдруг стал страшно громким.

Она на мгновение умолкла, словно заново переживая увиденное.

— Я не знаю, что ему сказала эта женщина, но он пришёл в ужасное возбуждение. Я его просто не узнала. Метался по комнате, кричал, что ему всё это надоело, что каждый, видимо, считает — с ним можно обращаться как угодно, и что теперь даже фрау Хансен думает, будто может ему выговаривать — только потому, что господин Лорт ей что-то наговорил. И что фрау Хансен может катиться ко всем чертям, если верит всему, что плетёт этот тип. Я не всё поняла из того, что он кричал, но он был в страшной ярости. В такой ярости, что я немного испугалась его. За все эти годы я его таким не видела.

Шторман взглянул сначала на Эрдманна, потом на Маттиссен. В его взгляде читалось молчаливое приглашение.

— Чего именно вы испугались, фрау Йегер? — уточнила Маттиссен. — Думали, он может причинить вам вред?

— Да… нет… в общем… я и сама не знаю. — Пальцы её снова сжали ручки сумки. — Нет, я не думаю, что он причинил бы мне вред. — Она чуть понизила голос. — Но я никогда не думала, что он может так страшно разозлиться. Всё это дело его очень сильно задевает.

— То есть за всё время, пока вы у него работаете, господин Ян ни разу не повышал голос? — снова вступил Шторман. — Никогда не было ситуации, когда он мог бы разозлиться на кого-то в вашем присутствии?

Домработница задумалась. На лбу появились тонкие морщинки, потом она медленно покачала головой.

— Нет, точно нет. Совсем наоборот. Господин Ян очень уравновешенный человек, знаете ли. Конечно, бывали ситуации, когда он вполне мог бы выйти из себя, но он всегда оставался спокойным. До сегодняшнего утра. Я просто не понимаю.

— Если не считать сегодняшнего случая — у вас есть ощущение, что господин Ян как-то изменился? — продолжил Эрдманн. — Может, вы заметили в нём что-то… как бы это сказать… необычное?

Фрау Йегер на мгновение задумалась.

— Ну, как я уже сказала, эта ужасная история его очень сильно задевает — это заметно. Сейчас он очень нервный, и мне кажется, плохо спит. По утрам выглядит совсем неважно. Но это, наверное, ещё и потому, что он в последнее время так много отсутствует. Я его почти не вижу.

— Что значит «много отсутствует»?

— Обычно он почти всё время дома — особенно сейчас, когда снова работает над книгой, знаете ли. А в последнее время уходит минимум дважды в день, часа на два, на три. И когда возвращается — выглядит совершенно измотанным. Сразу идёт к себе в кабинет.

— Хм. Вы сказали «в последнее время». Можете сказать точнее — с каких пор вы замечаете эту перемену?

Хельга Йегер отпустила одну руку с ручек сумки и неопределённо махнула ею.

— Ох, уже несколько дней так продолжается.

— Несколько дней? — переспросила Маттиссен. — Когда именно вы впервые это заметили? Помните день?

Задумчивый взгляд, пауза — и наконец:

— Дня четыре-пять назад, наверное.

— Четыре или пять дней назад. — Маттиссен посмотрела на Эрдманна, которому было совершенно ясно, к чему клонит напарница. — Значит, примерно в четверг. Но тогда это вряд ли связано с преступлением — о нём господин Ян узнал только в субботу, от нас.

Глаза Хельги Йегер расширились. Казалось, она лихорадочно перебирает воспоминания.

— Да, вы правы… точно. Но… ох, я совсем запуталась, простите. Наверное, он таким стал только с субботы. Наверняка. Простите, я… ох.

Она выглядела совершенно растерянной. И у Эрдманна возникло твёрдое, почти физическое ощущение, что она только что солгала.

Когда она умолкла, Шторман повернулся к нему.

— Вам, наверное, стоит ещё раз поговорить с господином Яном.

— Да, мы так и сделаем, — ответил Эрдманн.

— Ох… нет, пожалуйста… — Фрау Йегер, казалось, вот-вот расплачется. — Вы ведь не скажете ему, что я была здесь и разговаривала с вами? Господин Ян наверняка будет очень разочарован во мне. И справедливо. Сижу тут, рассказываю какие-то домыслы, да ещё и с датами путаюсь… Я не смогу ему больше в глаза смотреть, если он узнает. Тогда мне придётся уйти с работы.

— Думаю, в разговоре с господином Яном нам не обязательно упоминать ваш сегодняшний визит, —успокоила её Маттиссен.

— Но вы сможете поговорить с ним только позже — сейчас он, наверное, спит после обеда. Именно поэтому я и смогла прийти, не вызывая у него лишних вопросов.

— Ага. А сколько обычно длится этот послеобеденный сон?

— Ох, обычно он ложится около двенадцати и спит примерно полтора часа.

Маттиссен бросила взгляд на наручные часы.

— Значит, он спит ещё совсем недолго. Думаю, сегодня его послеобеденный отдых немного сократится.

Она обвела взглядом Штормана и Эрдманна.

— Ещё вопросы есть?

Оба покачали головами.

— Как вы сюда добрались, фрау Йегер?

— На своей машине. Она на стоянке. А что?

— Тогда лучше всего вам сейчас вернуться. Большое спасибо, что пришли и поговорили с нами.

Маттиссен отодвинула стул и поднялась.

— Пойдёмте, я провожу вас вниз.

 

— Ну, господин Эрдманн, что вы о ней думаете? — спросил Шторман, когда женщины вышли.

Эрдманн пожал плечами.

— Господи, она домработница Яна и, видимо, почувствовала себя обязанной…

— Чушь. Я имею в виду вашу коллегу. Андреа Маттиссен.

Эрдманн в первый момент так опешил, что потерял дар речи. Прошло несколько секунд, прежде чем он совладал с собой.

— Признаюсь, я немного удивлён вашему вопросу — особенно сейчас, в такой момент. Но ладно. — Голос его звучал ровно, почти сухо. — Я считаю её очень хорошим полицейским, который вкладывает все силы в то, чтобы остановить эти отвратительные преступления. Ей и в голову не придёт отвлекаться в подобной ситуации на какие-то личные разборки — потому что она настоящий профессионал. И за это я испытываю к ней полное уважение.

Слово «к ней» он произнёс с лёгким, почти неуловимым ударением. Выдержал паузу, пока Шторман смотрел на него с непроницаемым, окаменевшим лицом, — и встал.

— Если у вас больше ничего нет на данный момент…

— Нет. Идите.

Маттиссен встретилась с ним по дороге в оперативный зал — телефон в руке, вопросительный взгляд.

— Что случилось? Почему у тебя такое мрачное лицо?

— Да ничего, — соврал он. — Просто ощущение, что мы постоянно ходим по кругу и ни на шаг не продвигаемся. Это действует на нервы.

Она поджала губы.

— Я вижу это иначе. По крайней мере у нас есть несколько нестыковок, из которых что-то вырисовывается — если мы их проясним. И визит фрау Йегер я тоже сочла весьма интересным.

— Если проясним, — повторил он.

Он кивнул на телефон в её руке.

— Ты уже звонила?

— Да, даже дважды. Сначала — коллеге из группы наблюдения. Ян всё утро не выходил из дома. Потом позвонила ему домой — никто не ответил. Либо он очень крепко спит, либо намеренно игнорирует звонки в обеденное время.

— Либо снова ушёл гулять так, что никто не заметил.

— Не думаю. Он не может покинуть дом незамеченным.

— И что теперь? Едем к нему?

— Сейчас. Сначала ещё раз поговорим со Шторманом — интересно, что он обо всём этом скажет. И я подниму вопрос о наблюдении за Лортом и Людтке.

— Уверен: если бы мы собрали Лорта, Людтке и Яна вместе, встреча получилась бы очень любопытной.

— Да, но сначала поговорим с Яном наедине. У меня ощущение, что он знает гораздо больше, чем говорит. Может — намного больше.

— Я тоже так считаю. Особенно после того, что мы только что услышали. — Он помолчал секунду. — И знаешь, что я теперь ещё думаю? Он уже был замешан в той истории в Кёльне, и просто повезло, что та женщина дала ему алиби. Теперь деньги кончились, и раз однажды удалось выкрутиться…

— Не знаю. Я не верю, что он на такое способен. — Маттиссен покачала головой. — Я не это имела в виду, когда говорила, что он знает больше, чем нам говорит. Я думаю, он знает больше о Лорте и Людтке. Они тоже неплохо заработали на том кёльнском убийстве.

Голос её звучал непривычно — тихо, почти бесцветно, и Эрдманну почудилась в нём мрачная, холодная решимость.

— Как бы то ни было, один из этих троих глубоко увяз в этом деле. В этом я почти уверена.

— Я тоже, — ответил Эрдманн. — Как минимум один.

---

 

XII.

Ранее.

 

Один лишь взгляд на эту женщину пробудил в ней нечто такое, что заставило ускользающий разум вернуться. Она снова начала осознавать окружающую обстановку. И весь ужас своего положения.

Но вместе с ясностью мыслей вернулось и другое. Липкий, парализующий страх за собственный рассудок, за свою жизнь. И воспоминания о том, что с ней уже сотворили.

Внутри зародилось пугающее предчувствие того, что произойдет дальше, когда монстр потащил мимо нее обнаженную женщину со связанными руками. Она видела ее широко распахнутые глаза, переполненные первобытным, чистым ужасом. Видела, как несчастную бьет неконтролируемая дрожь, пока монстр грубо толкал ее перед собой.

Внезапно она поняла: проходя мимо, женщина даже не взглянула ей в лицо. Нет, она неотрывно смотрела ей на спину.

Сердце бешено заколотилось. Что она там увидела? Насколько ужасно то, что…

Металлический лязг за спиной отвлек ее от этих мыслей. Она догадывалась, что там сейчас происходит. И вместе с этой догадкой пришло нечто, отдаленно напоминающее облегчение. Судя по звукам, монстр привязывал новую жертву к той самой стене, у которой еще недавно стояла она сама.

Та, другая женщина, которую убили у нее на глазах, та, чьи страдания ей пришлось наблюдать… У нее на шее тоже была петля, и ее положили на эту кушетку. А она сама тогда стояла у стены, прикованная, не в силах отвернуться от кровавого кошмара.

Значит, с этой женщиной монстр, скорее всего, не сделает…

Она лежала именно на той кушетке. А новая жертва стояла там, у стены.

Не означает ли это, что теперь мы поменялись ролями? Неужели монстр сейчас примется за мою кожу?

Собрав жалкие остатки сил, она чуть приподняла голову — ровно настолько, чтобы суметь ее повернуть. Она должна была увидеть, что происходит там, на другой стороне комнаты.

Попытавшись повернуть лицо, она так сильно ударилась носом о жесткую поверхность кушетки, что из глаз брызнули слезы. Опуская левую щеку обратно, она вяло удивилась: как в моем истерзанном теле еще осталась влага для слез?

Монстр закончил свою работу. Женщина стояла у стены, ее руки были туго стянуты веревками и вздернуты вверх. Тонкая удавка на шее заставляла несчастную до предела выгибать спину, а ее таз был намертво прижат к стене тяжелой цепью.

Монстр еще раз проверил надежность веревок и цепи, а затем повернулся к ней.

Неужели началось?

Горло сжало спазмом, животный страх едва не лишил ее чувств. Монстр двинулся с места. Он шел прямо к ней… и вдруг свернул в сторону, не дойдя всего пары шагов. Мгновение спустя позади раздался звук захлопнувшейся двери.

Они остались одни.

Пленница у стены тут же предприняла лихорадочную попытку освободиться. Но почти сразу сдалась, когда удавка с силой впилась в кожу на ее шее. Женщина замерла, издавая глухое, задушенное хрипение сквозь скотч на губах, и встала на цыпочки, чтобы хоть немного ослабить удушающее давление.

Лежащая на кушетке слишком хорошо знала это чувство. Она прекрасно помнила ту агонию, которую сейчас испытывала эта женщина. Ей захотелось крикнуть, что лучше стоять абсолютно неподвижно — так долго, как только сможешь. Но из ее рта не вырвалось ни единого звука. Она даже не была до конца уверена, пошевелились ли ее губы.

Зато заговорила другая. Сквозь клейкую ленту голос звучал приглушенно, но, видимо, скотч прилегал не слишком плотно.

То, что она произнесла, было похоже на: «Ина Хак-ман».

---

 

Маттиссен и Эрдманн намеревались лишь мельком заглянуть в оперативный зал, прежде чем подниматься в кабинет Штормана. Однако громогласный голос последнего настиг их ещё в коридоре — прежде чем чья-либо рука успела коснуться дверной ручки. Поход в кабинет отменялся сам собой.

Они едва переступили порог, как зазвонил телефон Маттиссен. Она скользнула взглядом по экрану, чуть приподняла брови и окинула взглядом просторное помещение. Взгляд остановился на коллеге, сидевшем за столом с трубкой у уха. За его спиной возвышался Шторман. Заметив Маттиссен, он хлопнул подчинённого по плечу:

— Отпадает — вот она.

— Ян только что звонил сюда, — произнёс он, когда они подошли. — Был крайне взвинчен: говорил о нарушении неприкосновенности жилища, о каких-то угрозах в свой адрес. Угадайте, кто сейчас у него в гостях?

— Понятия не имею, — сказал Эрдманн, чтобы сократить этот спектакль. — Кто?

— Ваш приятель Кристиан Цендер.

— Какого чёрта… — начал Эрдманн, но Маттиссен его опередила.

— Вы послали к нему кого-то из группы наблюдения?

Шторман театрально покачал головой:

— Вы бы, наверное, именно так и поступили, фрау Маттиссен, верно? И тем самым раскрыли бы слежку. Я, естественно, никого из группы не трогал — вызвал патрульную машину.

— Вы меня неправильно поняли, господин главный комиссар.

Голос Маттиссен звучал ровно и холодно, точно отполированный металл.

— Я имела в виду: неужели вы в самом деле послали бы к нему кого-то из группы наблюдения? Рада слышать, что нет.

Эрдманн искоса взглянул на неё. Наконец-то. Шторман, судя по всему, был удивлён не меньше. Пауза затянулась на несколько секунд, и за это время Эрдманн успел заметить сдержанные ухмылки на лицах коллег, стоявших поодаль.

— Ну хорошо, вы… В общем. — Шторман собрался с мыслями. — Я сказал ребятам из патруля, чтобы ждали вас там вместе с ним. Езжайте и разберитесь, что происходит. Этот Цендер начинает становиться крайне назойливым. Дайте ему ясно понять: если из-за него поступит ещё один звонок, у него будут крупные неприятности.

Они уже двинулись к двери, когда Шторман окликнул их вслед:

— Ах да, раз уж речь зашла о господине Яне — вот ещё что.

Он подошёл к столу, подобрал лист бумаги и пробежал его глазами.

— Та газета, что сегодня утром так сенсационно всё разболтала, получила наводку по электронной почте — с фиктивного адреса. IP и провайдера отправителя пока не удалось установить точно, однако среди возможных кандидатов лишь один пользуется этим провайдером. И это Ян. Поинтересуйтесь у него — и вытяните, он это или нет.

В коридоре Эрдманн молча хлопнул напарницу по плечу. Слова были излишни.

 

По дороге Маттиссен связалась с одним из сотрудников группы наблюдения. Тот доложил: молодой человек приехал около получаса назад, один. Позвонил в дверь, перекинулся с Яном несколькими словами на пороге — и писатель захлопнул дверь у него перед носом. На повторный звонок и настойчивый стук дверь снова приоткрылась — и снова захлопнулась. После этого Цендер опустился на землю перед домом и с завидным упорством вставал каждые несколько минут, чтобы трезвонить и колотить, пока не прибыла патрульная машина и двое сотрудников силой не выдворили его с участка.

Они нашли Кристиана Цендера на невысоком каменном заборчике соседнего участка. Двое полицейских в форме стояли по обе стороны, негромко переговариваясь. Когда Маттиссен и Эрдманн подошли, он не удостоил их даже взглядом. Руки засунуты под бёдра, плечи чуть ссутулены; казалось, его целиком поглотило созерцание собственных синих кед «Converse».

Даже когда они остановились прямо перед ним — никакой реакции.

Маттиссен спросила коллег, не доставлял ли он хлопот. Те ответили отрицательно. Она кивком отослала их к патрульной машине и обратилась к Цендеру напрямую:

— Что вы здесь делаете?

Он оторвал взгляд от кед и поднял глаза на неё.

— То, что полиция, похоже, делать не считает нужным, госпожа главная комиссар. Я хочу задать несколько вопросов человеку, который, вероятно, знает об исчезновении Нины больше всех остальных. Тому, кто всю эту мерзость придумал.

— Вы находились на частной территории против воли владельца, господин Цендер, — произнёс Эрдманн. — Это называется нарушением неприкосновенности жилища.

— Ах вот как. А то, что Нину похитили и, возможно, убьют, — это как называется? Разве это не важнее любых заборов и участков?

— Вы тайно изготавливаете дубликаты ключей, незаконно проникаете на чужие территории… Вы вообще полагаете, что вам дозволено всё?

Цендер криво усмехнулся, воздел указательный палец и с подчёркнутой важностью произнёс:

— Discite moniti!

Эрдманн покосился на Маттиссен — та лишь чуть пожала плечами. Цендер это заметил.

— «Учитесь, предупреждённые», господин старший комиссар. Я иронично намекал на то, что можете оставить свои нотации при себе. Как вам, вероятно, известно, я — будущий юрист.

Маттиссен подняла руку, не давая Эрдманну вставить слово, и очень спокойно сказала:

— Мы понимаем, что вы глубоко обеспокоены судьбой подруги. Но некоторые правила соблюдать всё равно придётся. Расскажите: что именно вы хотели узнать от господина Яна?

Это подействовало. Напряжённые черты молодого человека заметно смягчились.

— Я хотел лишь спросить, что, по его мнению, произошло с Ниной и — главное — есть ли у него хоть какое-то представление, куда её могли увезти. Он же должен знать хотя бы приблизительно — он ведь написал эту книгу.

Как же, — подумал Эрдманн.

— Но этот тип и не подумал мне помочь. Просто захлопнул дверь перед носом. Сволочь.

— А что бы вы сделали, если бы он всё-таки поговорил с вами и дал какие-то подсказки?

— Немедленно принёс бы это вам. Как и положено. А что ещё я могу сделать?

Маттиссен чуть наклонила голову.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Что бы я сам предпринял?

— Хорошо. Мы и без того собирались навестить господина Яна. Разумеется, зададим ему те же вопросы. Так что можете спокойно предоставить это нам и продолжить поиски среди друзей и знакомых госпожи Хартманн.

— А что поделывает господин Шефер? — спросил Эрдманн — и вынужден был признать себе, что вопрос прозвучал с лёгким злорадством.

— Ах, Дирк… Сейчас он на меня очень обижен. Amicus certus in re incerta cernitur. Друг познаётся в беде.

— Этот афоризм мы уже слышали. Вы сдаёте позиции.

— Итак, мы идём к господину Яну. Наши коллеги у машины отвезут вас домой.

— Но…

— Нет, — отрезал Эрдманн. — Никаких «но». Мы идём внутрь, вы едете домой. И если вам повезёт, мы ещё постараемся отговорить господина Яна подавать на вас заявление. Но это будет зависеть от вашей сговорчивости прямо сейчас. До свидания.

После короткого внутреннего колебания Цендер отвернулся и, ссутулив плечи, побрёл к патрульной машине.

Кристоф Ян распахнул дверь, когда они были ещё в нескольких метрах от крыльца. Раздражение было написано у него на лице крупными буквами. Но Эрдманн уловил в его облике ещё нечто — нечто, чему не сразу нашёл название.

— Вы его арестовали? Невероятно, что себе позволяют некоторые люди. Вы бы слышали, как он со мной разговаривал.

— Его сейчас увозят двое наших коллег, господин Ян, — ровно произнесла Маттиссен. — Мы хотели бы ещё раз с вами побеседовать. Можно войти?

— Эм… да, пожалуйста, проходите.

Ян отступил в сторону и бросил беглый взгляд на часы. Слишком бледен, — отметил про себя Эрдманн. И нервничает — явно больше, чем должен из-за выходки Цендера.

Хельги Йегер в доме не было. На вопрос Маттиссен Ян ответил, что она уехала за покупками и задерживается.

— Чего добивался от вас господин Цендер? — Эрдманн положил блокнот на журнальный столик перед диваном.

Ян принялся тереть ладони друг о друга, потом бессознательно стал разминать пальцы. Совершенно другой человек, — подумал Эрдманн. — Из относительно уравновешенного мужчины превратился в комок нервов.

— Сказал, что он друг этой студентки — Нины — и должен задать мне вопросы. Я ответил, что ничего не знаю, и попросил уйти. Тогда он сразу перешёл к угрозам: если я не помогу, он напишет лично Дитеру Кленкампу в редакцию HAT и сообщит, что автор «Сценария» отказывается содействовать следствию. Мол, тот непременно опубликует — речь всё-таки о его дочери. Тогда я захлопнул дверь и позвонил в полицию.

— Господин Ян, есть несколько вещей, которые нам необходимо прояснить, — сказала Маттиссен. — И прежде всего — один вопрос, принципиальный для нас. Он касается вашей достоверности как свидетеля. Речь о том, каким образом сведения по этому делу оказались в бульварной газете.

Она выдержала паузу, не отводя от него взгляда. Ян перестал разминать пальцы и пожал плечами.

— Да, признаю́сь.

Значит, всё-таки, — мысленно констатировал Эрдманн.

— Вы же сами понимаете: если бы они не узнали от меня, узнали бы от кого-то другого. Да и смысла скрывать нет никакого. Наоборот — это вы были обязаны сделать информацию публичной. В конце концов, вы зависите от подсказок граждан, и это всем известно.

— Значит, сегодня утром вы сознательно сказали нам неправду.

В голосе Маттиссен звучал ровно тот градус упрёка, который не переходит в нравоучение. Эрдманн сделал пометку в блокноте.

— Откуда вы взяли, что у нас не было оснований скрывать эту информацию, господин Ян?

Нервный взгляд на часы.

— Вы не назвали мне ни одного. Я с самого начала сказал, что не понимаю, зачем держать общественность в стороне.

— У вас назначена встреча?

— Эм… не то чтобы встреча. Я просто хотел выйти.

— Куда?

— На разведку. Для нового романа.

— Можно узнать — куда именно и с кем?

— Ни с кем. Я же сказал — это не встреча. Я хочу посмотреть, как солнце в определённое время дня ложится на определённое место, как распределяются тени. Не терплю неточностей при описании натуры.

— Насколько важна для вас ваша интеллектуальная собственность, господин Ян? — продолжила Маттиссен.

— Что вы имеете в виду? Я не понимаю вопроса.

— Моя коллега хочет знать, насколько глубока ваша ненависть к редактору Вернеру Лорту — к человеку, который не редактирует ваши рукописи, а по большей части переписывает их заново.

Ян побледнел как мел.

— С чего вы взяли, что я его ненавижу? Он мне не особенно симпатичен, это правда, но…

— Господин Лорт признался нам, что издательство вынудило вас подписать пункт договора, дающий редактору право фактически создавать из ваших рукописей новые романы — которые тем не менее выходят под вашим именем.

Ян уставился на Маттиссен с недоверием.

— Он вам это сказал?

— Да. И руководитель программы господин Людтке это подтвердил.

— Людтке? Вот как. — В глазах Яна мелькнуло что-то похожее на горькое удивление. — Они заставили меня подписать пункт, по которому любое разглашение грозило мне штрафом, способным меня разорить. А теперь сами всё рассказывают.

— Значит, это правда? Вернер Лорт переписывал ваши романы?

Ян кивнул. Нервозность на миг уступила место мрачной, застоявшейся злости.

— Да, переписывал. Этот бездарь превратил мои тщательно выстроенные сюжеты и характеры в дешёвую макулатуру. Вот истинная причина, по которой книги плохо продаются. А теперь, когда они поняли, что сами всё испортили, они хватаются за…

Он осёкся.

— За что? — немедленно подхватил Эрдманн. Пульс участился. — Договаривайте. Что вы хотели сказать? За что они хватаются, господин Ян?

— Да я…

— Говорите. Прямо сейчас. Речь идёт о нескольких убийствах, чёрт возьми. Что вы знаете?

— Я ничего не знаю наверняка, — выдавил Ян наконец и сразу как-то обмяк, — но думаю, что это, возможно, сделали они.

— Что вас наводит на такую мысль? — Маттиссен не дала ему ни секунды передышки, и Эрдманн понимал почему: готовность говорить могла исчезнуть в любое мгновение.

— Потому что они больше всех выигрывают, когда книги хорошо продаются, и больше всех теряют, когда те не продаются. Они выплатили мне солидный гарантированный гонорар.

— Но и вы сами зарабатываете, когда книги расходятся, — разве нет?

— Да. Но несравнимо меньше, чем издательство.

— И всё же именно вы сообщили газетам — потому что знали: стоит истории выйти, и ваши книги сметут с полок за несколько часов.

— Газеты всё равно бы всё узнали. А несчастным женщинам нет никакой пользы от того, продаётся моя книга или нет. Я не скрывал, что нуждаюсь в деньгах. Думаете, я бы сам принёс вам свой мотив на блюдечке, если бы был в чём-то замешан?

Он снова покосился на часы.

— Прошу прощения, но мне действительно нужно идти. Если опоздаю, потеряю нужный свет. Может, продолжим позже?

Эрдманн взглянул на Маттиссен — решение было за ней. Сам он ни за что не отпустил бы Яна в эту минуту.

— Хорошо. Последний вопрос: как прошёл ваш утренний разговор с фрау Хансен?

— Ах да, она вам рассказала. Она разочарована — потому что книги написаны не только мной. Чувствует себя обманутой. Но думаю, это пройдёт. Я объяснил ей, что Лорт вынудил меня принять его правки.

— И что потом? Что вы почувствовали после этого разговора?

— Что я почувствовал? Злость на Лорта. И всё.

— Как она проявилась?

— Как обычно. Ушёл в кабинет и работал над рукописью, пока не отпустило. В такие минуты я пишу сцены, где кто-то из персонажей охвачен яростью, — они выходят особенно достоверно. Но теперь мне действительно нужно идти. Извините.

Маттиссен и Эрдманн отошли от входной двери метров на десять, когда Ян окликнул их:

— Ах, подождите минуту, пожалуйста.

Они обернулись.

— Есть ещё кое-что. Несколько недель назад я был у Людтке по поводу новой рукописи. Мы говорили о том, что продажи идут неважно, и тут он обронил одну фразу — она и тогда показалась мне странной, а теперь звучит совсем иначе. Людтке сказал, что было бы здорово, если бы снова случилось что-то вроде того, что произошло четыре года назад с «Ночным художником».

Эрдманн коротко кивнул.

— Спасибо за информацию.

 

— Почему ты его отпустила? — спросил Эрдманн, едва они вышли за ограду. — Разве ты не видела, как он нервничал?

— Видела. Но я хочу знать, куда он поедет.

— Значит, ты тоже считаешь, что у нашего господина писателя рыльце в пушку?

— Нет. Как раз наоборот — теперь меньше, чем прежде. Всё его поведение… Не верю, что он способен на такую игру. Но куда он направится — всё равно интересно.

Она позвонила одному из сотрудников группы наблюдения и велела удвоить внимание, как только Ян покинет дом.

— Мы тоже остаёмся здесь. Передайте тем двоим, что следят за задней стороной.

Они добрались до «Гольфа» и сели в машину.

Эрдманн надеялся, что ждать придётся недолго.

— Что думаешь о Людтке?

— Он и нам говорил нечто похожее. Думаю, этот человек абсолютно холоден, когда речь заходит о деньгах.

— И? Считаешь, он причастен?

— Не знаю. Но исключать не стала бы.

Они не отрывали взгляда от выезда с участка — Ян должен был вот-вот появиться.

Он не появился.

---

XIII.

Ранее.

 

Она давно отказалась от мысли заговорить с той женщиной.

И сама та женщина, стоявшая наискосок у стены напротив, со временем тоже затихла. В какой-то момент она перестала двигаться — после того как каждое её движение снова и снова грозило удушением. Попытки что-то сказать становились всё реже. Иногда сквозь кляп ещё прорывался глухой, ватный стон — но это её уже не касалось.

Она ушла в себя. И больше не хотела знать, что происходит снаружи — ни в этой комнате, ни в этом мире.

Там, глубоко внутри, было тепло. Уютно. Хорошо. Даже боль осталась снаружи — в том кошмарном пространстве, которое она покинула. Она просто ничего больше не чувствовала.

Почему раньше ей не приходило в голову, как прекрасно — просто покоиться внутри себя?

Хотя нет. Она это знала. Просто это было так невообразимо давно, что она забыла. В детстве она часто пряталась в этом месте — глубоко-глубоко внутри. По ночам, когда просыпалась и боялась чудовищ и ведьм, которые, может быть, таились в темноте её комнаты. Тогда она натягивала одеяло до самого носа, крепко зажмуривала глаза и представляла, как вокруг неё смыкается плотный кокон — непробиваемый, нерушимый. Мир распадался надвое: «снаружи» — холодное и опасное, «внутри» — тёплое, прекрасное, безопасное. И она могла уснуть, потому что знала: ничего не случится, пока она не выйдет наружу.

Она решила остаться там. Навсегда. Разум сказал ей: ты умрёшь, если вернёшься — к боли, к этому монстру в человеческом обличье.

Она не вернётся.

Ей было спокойно. Нет — ей было по-настоящему хорошо. Как в детстве. Как маленькой девочке в своём коконе.

Ей захотелось петь.

И она запела — тихим, высоким детским голосом:

Шёл охотник по тропинке,

Нёс большущую корзинку:

«Эй, зайчата, берегитесь,

Поскорее мне ловитесь!»

---

 

Отправить