Никто не произнёс ни слова, пока Маттиссен возвращалась на своё место. Все взгляды были прикованы к Кристиану Цендеру — с его лица в единый миг исчезло не только самодовольная ухмылка, но и всякий цвет. С каждой секундой тишина становилась всё невыносимее, пока наконец Цендер не совладал с собой.

— Дирк, должно быть, ошибается. У Нины наверняка был ещё один ключ.

— Я спросила его прямо, — ровно ответила Маттиссен. — Господин Шефер абсолютно уверен: это именно тот ключ, которым вы пользовались целую неделю. По его словам, госпожа Хартманн потребовала его обратно в тот же день, когда вернулась от родителей, а вечером отдала ему.

— Он ошибается.

— Мы можем выяснить это прямо сейчас — лично с ним. Он уже едет сюда, и, если я правильно его поняла, у него есть острая потребность перекинуться с вами парой слов.

Несколько секунд Цендер смотрел в пустоту. Потом что-то в нём надломилось. Плечи опустились, уголки рта — следом.

— Ладно. Alea iacta est. Жребий брошен.

Он глубоко вздохнул.

— Вы правы. Нина мне очень нравится — уже давно. Но она, к сожалению, с Дирком, и кроме того я так и не решился сам ей… — Он запнулся. — В общем, примерно два месяца назад я написал ей длинное письмо. Очень честное и открытое. Там всё написано: что она мне нравится гораздо больше, чем просто «нравится», что я знаю — она с Дирком, — но всё равно надеюсь…

Он поднял голову, коротко взглянул на Эрдманна, потом взгляд скользнул к Маттиссен и там задержался.

— Она отреагировала очень хорошо. Через несколько дней, когда Дирка рядом не было, поблагодарила меня за письмо. Сказала, что я ей очень нравлюсь, но она любит Дирка. Попросила не обижаться и пообещала ничего ему не рассказывать. А письмо сказала, что хочет сохранить — потому что оно такое честное и милое.

Эрдманн наклонился так близко, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от носа Цендера.

— Прямо слёзы на глазах. А что с ключом?

— Да, ключ… — Цендер чуть помедлил. — Думаю, то, что я сделал, было не вполне чисто. Я… сделал дубликат, пока ключ был у меня.

— Что? — Маттиссен покачала головой с нескрываемым изумлением. — Вы тайно сняли копию с ключа от квартиры молодой женщины, которая вам доверилась?

— Это не так, как вы думаете. Я вообще очень рассеянный — особенно по части ключей. Со своего собственного я сделал три дубликата и разложил по разным местам, потому что постоянно его теряю или забываю. Я не хотел, чтобы Нина вернулась через неделю, а цветы засохли — только потому, что я уже в первый день куда-то задевал ключ и не смог найти. Я бы сгорел со стыда. Этот ключ я положил в ящик у себя дома — на всякий случай. Когда Нина вернулась, я о нём попросту забыл. Совсем вылетело из головы… ну, до сегодняшнего дня.

Эрдманн начал понимать — и от этого разозлился ещё сильнее.

— Ах вот оно что. И теперь вы вспомнили про запасной ключ и решили поскорее убрать это своё честное и открытое письмо. Потому что если Нину Хартманн действительно похитили, то при обыске квартиры ваш шедевр вполне может быть найден — и Дирк Шефер узнает, что его лучший друг за его спиной подкатывает к его девушке. Причём даже не открыто, в разговоре — на это смелости не хватило, — а пишет письмецо, как четырнадцатилетний. Так ведь? Или не так?

На последних словах он покосился на Маттиссен. Ждал укоризненного взгляда. Но она сидела с каменным лицом, не шелохнувшись. Ему было уже всё равно.

— Да, наверное… Если бы Дирк узнал, то… думаю, он бы мне этого не простил.

Маттиссен поднялась и несколько раз прошлась по тесному кабинету, прежде чем остановиться прямо перед Цендером.

— То, что вы тайно сделали дубликат ключа от квартиры молодой женщины, — само по себе возмутительно, но ещё не преступление. Преступлением стало то, что вы этот ключ использовали, — и за это мы вас привлечём. Но знаете, что во всей этой истории я нахожу самым отвратительным, господин Цендер?

Эрдманн с удивлением заметил, как уголки рта Цендера снова поползли вверх.

— Да, знаю — нарушение доверия. Вы же женщина, вам всё это всегда видится куда драматичнее.

— Нет. — Голос Маттиссен стал тише и оттого страшнее. — По-настоящему мерзко то, что в тот самый момент, когда женщина, которую вы якобы так сильно любите, бесследно исчезла, вы думаете только о себе — о тех жалких проблемах, которые у вас могут возникнуть, если ваш друг узнает, как подло вы его предали. У меня большое желание усадить вас в машину и отвезти на место обнаружения трупа, откуда мы только что приехали. Интересно было бы посмотреть: при виде той молодой женщины, которой безумец буквально разодрал спину — срезая кожу с живого мяса, — вы всё ещё переживали бы, не разозлится ли на вас ваш дружок? Потому что следующей женщиной, которую мы найдём в таком виде, может оказаться ваша большая любовь — Нина Хартманн. Ну и мерзкий же вы червяк.

Она помолчала несколько секунд, затем тихо добавила:

— Cum tacent, clamant.

И повернулась к сотруднику, который раньше звонил Дирку Шеферу.

— Когда господин Шефер прибудет, пусть немного подождёт. Составьте заявление по факту покушения на взлом, запишите показания этого героя, после чего отведите его к другу — пусть поговорят наедине. А затем проследите, чтобы он отсюда исчез. А вы, — она бросила на Цендера холодный взгляд, — остаётесь в нашем распоряжении. Это ясно?

 

В коридоре Эрдманну пришлось ускорить шаг, чтобы не отставать от Маттиссен.

— Мерзкий червяк?

— А что, неправда? Этот тип меня реально бесит.

— А что значит это твоё «Кум та… кла-дингс»? Мой латынь — на уровне «плохо».

— «Когда молчат — уже соглашаются».

— А. — Он помолчал. — И ты слышала, чтобы он что-то сказал?

— Нет.

Эрдманн кивнул.

— Мерзкий червяк.

— Я сейчас позвоню Шторману и доложу о нашей беседе с этим типом, потом заедем к госпоже Хансен, а после — к Яну. Надо ещё раз его прижать.

— А что насчёт редактора — Лорта? Он ведь тоже может многое рассказать. Может, заглянем к нему в издательство и заодно спросим у кого-нибудь ответственного, правда ли всё то, что он нам наплёл?

— Да, сделаем. Подождёшь меня в оперативном зале? Шторману лучше позвонить из кабинета.

Эрдманн кивнул, и в конце коридора они разошлись.

 

Большинство сотрудников оперативной группы Эрдманн видел ещё на месте обнаружения трупа и рассчитывал застать в зале лишь Дидриха и одного-двух коллег. Поэтому он удивился, увидев там нескольких знакомых в лицо людей, которые к группе «Хайке» не относились.

Он подошёл к Йенсу Дидриху, сидевшему за компьютером у левой стены.

— Ещё шестеро из LKA 4 присоединились. Двое из них — психологи, хотят попытаться понять, что творится в голове у этого психопата.

Дидрих кивнул в сторону высокого худощавого мужчины, стоявшего у стола для совещаний в центре зала и листавшего экземпляр «Сценария».

— Вот один из них.

Эрдманн бросил в ту сторону короткий взгляд.

— Всё ещё ничего от Нины Хартманн?

— Без понятия. После объявления в утренних новостях звонки посыпались один за другим — большинство ещё обрабатываем.

— У вас есть экземпляр?

— Был, но, кажется, Шторман забрал.

— Как вы там? Насколько всё было плохо?

— Мерзко. Как у той предыдущей — спина разодрана, кожа срезана с тела. Радуйся, что тебе не пришлось смотреть. Начинаешь думать: есть ли вообще хоть какая-то мерзость, на которую человек не способен?

Вдруг в помещении стало невыносимо шумно. Голоса накладывались друг на друга, сливаясь в агрессивную кашу звуков, которая давила со всех сторон. Эрдманну нестерпимо захотелось вырваться из этого гула.

— Сделай одолжение: когда Маттиссен зайдёт, скажи ей, что я внизу у входа. Мне нужно немного свежего воздуха.

Дидрих взглянул на ряд высоких окон, кое-где наполовину прикрытых жалюзи.

— Дождь идёт.

— Знаю.

— Ладно, передам.

 

Было прохладно. Под стеклянным козырьком у входа порывистый ветер трепал одежду и волосы, швыряя в лицо мелкие холодные капли. И всё же Эрдманн был рад выбраться из здания. Засунув руки глубоко в карманы кожаной куртки, он просто стоял и дышал — глубоко, намеренно, словно вытесняя воздухом что-то лишнее изнутри. Перед глазами снова возник образ мёртвой женщины, и он мотнул головой, будто мог таким образом прогнать эту картину.

— Вам плохо?

Эрдманн вздрогнул. Перед ним стоял Дирк Шефер — тот подошёл совершенно бесшумно.

— Нет-нет, всё нормально. Просто немного устал. Вы за своим другом пришли?

Лицо Шефера окаменело.

— За другом, говорите? Для начала я хочу знать, откуда у него ключ от квартиры Нины. И зачем он ему понадобился. Есть что-то новое по Нине?

— Нет, к сожалению. Пока ничего.

— Вы думаете… как считаете, этот урод что-нибудь с ней сделает?

— Спокойно, господин Шефер. Мы даже ещё не знаем наверняка, похищена ли она вообще.

— Ах да? А где ей тогда быть? Вчера утром она собиралась ехать домой и ждать вас. С тех пор — ни следа.

— Опыт показывает, что люди её возраста довольно часто просто исчезают, потому что…

— Да. Но не Нина. — Он произнёс это коротко и твёрдо, как припечатал. — Куда мне идти?

Эрдманн кивнул назад.

— Подойдите к охране. Коллега вас встретит и проводит к… к господину Цендеру.

Дирк Шефер скрылся в здании.

 

Эрдманн смотрел, как через парковку ко входу идёт женщина, ведя за руку маленького мальчика. Крашеные в чёрный волосы лоснились, у корней просвечивали сантиметры отросшего тёмно-русого. Малышу было года три, и у него явно были совсем другие планы на ближайшие минуты. Он дёргал мать за руку, громко ныл, пытаясь вырваться, но та с непреклонным лицом тащила его вперёд, не замедляя шага.

Юлия. Эрдманн вспомнил единственный их разговор о детях — почти в самом начале отношений. За ужином он спросил, хотела бы она когда-нибудь стать матерью. Юлия немного подумала и ответила, что, может, и хотела бы, — но только с кесаревым сечением, а кормить грудью — ни за что: она достаточно насмотрелась на обвисшие груди молодых матерей. Больше он эту тему не поднимал.

Вдруг ему нестерпимо захотелось курить. Он даже удивился. Четыре года прошло с тех пор, как бросил, а последний раз вообще думал о сигарете — года два назад, не меньше. Откуда вдруг это?

— А, вот ты где.

Маттиссен стояла в дверях, высунув голову наружу.

— У тебя всё в порядке?

Не успел Эрдманн ответить, как рядом с ней появились комиссар Дидрих и ещё одна коллега.

— Надо ехать на Григштрассе, в «Моргенпост», — сказал Дидрих. — Следующий пакет пришёл.

---

X.

Ранее.

 

Во рту пересохло настолько, что она уже несколько часов не могла сглотнуть.

«Если, конечно, это были часы…»

Жажда сводила с ума. Возможно, она прямо сейчас умирала от обезвоживания. Стоило ей с неимоверным усилием пошевелить языком, как казалось, будто нёба и зубов касается нечто чужеродное — шершавое, распухшее. Поначалу это было похоже на навязчивую идею: она снова и снова ворочала этим потрескавшимся куском плоти во рту, концентрируясь на странности ощущений. Это отвлекало.

Но теперь сил почти не осталось. Лишь иногда, мысленно приказав определенному мускулу сократиться, она добивалась крошечного движения.

То же самое происходило и со всем остальным телом. Она совершенно не представляла, в каком положении находятся ее ноги. Нижние конечности давно онемели, а посмотреть вниз она не могла. Однажды она уже попыталась. Это случилось… когда-то. Она хотела опустить взгляд, но удавка на шее затянулась так туго, что она едва не задохнулась. Мелкая моторика исчезла. Простой приказ мозга «опустить голову» привел к тому, что та резко дернулась и бессильно упала на грудь. И петля сомкнулась.

Время от времени из ее горла вырывался хрип. В первый раз она перепугалась до смерти, решив, что это мертвая женщина пытается что-то сказать. Прошла целая вечность, прежде чем внутренний голос прошептал ей: мертвая женщина исчезла.

Теперь же ее слух уловил новые звуки, а в поле зрения появилось надвигающееся темное пятно. Монстр. Она больше не могла разглядеть его очертаний.

Возможно, зрение окончательно упало из-за боли и сильнейшего воспаления в глазах. А может, измученный мозг попросту утратил способность расшифровывать визуальные сигналы. Она хотела взмолиться о пощаде. Хотела умолять, чтобы он снял с ее шеи хотя бы эту жуткую петлю. Но чужеродный кусок мяса, в который превратился ее собственный язык, больше не мог формировать слова.

«А не все ли равно? Разве теперь хоть что-то имеет значение?»

Она вяло размышляла об этом, безучастно фиксируя, как Монстр начинает возиться с ее телом.

Застывшая перед глазами картинка вдруг дрогнула, поплыла влево, оставляя за собой размытые цветные шлейфы. Затем качнулась в другую сторону, поползла вверх… Мир завертелся волчком. Она сама закружилась в этой жуткой карусели. Глухой удар по голове — пространство окончательно потеряло ориентиры. Еще один удар, куда более жестокий, пришелся в лоб и переносицу. А затем всякое движение прекратилось.

«Двигалась ли я вообще? Или это он меня тащил?»

В краткий миг прояснившегося сознания она поняла, что снова лежит на кушетке. Лицом вниз. Как та женщина несколько часов назад. Или минут? Или… вчера?

«Интересно, теперь моя очередь? — подумала она. — Возможно. Тогда всё наконец закончится. В любом случае развязка близка, так почему бы не прямо сейчас?»

Она ждала, зная, что ответ придет с секунды на секунду.

Нечто обжигающе горячее вонзилось ей в спину. Тело пронзила безумная, ослепительная боль.

Но ей было уже все равно.

---

 

Отправить