Выспавшийся так, как давно уже не случалось, Эрдманн проснулся чуть после шести.

Можно пробежать несколько километров, — мелькнула мысль, но он глянул в окно и передумал. За стеклом ещё царила темнота, а по мокро блестящим деревянным стульям и маленькому столику на балконе хлестал непрерывный дождь.

Апрель.

Он поставил три четверти часа на кросс-тренажёр, который в соседней комнате успел порядочно запылиться, принял душ, позавтракал и без нескольких минут восемь припарковал «Пассат» перед домом Маттиссен.

Она встретила его у порога — бросила неодобрительный взгляд в серое небо и коротко бросила:

— Поганая погода. Заходи.

Выражение её лица Эрдманну совсем не понравилось.

— Что-то случилось? — спросил он, следуя за ней в дом. — Шторман тебе тоже звонил?

Она не обернулась, и ему пришлось напрячь слух.

— Нет, почему? Что происходит? Есть новости по Нине Хартманн?

Они уже были на кухне. Маттиссен молча кивнула на раскрытый ноутбук на столе. Заголовок он увидел ещё до того, как подошёл вплотную — огромные красные буквы в две строки на всю ширину экрана:

Безумный убийца в Гамбурге сдирает кожу с женщин по мотивам романа?

А ниже, чуть мельче:

Похищена также дочь издателя «Гамбургской общей ежедневной газеты» — и она в его власти?

— Чёрт возьми, — вырвалось у него.

Он опустился на стул перед ноутбуком. Рядом с заголовком — два небольших снимка: обложка «Сценария» и фотография, на которой вполне мог быть Кристоф Ян лет пятнадцать назад.

Статья из онлайн-версии одного из самых известных немецких таблоидов.

— Да, чёрт возьми, именно так, — сказала Маттиссен. — Шторман звонил мне сегодня ночью в три, орал как ненормальный. Незадолго до этого писаки уже устроили в управлении телефонный террор — требовали подробностей. Сказали, получили конкретную наводку. — Она помолчала. — Угадай, на кого теперь валят вину за утечку.

Эрдманн оторвался от экрана и посмотрел на неё.

— Но это же бред, он сам должен понимать. Мы вынуждены были посвятить в это нескольких людей. При чём здесь ты, если кто-то из них не удержал язык за зубами? Что Шторман им ночью сказал?

— Точно не знаю, но, похоже, вынужден был признать: преступления копируют роман Яна.

— Почему ты мне не позвонила?

— А какой был бы смысл?

— Хм… А что с Ниной Хартманн?

— Пока ничего нового.

— Чёрт. — Он снова уставился в статью. — Есть мысли, кто мог дать эту «конкретную наводку»?

Маттиссен пожала плечами.

— Выбор не такой уж большой: Ян, Лорт, Хансен, Цендер, Шефер. Но Хансен, Цендер и Шефер ничего не выигрывают от того, что сенсационная пресса набросится на книгу Яна.

— По крайней мере, исходя из того, что мы знаем на сегодняшний день. — Эрдманн на мгновение задумался. — Хотя, если вспомнить, как Мириам боготворит Яна — и зарабатывает на каждой проданной книге… Но я ставлю на самовлюблённого придурка, который убивает словами. Для него это шанс сделать бестселлером книгу, настоящим автором которой является он сам.

Эрдманн достал телефон.

— Дай мне номер Лорта. Разберёмся прямо сейчас, пока не столкнулись со Шторманом.

Маттиссен секунду помедлила, затем взяла свой мобильный и продиктовала номер редактора. Гудки звучали долго — раз, другой, десятый.

— Никого. Может, уже в издательстве.

Маттиссен подошла к кофемашине, достала чашку из верхнего шкафчика. Пока кофе с густой пенкой наполнял чашку, она спросила, не оборачиваясь:

— А что с Яном?

— Надо и ему позвонить. — Эрдманн кивнул на ноутбук. — Можешь не сомневаться: Шторман немедленно захочет знать, приняли ли мы уже какие-то меры.

Маттиссен поставила чашку перед Эрдманном и опустилась на стул напротив.

— Хорошо. Тогда я беру это на себя.

Ян клялся и божился, что ни единого слова никому не говорил — и уж тем более никакому таблоиду. Он последний человек, который хотел бы, чтобы вновь всплыла связь между отвратительным преступлением и одним из его романов. Нет. Ни звука не сорвалось с его губ.

— Ладно, — мрачно произнёс Эрдманн. — Мы выясним, кто слил информацию. И если это был один из этих двоих — пусть готовится. А теперь дай мне номер Шефера. Хочу узнать, нашли ли они с этим «будущим адвокатом» хоть что-нибудь.

Маттиссен нашла номер и продиктовала. Трубку долго не брали — Эрдманн уже собрался отключиться, когда послышался заспанный голос:

— Да, Шефер.

— Доброе утро. Это Эрдманн. Хотел узнать, как прошла ваша с Кристианом экскурсия по кафе и барам.

— Ах, вы… э-э… минуту, я ещё совсем никакой. Мы… я почти всю ночь был с Кристианом. Он здесь и заночевал. Но… хм… похоже, уже ушёл. Неважно. В общем… э-э… нет. Никто Нину не видел. Это просто кошмар.

— Понял. Спасибо. Позже ещё свяжемся.

Он убрал телефон и пересказал Маттиссен: у тех двоих — тоже ничего нового. Взгляд снова скользнул по экрану ноутбука.

— А что с самой HAT?

— Понятия не имею, я её не выписываю. Но у них есть сайт — посмотри.

Эрдманн потянулся к ноутбуку, однако открыть страницу HAT не успел. Телефон Маттиссен завибрировал на столе. Звонил Шторман.

Нашли ещё одно тело.

---

IX.

Ранее.

 

Голос настойчиво пробивался сквозь пелену беспамятства. Он звучал где-то совсем рядом, вплотную к ней.

Голос ребенка? — мелькнула мысль.

Это был жутковатый, монотонный напев — закольцованная последовательность одних и тех же высоких нот, фальшивых до омерзения. Но за звуками скрывались слова. Она не могла разобрать их смысла, и всё же… они казались до боли знакомыми.

Как и сам голос. Она вдруг узнала это ощущение — знакомую вибрацию в собственной грудной клетке. Это пела она сама. Пела безжизненно, на одной ноте, пугающе высоким для взрослой женщины тоном.

Вместе с этим леденящим душу озарением пришло и понимание слов. Не потому, что она осмысленно проговаривала их во время пения — нет, она просто вслушивалась в свой собственный детский голосок, словно он принадлежал кому-то другому, и впитывала смысл.

Это была песня из её самого раннего детства.

Но откуда я её знаю? Кто пел её со мной? Мама?

Нет, мама ни за что не стала бы разучивать с ней подобные стишки.

 

Вот охотник в лес идет,
Зайцев он сейчас найдет.
Берегитесь, зайцы, враз,
Всех убьют сегодня вас.

 

Кажется, там были и другие куплеты, но её голос маниакально, раз за разом, повторял лишь эти четыре строчки. Звучало это невыносимо жутко. Она больше не могла этого терпеть, отчаянно хотела замолчать — но у неё ничего не выходило. Она не могла даже закрыть уши руками.

Да и какой бы в этом был толк?

Её детский голос оборвался лишь тогда, когда открылась дверь. Металлический скрежет ржавых петель болезненно распорол внезапно повисшую тишину. Затем послышались шаги. Грязь на полу мерзко хрустела под тяжелыми подошвами, и каждый этот звук тупой болью отдавался у неё в висках.

 

Берегитесь, зайцы, враз,
Всех убьют сегодня вас.

 

Монстр обошел каталку, на которой лежала мертвая женщина, остановился прямо перед ней и впился в неё взглядом.

— Скоро, — вырвался из темноты хриплый шепот. — Скоро.

Затем он отвернулся, толкнул каталку к выходу и растворился во мраке. Как только дверь с грохотом захлопнулась, на комнату в долю секунды вновь опустилась густая, свинцовая тишина.

 

Ах, горе, бедные вы крошки,
Охотник, сжалься хоть немножко!
Детей моих не убивай,
Им подрасти немного дай.

---

 

Отправить