И Эрдманн, и Маттиссен опешили, когда дверь распахнулась и на пороге возникла Мириам Хансен.

— Добрый день, фрау Хансен, — произнесла Маттиссен после секундной паузы. — Вас мы здесь уж точно не ожидали увидеть.

— Да, я… я позвонила Кристофу, потому что очень волновалась. Хотела узнать, как он держится во всей этой ужасной истории. Вот он и попросил меня приехать.

— Понятно. А где фрау Йегер? Она занята?

— Нет, её нет. По воскресеньям после обеда у неё выходной, насколько я понимаю.

Мириам посторонилась, пропуская их в прихожую.

— Пожалуйста, проходите. Кристоф на террасе, в глубине сада. — Она чуть замялась. — Ах да, у меня к вам просьба. Вы не могли бы не говорить Кристофу о тех письмах, которые я отправляла фрау Кленкамп? Он ничего об этом не знает и наверняка был бы очень обижен. Пожалуйста.

Эрдманн промолчал — это он предоставил Маттиссен. Та коротко пожала плечами.

— Если в этом не возникнет крайней необходимости, мы ничего не скажем.

Ян сидел в плетёном кресле спиной к дому — кресло выглядело на удивление удобным. Заслышав шаги на деревянном настиле террасы, он обернулся.

— Ну? — бросил он без приветствия. — Нашли девушку? Она жива?

— Нет, пока нет. — Эрдманн тоже не стал тратить время на любезности. Он пропустил стул для Маттиссен и сел напротив Яна, чуть наискосок, и без всяких предисловий перешёл к делу: — Я вот никак не могу взять в толк, господин Ян, как можно настолько плохо знать собственный роман. Какого чёрта такая важная деталь — которую вы сами когда-то выдумали — всплыла в вашей памяти только сейчас? Возможно, непростительно поздно. И это несмотря на то, что мы говорили об этом напрямую.

Ян изобразил на лице виноватое выражение.

— Мне правда очень жаль. Но прошло уже несколько лет, а когда пишешь книгу за книгой, сюжеты начинают перемешиваться в голове — и уже не всегда точно помнишь, что происходило именно в этом романе, а что в другом. Зачем бы я стал скрывать, если бы вспомнил раньше? Это же бессмысленно. Я хочу вам помочь.

Эрдманн покачал головой, но промолчал. Маттиссен, успевшая занять свободное кресло, взяла разговор в свои руки.

— По телефону вы сказали, что в вашем романе редактора заманивают куда-то звонком, а затем усыпляют эфиром. Куда именно её заманивает преступник?

— Звонивший представляется международным литературным агентом, который якобы хочет предложить ей интервью с известным американским автором бестселлеров, — ответила вместо Яна Мириам Хансен, сидевшая рядом с ним. — Он договаривается встретиться с ней в городском парке. Там он ждёт в машине; когда она подходит и открывает дверь — прижимает к её лицу тряпку, пропитанную эфиром, и увозит.

— Городской парк… — задумчиво повторила Маттиссен. — Есть ли ещё что-нибудь, что могло бы нам помочь? Может, вспомнилась какая-то деталь, о которой вы пока не упоминали?

Ян пожал плечами.

— Нет, к сожалению, по-моему, ничего.

— По-вашему — ничего? Или вы точно знаете, что больше нечего добавить?

— Больше ничего существенного нет, мы рассказали вам всё, — робко вмешалась Мириам. — Я бы знала. Я очень хорошо знаю книги Кристофа.

Маттиссен приподняла брови.

— Да, у меня тоже сложилось такое впечатление. Похоже, даже лучше, чем сам автор.

— Это правда, — подтвердил Ян и благодарно взглянул на Хансен. — Именно Мириам напомнила мне о похищении редактора в «Сценарии» — буквально перед тем, как я позвонил вам. Сам я начисто забыл об этом эпизоде.

— Что ж, сделанного не воротишь. Нам пора. — Маттиссен поднялась. — Ах да, едва не забыла: связь этих преступлений с вашим романом, господин Ян, пока не должна просочиться в прессу. Это понятно?

— Хорошо, — кивнул Ян. — Хотя я не понимаю смысла держать общественность в стороне — от людей могли бы поступить ценные сведения, — но это не моё дело. Кстати, ещё одна вещь. Если преступник строго следует книге, то подвал, где он держит трёх первых женщин — до тех пор, пока ему не понадобится их кожа, — выглядит в точности как мой подвал здесь, в доме. Я описал его в «Сценарии» один в один. В романе это подвал старого фабричного здания. А Хайке держат в подвале заброшенного жилого дома.

Он понизил голос:

— Там же он убьёт одну из женщин. На глазах у Хайке. И эту студентку он тоже запрёт туда. Она нужна ему для оставшихся глав… для тех, на которые кожи Хайке не хватит.

Эрдманн заметил, как Маттиссен невольно вздрогнула. Она шагнула к Яну.

— Как вы только что назвали фрау Кленкамп? Хайке?

— Эм… да, а что?

— Вы с ней знакомы?

Ян выглядел искренне удивлённым.

— Да, но… разве я не говорил? Её отец, Дитер Кленкамп, однажды пригласил меня на авторский вечер в издательство HAT — это было в самом начале, когда я только перебрался в Гамбург. Последнее публичное чтение в моей жизни. После мы пошли ужинать, разговорились, понравились друг другу — и потом ещё не раз встречались. Он несколько раз бывал здесь, иногда вместе с Хайке. Поэтому я и был так потрясён, когда вы мне всё рассказали. Я был уверен, что уже упоминал об этом.

Эрдманн с трудом сдерживал ярость.

— Я не знаю, что с вами происходит, господин Ян, но считаю в высшей степени странным, что вы до сих пор скрывали от нас такие существенные вещи. Вы — автор криминальных романов. Как бы отреагировал следователь в ваших книгах на человека, который ведёт себя так же, как вы?

— Хм… — Ян задумчиво свёл брови. — Полагаю, такая личность показалась бы ему крайне подозрительной.

— Можно осмотреть ваш подвал? — быстро вставила Маттиссен, не давая Эрдманну ответить. Ян молча кивнул.

Дверь на подвальную лестницу располагалась в прихожей. Мириам Хансен предпочла остаться наверху, и Эрдманн спустился следом за Яном и Маттиссен. С первой же ступени в лицо ударил характерный для старых подвалов затхлый запах плесени — многолетняя сырость намертво въелась в стены. Лестница была узкой; краска на правой стене облупилась во многих местах, и пятна голого кирпича напоминали острова в мутном море.

Голая лампочка болталась на коротком проводе посередине помещения. Она была не только тусклой, но и настолько затянутой пылью, что её рассеянный свет не достигал дальних углов довольно обширного подвала. Там всё сливалось в бесформенную тёмную массу. Лишь противоположная от лестницы стена смутно различалась в полумраке — она была уставлена стеллажами с запылёнными банками, ящиками, коробками и разнообразным неопределимым хламом.

Тут и там на полу громоздились штабели картонных коробок, перемежавшихся с какими-то приборами, инструментами и прочим мусором. Некоторые из этих нагромождений напоминали гротескных персонажей из дурного сна.

— Вот оно, место ужаса, — торжественно произнёс Ян, когда они остановились у подножия лестницы.

Эрдманну пришлось слегка пригнуться, чтобы не задеть грязный потолок.

Маттиссен отделилась от них и двинулась влево, вглубь помещения. Но не прошла и нескольких метров, как резко вскрикнула от боли и тут же выругалась сквозь зубы.

— Что случилось? — Эрдманн в два шага оказался рядом. Она морщилась и держалась за лоб. Виновником оказался металлический трубопровод — толщиной примерно с черенок метлы — пролегавший прямо над ней вплотную к потолку.

— Осторожно, там отопительная труба проходит довольно низко, — с опозданием пояснил Ян.

— Да, спасибо, — процедила Маттиссен. — Я уже заметила.

— Извините. По-другому не вышло. Когда я несколько месяцев жил здесь, что-то сломалось в отоплении, а в некоторых комнатах ещё стояли старые радиаторы — вот я и решил переделать всё сразу. Эту трубу пришлось провести именно так.

В слабом свете Эрдманн разглядел слева массивный блок отопительного котла с панелью управления — в темноте точный цвет не поддавался определению, но, кажется, синий. Рядом — красный шар расширительного бака и клубок труб, расходившихся в разные стороны из-за агрегата. В одну из них и угодила лбом Маттиссен.

— И этот подвал вы описали в романе до мельчайших деталей?

— Абсолютно точно. Если откроете нужное место в «Сценарии» — теперь, когда видели всё это своими глазами, — узнаете сразу, без малейших сомнений. — Ян указал на пространство наискосок за котлом, где голая стена на протяжении нескольких метров скорее угадывалась в темноте, чем была видна. Над самым полом вдоль неё тянулись трубы. — Именно здесь сидят похищенные женщины. Рты заклеены скотчем, руки и ноги связаны, и сверх того — они привязаны к этим трубам.

— Понятно. Мы пришлём кого-нибудь сделать фотографии. — Маттиссен повернулась к лестнице. — Это хоть какая-то зацепка. Нам пора.

Эрдманн вышел следом. Наверху их ждала Мириам Хансен — с видом человека, жадно прислушивавшегося к каждому звуку снизу.

Маттиссен остановилась перед ней.

— Сделайте мне одолжение: ещё раз мысленно перечитайте «Сценарий». Может, всё же найдётся что-то, что окажется важным.

— Да, хорошо, но… я одного не понимаю. Вы купили у меня четыре экземпляра. Их наверняка сейчас изучают ваши коллеги. У вас есть специалисты по подобным вещам, верно? Поэтому мне и странно, что вам вообще нужна моя помощь.

— Разумеется, коллеги работают с книгой. Но очень трудно за короткое время увидеть связи, которые открываются лишь при глубоком погружении в текст. И как мы сегодня убедились — даже у автора порой кое-что ускользает.

Ян сделал вид, что не расслышал намёка.

— Значит, я должен сидеть дома и ждать вашего фотографа?

— Именно, — сказал Эрдманн и отвернулся.

 

— Этот тип нечист на руку, — процедил он, когда они уже ехали к Дирку Шеферу — тот после короткого разговора с Маттиссен нервно ждал их у себя дома. — Бьюсь об заклад, он был замешан и в той кёльнской истории четыре года назад. Когда ему тогда пришли письма, он, наверное, рассудил: подозрение всё равно падёт на этого сумасшедшего фаната. А может, он и сам те письма написал.

— Не знаю…

— Не может быть, чтобы он просто «забыл» упомянуть, что лично знаком с первой жертвой похищения. А потом ещё эта история с Ниной Хартманн. — Эрдманн с силой ударил ладонью по рулю. — Он водит нас за нос.

Маттиссен не ответила. С момента, как они выехали, она почти непрерывно говорила по телефону — лишь изредка ненадолго опускала трубку, чтобы закончить один разговор и тут же набрать следующий номер. В числе прочего она распорядилась выставить наблюдение за домом Яна. Сейчас снова ждала ответа.

— Чёрт, никак не могу до неё дозвониться. Она же собиралась ждать нас дома. Если она так и не добралась, и парень от неё тоже ничего не слышал…

— Да, знаю, — коротко откликнулся Эрдманн.

На улицах царило плотное воскресное движение, и они тащились еле-еле. Солнце в этот день пекло неожиданно жарко для такого времени года и выманило толпы горожан на прогулку — в городской парк, на берега Внешнего и Внутреннего Альстера. Туда же лежал их путь, и было совершенно ясно, что дорога займёт не меньше сорока пяти минут.

Маттиссен держала телефон в руке, но больше не звонила. Эрдманн снова мысленно вернулся в подвал Яна.

— Можешь организовать фотосъёмку у Яна в подвале? Вдруг это действительно поможет.

— Сделаю. — Она помолчала. — Хотя я сомневаюсь, что этот псих стал бы воспроизводить помещение в точности. Зачем ему? Он же должен быть уверен, что мы никогда не найдём тот подвал. Ему достаточно, чтобы совпали те детали, которые мы сможем увидеть. Понимаешь?

— Не уверен, Андреа. Если человек настолько безумен, я бы не стал ничего исключать. Кто бы это ни делал — он мыслит совершенно иначе, чем мы. Это точно.

Маттиссен пожала плечами и сделала следующий звонок — договорилась насчёт фотографа. Едва она убрала трубку, телефон зазвонил сам.

— Маттиссен… да… да, верно. — По её голосу было понятно: новости плохие. — Да. Это я распорядилась… Нет, с моей точки зрения в этом уже не было необходимости… Но как заместитель руководителя… Да, знаю, конечно… Нет, на тот момент мы никак не могли… Да… Да, хорошо.

Некоторое время она молчала. Эрдманн не спрашивал — было понятно, с кем она только что говорила.

— Шторман пригрозил дисциплинарной комиссией.

— Что?! — Эрдманн резко повернул голову. — На каком основании?

— Двое коллег у квартиры Нины Хартманн. Он узнал, что я их сняла. Если её действительно похитили… Сказал, что это логическое продолжение моих прежних промахов.

— Погоди. Это я подтолкнул тебя к тому решению. Почему ты не сказала Шторману? Не может же быть, чтобы ты ещё и отвечала за то, в чём виноват я.

— Это ошибка мышления, Стефан. Отвечать должна я — потому что приказ отдала я.

Эрдманн вздохнул, но возражать не стал. Он прекрасно понимал: Маттиссен без труда могла бы назвать Шторману его имя. Но не назвала. Прикрыла — хотя наверняка знала, что Шторман воспользуется этим против неё. Я должен ей кое-что рассказать, — решил Эрдманн. — Всё, что сегодня утром сообщил мне Шторман. Без утайки — включая историю про молодого коллегу, смерть которого он вешает на неё. Он был ей это должен.

— В любом случае не стоит слишком отвлекаться на всё это, — произнесла Маттиссен ровным голосом. — У нас и без того сейчас дел хватает.

— Да, ты права. — Эрдманн помолчал. — Но порой мне кажется, что Шторман получает от этого настоящее удовольствие — мешать нашей работе.

На это Маттиссен не ответила ничего.

---

VIII.

Ранее.

 

Она никогда прежде не задумывалась о том, какую дозу первобытной жестокости способна вынести человеческая психика. Где находится та грань, за которой разум окончательно капитулирует, получая необратимые повреждения?

Сейчас она задавалась вопросом: «Неужели я уже достигла этой точки?»

Нет, пожалуй, это был уже не вопрос. Она пребывала в леденящей уверенности, что рубеж пройден. Иначе как объяснить эти безумные, абсолютно неуместные в её положении мысли? Они могли родиться лишь в воспалённом, сломанном сознании.

Только что на её глазах с человека содрали кожу.

Поначалу, когда чудовище сделало первые надрезы, когда рука в резиновой перчатке ухватила окровавленный лоскут и потянула его вверх — небрежно и обыденно, словно растягивая тесто для пиццы, — её мозг, без какого-либо сознательного приказа, скомандовал телу отключиться.

Замереть. Остановить мыслительный процесс, прекратить любые движения. Перестать дышать.

Она так и стояла: воздев руки, слегка расставив ноги. Неподвижная. Окоченевшая, будто мертвец.

Её широко распахнутые, невыносимо саднящие глаза смотрели на то, что творило это чудовище (веки невозможно было сомкнуть — они были плотно зафиксированы). Но жуткие образы доходили до сознания словно обрывки чужого, незнакомого языка. Языка, в котором она не понимала ни единого слова.

Так продолжалось до тех пор, пока до синапсов её мозга не добрался этот звук.

Он напоминал монотонный, мучительно долгий треск разрываемой плотной ткани. В одно ужасающее мгновение в её голове выстроилась чёткая связь: вид холодного скальпеля, скользящего туда-сюда под человеческой кожей, и этот омерзительный звук.

И тогда инстинкт самосохранения выкрикнул новый приказ: «Кричи!»

Она зашлась в крике. Так истошно и страшно она не кричала ещё никогда в своей жизни.

Сколько времени прошло с того момента? Десять минут? Десять часов? Какое теперь это имеет значение?

В какой-то момент она, словно отстранённая зрительница, заметила, как меняется её собственный голос. Сначала пронзительный вопль перешёл в глухое, надрывное хрипение. Затем звук и вовсе начал пропадать — не резко, а словно отходящий контакт в сломанном приёмнике: голос прорывался жалкими обрывками, пока не стих окончательно.

Чудовище завершило свой кровавый труд. Оно безмолвно сорвало полоски клейкой ленты с её воспалённых век и удалилось.

Казалось бы, сейчас должно было прийти хоть какое-то подобие облегчения, но она не могла его испытать. И на то была одна веская, парализующая разум причина.

Прямо перед ней, заполняя собой всё поле зрения, лежала освежеванная женщина.

---

 

Отправить