Маттиссен уже держала телефон в руке, собираясь звонить в управление, когда он зазвонил сам. Она ответила, несколько секунд молча слушала, потом произнесла отрывисто:

— Что?

И после паузы:

— Чёрт. Значит, мы снова почти точно следуем оригиналу. Что там написано?

Эрдмана захлестнуло нехорошее предчувствие. Он взял себя в руки, чтобы не перебивать — только сжал пальцы на руле.

— Ага. В романе точно так же?.. Хм… Ага… да, возможно.

Она поблагодарила собеседника и попросила немедленно раздобыть выпуск HAT от шестнадцатого декабря две тысячи десятого года и установить имя рецензентки. Закончив разговор, Маттиссен опустила телефон и посмотрела на Эрдмана.

— Пришла новая посылка. И…

— Что? Как? Сегодня же воскресенье.

— Если бы ты меня не перебивал, уже знал бы, — раздражённо отрезала она. — Посылку отправили не Нине Хартман. Таксист доставил её прямо в редакцию HAT. Без адресата, зато с отправителем — снова Петер Доршер. Таксист дежурил на вокзале. Говорит, подошёл какой-то мальчик, сунул ему посылку и сто евро на проезд — и всё.

— Чёрт. А мальчик?

Маттиссен развела руками и хлопнула ладонями по бёдрам.

— Какой-то мальчик.

— И что внутри? Опять то же самое?

— Страница с посвящением — как и следовало ожидать. «Для всех критиков». В романе на этом месте стоит: «Для всех издательств». Коллеги уже выехали.

— Хм… Значит, теперь и в этом он следует книге. Кто звонил — Шторман?

— Нет, Дидрих. Как будто Шторман стал бы мне звонить.

— Кстати, раз уж вспомнили Штормана… У дома Нины Хартман дежурят двое наших — на случай новой посылки. Думаю, их пора отзывать. Смысла торчать там больше нет, сегодня она ничего не получит. А если они просидят там весь день, Шторман снова возьмётся за тебя — это я гарантирую.

Маттиссен помедлила секунду, набрала номер и коротко распорядилась отозвать сотрудников. Затем попыталась дозвониться до Нины Хартман — но после второй попытки отложила телефон.

— Нины нет дома, мобильный сбрасывает на автоответчик. Скорее всего, ночевала у парня.

— Хм… И что теперь — к Яну или обратно в управление?

— Сначала заедем к Яну. Но прежде я хочу ещё раз поговорить с Ниной Хартман. И с её парнем. Очень любопытно, почему господин Шефер умолчал о своих писательских амбициях.

— И кто та женщина, которая дала нам наводку, — добавил Эрдман, не отрывая взгляда от плотного воскресного потока машин.

 

Прошло какое-то время, прежде чем в домофоне дома в Харвестехуде раздалось хриплое:

— Алло?

— Полиция, — произнёс Эрдман, стоявший вплотную к переговорному устройству. — Главная комиссар Маттиссен и старший комиссар Эрдман. Мы уже были здесь вчера.

Тяжёлое дыхание.

— А, это вы… Здесь все ещё спят. Сейчас открою. Поднимайтесь.

Когда они добрались до квартиры, в дверях стоял Дирк Шефер — в полосатых боксерах и белой футболке, с длинными волосами, торчавшими во все стороны. По помятому лицу было недвусмысленно ясно: ещё несколько минут назад оно лежало на подушке.

— Доброе утро, — сказала Маттиссен, подходя ближе. — Простите, что разбудили, но нам нужно ещё раз поговорить с вашей девушкой.

— И с вами, — добавил Эрдман.

— Заходите. — Шефер отступил в сторону. — Проходите в гостиную, я сейчас оденусь. Там… э-э… полный разгром, но — утро после вечеринки, сами понимаете.

Уже на пороге их встретил запах холодного табачного дыма. Эрдман его ненавидел. В гостиной запах стал почти невыносимым. Лавируя между бутылками, подушками, пакетами из-под чипсов, переполненными пепельницами и разбросанной одеждой, он добрался до широкой двустворчатой двери, ведущей на балкон, распахнул её и несколько секунд стоял на пороге, жадно дыша утренним воздухом. Потом обернулся и оглядел царивший в комнате хаос.

— Господи… что же это была за вечеринка.

Взгляд Маттиссен медленно скользил по разгрому.

— Иногда я думаю — было ли в моей молодости что-то подобное, или я просто успела вытеснить это из памяти. Честно говоря, склоняюсь ко второму.

Эрдман зигзагами добрался до обеденного стола и обнаружил единственный незанятый стул. Стол был уставлен разноцветными стаканами — в некоторых ещё плескались мутные остатки неопознанных напитков. Прямо перед ним стоял полупустой стакан из-под виски с тремя окурками, медленно разбухавшими в янтарной жиже.

— Боже, какая мерзость… Меня сейчас вырвет.

— Как я уже сказал — утро после вечеринки. Моя уборщица придёт только к одиннадцати.

Его уборщица, — отметил про себя Эрдман, глядя, как Шефер входит в комнату уже в джинсах и шлёпанцах. Студент с домработницей, которая будет разгребать последствия его кутежей.

Шефер смахнул с соседнего стула свитер и одинокий носок прямо на диван — к горе прочего барахла — и обернулся к Маттиссен, по-прежнему стоявшей посреди комнаты:

— Присаживайтесь, пожалуйста.

— Вы предупредили свою девушку, что мы здесь?

— Да, сказал, — донеслось из коридора. — Ещё минутку, я сейчас выйду.

— Долго гуляли? — спросил Эрдман, заполняя паузу.

Шефер окинул взглядом то, что в лучшие времена именовалось гостиной.

— Уф, точно не помню… Кажется, лёг где-то в пять. Нина ушла спать гораздо раньше, поэтому и встала первой.

Как вообще можно спать, когда вокруг творится подобное? — подумал Эрдман.

— Доброе утро.

Нина Хартман вошла в комнату — немного сонная, но полностью одетая и чуть накрашенная, с волосами, собранными в хвост. В отличие от своего парня она пожала руку и Маттиссен, и Эрдману, прежде чем освободить себе стул.

Маттиссен дождалась, пока она устроится.

— Госпожа Хартман, у нас есть ещё несколько вопросов. — Она перевела взгляд на Дирка Шефера. — И они касаются вас, господин Шефер, даже в большей мере, чем госпожу Хартман.

Молодые люди переглянулись — и Эрдман был почти уверен: они прекрасно понимают, о чём пойдёт речь.

— Вчера вечером в управление поступил звонок. Женщина — на заднем плане была слышна музыка, явно с вечеринки. Эта женщина сообщила нам об интернет-форуме и нике — Doktor S.

Маттиссен выдержала паузу, не спуская с них глаз — Эрдман делал то же самое.

Нина Хартман медленно опустила голову. Её парень поднялся и засунул руки в карманы джинсов.

— Вы имеете в виду те короткие рассказы, которые я когда-то давно писал? Те небольшие вещицы?

— Почему вы ничего не сказали нам, когда мы спросили, есть ли в вашем окружении кто-то пишущий? — ровно произнёс Эрдман.

Нина подняла голову.

— Вы спрашивали про человека, который пишет роман. А на той… на той штуке тоже значилось название романа. Дирк никогда не писал романов и не собирается. Поэтому я решила…

— In dubio pro reo, — прохрипело из угла.

Все четверо разом обернулись. Эрдман понял, кто это, ещё прежде, чем увидел. Из-за кресла, стоявшего наискосок от балконной двери, медленно поднялась помятая фигура Кристиана Цендера. Кряхтя, он распрямился, обеими руками взъерошил и без того растрёпанные волосы — от чего, на взгляд Эрдмана, стал выглядеть ещё плачевнее. Вчера он казался просто шутом; сейчас больше напоминал потрёпанного гоблина, выбравшегося из норы. Щурясь, он пошарил по сиденью кресла, нашёл очки, нацепил их на нос и с видом знатока оглядел собравшихся:

— Это что — я слышу жалкие оправдания моих подзащитных?

Эрдман переглянулся с Маттиссен, давая себе секунду, чтобы не сказать лишнего.

— У вас нет никаких подзащитных, господин Цендер. И что ещё существеннее — вы вообще не адвокат. Поэтому я был бы весьма признателен, если бы вы позволили нам работать и продолжили досыпать своё похмелье там, где вам было хорошо.

Он снова повернулся к Нине Хартман и Шеферу.

— Есть какие-нибудь соображения, кто мог нам позвонить? Госпожа Хартман, полагаю, это были не вы?

— Нет, разумеется. Зачем мне это делать?

— Вы сказали — женщина? — Шефер посмотрел на свою девушку. — Мне сразу кое-кто приходит на ум. Ты ведь рассказала Керстин?

Рассказала — Эрдман прочёл это по её лицу раньше, чем она успела открыть рот. Но Цендер уже подобрался к столу.

— Так в чём вообще дело? Я слышал только обрывки — с тех пор как вы меня подняли.

— Сядь и слушай молча, — резко бросил ему Шефер.

Цендер воздел обе руки и принялся оглядываться в поисках свободного стула.

— Ладно, ладно. Молчу. Amicus certus in re incerta cernitur. Друг познается в беде.

— Да, это правда, я рассказала Керстин, — произнесла Нина, возвращая разговор в нужное русло. — Она и так уже знала про посылку. — Она умоляюще взглянула на Маттиссен. — После того как вы вчера ушли, мне очень хотелось поговорить с кем-то, кто не стал бы смеяться над тем, что мне страшно.

Последние слова явно относились к обоим молодым людям рядом с ней.

Шефер пожал плечами.

— Ну, тогда понятно, от кого был звонок.

— Кто такая эта Керстин? — спросила Маттиссен. — И почему вы так уверены, что это именно она?

Шефер скривил губу.

— Керстин — подруга Нины. И моя бывшая. Мы были вместе давно, недолго — и только и делали, что ссорились. С этой женщиной невозможно прожить и дня без скандала. Она вообще… — Он бросил взгляд на Нину, которой явно было неприятно слушать всё это, и махнул рукой. — Впрочем, неважно. В общем, с тех пор мы друг к другу не питаем особой теплоты.

— Она была вчера на вашей вечеринке?

— Нет. Я приглашал только друзей и близких знакомых.

— Хм… А о ваших писательских — скажем так — наклонностях она осведомлена?

— Никаких писательских наклонностей у меня нет. — В голосе Шефера мелькнуло раздражение. — Господи, я написал два маленьких рассказа и выложил их в сеть. Это было как раз до того, как мы с Керстин начали встречаться, — она об этом знает. Но с тех пор я не написал ни строчки и не собираюсь. Вполне допускаю, что она позвонила в полицию. Боже мой, я уже давно забыл про эти рассказики… И если вы всерьёз думаете, что это я отправил Нине ту штуку…

— Нет, господин Шефер, так мы не думаем. — Маттиссен отодвинула несколько стаканов на столе, освобождая пространство. — Теперь очевидно, что преступника не интересует чужое или собственное творчество как таковое. Кто-то методично инсценирует преступления из криминального романа.

Трое молодых людей переглянулись — каждый, кажется, пытался осмыслить услышанное по-своему.

Интересно, насколько далеко Маттиссен готова зайти в откровенности — особенно при этом Цендере, — подумал Эрдман.

— Та рамка, которую вы получили, госпожа Хартман… Материал, на котором написано название романа, — это человеческая кожа. И она однозначно принадлежит Хайке Кленкамп.

Ужас, исказивший лицо Нины Хартман, был неподдельным. Она смотрела на Маттиссен так, словно слова доходили до неё с запозданием — как будто разум отказывался принять их сразу. Шефер хрипло выдохнул:

— Чёрт…

— Morituri te salutant, — проронил Кристиан Цендер.

— Хватит! — Эрдман резко повернулся к нему. — Хватит потчевать нас своими цитатами! Здесь речь идёт о жизнях нескольких людей!

Цендер открыл рот — и закрыл его. Должно быть, что-то в лице Эрдмана убедило его, что благоразумие сейчас дороже красноречия.

— Это чудовищно… — Нина Хартман обхватила себя руками и принялась машинально растирать плечи, словно её вдруг пробрал холод. — Но… почему именно мне? Почему прислали именно мне? — Она подняла глаза на Маттиссен. — Думаете, придёт ещё что-нибудь?

Маттиссен покачала головой.

— Нет, не думаю. Сегодня утром пришло ещё одно отправление — но уже в редакцию HAT. Теперь и в этом он следует оригиналу.

— А внутри было… опять то же самое?

— Да.

— Простите, — подал голос Кристиан Цендер, ухмыляясь с видом человека, который всё же не удержался, — у меня есть санкционированное полицией право задать вопрос?

Эрдман уже набирал воздух в грудь, но Маттиссен опередила его:

— Спрашивайте.

— Вы упомянули криминальный роман. Не могли бы вы сказать, о каком именно идёт речь? Что-то известное? Или государственная тайна?

— Вы знаете Кристофа Яна? Он уже несколько лет живёт здесь, в Гамбурге.

Шефер скривил губу и покачал головой. Цендер никак не отреагировал — словно пропустил слова мимо ушей. Зато Нина Хартман вдруг побелела — так резко, что это было почти физически ощутимо. Она уставилась на Маттиссен так, будто перед ней внезапно возник призрак.

— Что с вами? — спросил Эрдман.

— Кристоф Ян?.. Тот роман, из которого… О боже, почему я только сейчас сообразила? Это «Сценарий», да?

— Да, верно. Вы знакомы с этим романом?

Нина Хартман кивнула. В комнате повисла короткая, гнетущая тишина. Потом она произнесла:

— Я написала на него рецензию в «Гамбургской ежедневной газете». Это было какое-то время назад. Кажется, в декабре.

---

VI.

Ранее.

 

Она снова стояла у стены. Руки, туго стянутые веревками за запястья, были болезненно вздернуты вверх. Тонкая проволочная петля безжалостно впивалась в кожу шеи, и ей приходилось тянуться на цыпочках, чтобы хоть немного ослабить удушье и избавиться от жуткого чувства, что она вот-вот задохнется.

Как и в первый раз, пошевелиться было невозможно. Но теперь стена находилась прямо за спиной, и она могла видеть комнату — настолько, насколько позволяло тусклое освещение. Точнее, она была вынуждена смотреть. Монстр оттянул ей веки и зафиксировал их скотчем так, что теперь ее неестественно широко распахнутые глаза непрерывно пялились в полумрак. Что бы здесь ни произошло, ей придется стать свидетельницей. Она не могла даже моргнуть.

Когда Монстр направился в ту сторону, где она только что заметила какое-то движение, боль на мгновение отступила. Оттуда донеслось странное, глухое мычание. В темноте ничего не было видно — она скорее угадывала чужие движения, чем действительно их различала.

Послышались шаркающие, волочащиеся звуки, затем очередной стон, и в комнату, пошатываясь, ввалилась чья-то фигура. Как и она сама, эта женщина была совершенно голой.

«Слава богу, я не вижу собственную спину, — пронеслась в голове спасительная мысль. — Мой разум просто защищается. Я не хочу знать, что эта тварь сотворила со мной».

Руки незнакомки были неестественно вывернуты за спину — несомненно, связанные. Ее била крупная дрожь. Монстр залепил ей рот и глаза широкими полосами клейкой ленты. Женщина запрокинула голову — возможно, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь щели под скотчем. Короткие волосы прилипли к черепу. Те участки лица, которые не скрывала лента, как и все ее тело, были покрыты грязью, жуткими гематомами и ссадинами.

Только когда жертву подтолкнули еще ближе, она заметила тонкую проволочную петлю на ее шее — подобие гарроты. Концы этой смертоносной удавки Монстр крепко сжимал в своих кулаках. Проволока впилась в плоть. Женщина замерла, издав звук, похожий на скулеж раненого зверя.

Сбоку от головы пленницы появилась рука мучителя. Она ухватила край ленты, закрывающей глаза, и сорвала ее одним безжалостным рывком. Женщина глухо закричала сквозь заклеенный рот. Она затравленно моргала опухшими, слезящимися глазами; по ее грязным щекам текли слезы. Их взгляды встретились. В широко распахнутых глазах жертвы читалась абсолютная, первобытная паника.

— Смотри, — прохрипел Монстр и сделал резкое движение руками.

Стоящая перед ней женщина судорожно выгнулась — петля глубоко врезалась ей в горло. За считаные секунды ее лицо налилось темно-багровым цветом. Жертва подалась назад, и Монстр тут же слегка ослабил натяжение. Потеряв равновесие, она попятилась, зашаталась и с размаху рухнула голым задом на холодный пол.

Но мучитель не дал ей упасть окончательно, тотчас же потянув за удавку вверх. Теперь весь вес ее тела держался лишь на тонкой проволоке. Из тех мест, где металл прорезал кожу, хлынула кровь, за несколько мгновений образовав на шее блестящий темно-красный воротник. Глаза задыхающейся женщины пугающе округлились и, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

Смотреть на этот кошмар было невыносимо. Она отчаянно хотела зажмуриться, но проклятый скотч безжалостно удерживал веки распахнутыми. Она отвела взгляд так далеко в сторону, как только могла, но судорожные движения всё равно улавливались периферическим зрением. Какая-то неведомая сила, словно жестокий магнит, снова и снова притягивала ее взор к умирающей. Она плакала, мысленно кричала, умоляла Монстра остановиться — и при этом была вынуждена наблюдать за каждой ужасающей деталью чужой агонии.

Она видела, как Монстр тянет изо всех сил. Тело несчастной теперь полностью висело на петле, ее ноги отчаянно забили по воздуху. Пятки с глухим хрустом бились о каменный пол. Движения становились всё более хаотичными, неконтролируемыми, полными предсмертных судорог. Белки глаз налились кровью, язык вывалился наружу, а в уголках губ запузырилась слюна.

Наблюдая за этой жуткой сценой обнаженным, ничем не защищенным взглядом, она желала лишь одного: чтобы всё это поскорее закончилось.

«Пусть смерть наконец-то избавит эту бедняжку от мук…»

Наконец движения жертвы стали замедляться, делаясь рваными и слабыми. Женщина еще раз выгнулась дугой, ее ноги дернулись в последний раз. А затем из ее горла вырвался звук — звук, непохожий ни на один из тех, что ей доводилось слышать ранее.

«Я никогда не смогу этого забыть», — с ужасом осознала она.

Тело мертвой женщины неподвижно повисло в петле в полусидячем положении. Распухший язык неестественно далеко свисал из уголка рта, а в застывших, остекленевших глазах навечно отпечатался глухой ужас.

Тяжело дыша, Монстр сделал шаг в сторону и отпустил концы проволоки. Безжизненное тело завалилось назад, словно выброшенная сломанная кукла. И когда затылок убитой с глухим стуком ударился об пол, ее вырвало.

---

 

Отправить