Они заказали ещё по одному напитку у вечно улыбающегося официанта. Ресторанный шум обтекал их стол, не касаясь.

— Как думаешь, Дирк Шефер сознательно это от нас скрыл? — Эрдман вопросительно взглянул на Маттиссен.

— Не знаю. Вопрос в том, скрывали ли они это оба. — Она задумчиво покрутила бокал в пальцах. — Сегодня днём я заметила, что Нина Хартман очень странно посмотрела на своего парня, когда я спросила, знает ли она кого-нибудь, кто пишет роман.

— Да, я тоже обратил внимание. Думаешь, она что-то вспомнила, но промолчала?

— Возможно. Но судя по тому, как складывается картина, кто-то копирует преступления из романа Яна. Значит, этот человек, скорее всего, не имеет никакого отношения к писательству как таковому.

— Но Нина Хартман этого знать не могла. Думаешь, она решила, что её парень как-то замешан?

Маттиссен пожала плечами.

— Кто знает. Завтра мы снова на них надавим. Но, как я уже говорила, я сомневаюсь, что рассказы Шефера для нас принципиально важны.

— Только бы этот будущий господин адвокат снова не оказался рядом. — В голосе Эрдмана проступило раздражение. — Иначе я не поручусь за себя, если этот дятел опять примется без умолку вмешиваться.

Она усмехнулась.

— Да, этот Цендер — весьма занятный тип.

Некоторое время они молчали. Пауза была из тех, что не тяготят, — каждый думал о своём. Наконец Эрдман произнёс:

— Интересно, кто была эта анонимная звонившая. Ты говорила, дежурный упомянул музыку на фоне?

— Да, именно так он описал.

— Как на вечеринке?

— Не знаю. — Маттиссен чуть прищурилась. — Ты имеешь в виду день рождения Шефера? Думаешь, Нина Хартман анонимно сдала своего парня?

Эрдман отложил приборы на опустевшую тарелку и промокнул губы бумажной салфеткой.

— Ну, она ведь до сих пор убеждена, что к делу причастен кто-то пишущий. Какая ещё женщина, кроме неё, могла решить, что мы ищем начинающего романиста? И кто, кроме неё, мог знать, что Шефер выложил свои истории в сеть? Ты сама видела её взгляд сегодня днём.

— Видела. Но всё равно не могу представить, что это была она. Что-то здесь не сходится. Хотя разберёмся.

— Может, на сегодня хватит? — предложил Эрдман.

Маттиссен немного помолчала.

— Хорошо. Но сначала заедем в управление. Я хочу взять материалы по кёльнскому делу и просмотреть их дома.

— Меня они тоже интересуют. — Он слегка наклонил голову. — Тогда я последую мудрому примеру своей начальницы и тоже возьму копию. Может, она меня ещё и похвалит.

Маттиссен приподняла брови.

— Похоже, у тебя до сих пор проблема с тем, что я женщина.

— Нет. Не с тем, что ты женщина. А с тем, что заместителем руководителя оперативной группы стала ты, а не я.

По её лицу было видно, что она не понимает, всерьёз он это или нет. Только когда Эрдман широко ухмыльнулся, она тоже покачала головой — с улыбкой, которую всё же не смогла удержать.

— Ладно, господин мачо. Но я не люблю терять время. Если ты возьмёшь кёльнское дело, я заберу экземпляр «Сценария» и сегодня ночью его одолею.

Почти через час они припарковались у дома Маттиссен. Выходя из машины, Эрдман поймал себя на мысли: не пригласит ли она его зайти — хотя бы на один стакан? Но прежде чем эта мысль успела оформиться во что-то большее, Маттиссен уже повернулась к нему.

— Завтра в восемь? Заедешь сюда?

Значит, нет.

— Да, конечно. Воскресное утро дома всё равно довольно унылое.

— Хорошо. Надеюсь, завтра мы сдвинемся с места. Хорошего вечера.

— И тебе тоже… Андреа?

Она остановилась и обернулась с вопросом во взгляде.

— Ты, конечно, сложная, — произнёс он. — Но… ты ошиблась.

— Что? О чём ты?

— Когда ты думала, что я тебя вообще не выношу, — ты ошиблась.

По её лицу медленно прошла улыбка, и Эрдману показалось — или не показалось? — что на щеках у неё обозначился лёгкий румянец.

— Спасибо. До завтра.

Она отвернулась и пошла к двери.

— Ну, по крайней мере — в части «вообще», — добавил он вполголоса с ухмылкой и направился к своей машине.

 

Полчаса спустя он открыл дверь своей трёхкомнатной квартиры на втором этаже в Аймсбюттеле. Связка ключей привычно звякнула о дно стеклянной миски на витрине в прихожей. Пиджак отправился на вешалку. Эрдман прошёл на кухню, сунул папку с кёльнскими материалами за пояс брюк, достал из холодильника бутылку пива и снял со шкафчика над раковиной стакан.

Пить из бутылки — не его стиль. Вопрос принципа.

Вооружённый таким образом, он устроился на кожаном диване. Папка легла на журнальный столик. Он открыл бутылку, неторопливо наполнил стакан и после долгого, с удовольствием сделанного глотка уставился на тёмный экран телевизора.

Включить бы его. Просто так. Дать картинке обволакивать себя.

Странное желание — он обычно терпеть не мог телевизор. Но мысли уже сами собой потянулись к Юлии. Как это нередко случалось в последние месяцы: он думал о каком-нибудь раздражающем пустяке — и неизменно вспоминал её. Телевизор, который бормотал у неё за спиной с утра до ночи. Её страсть к покупкам — вещи, которые она никогда не использовала, исчезали сразу после покупки в ящиках и шкафах, точно в бездонных могилах. Покупать ради самого процесса покупки. Ради ощущения, а не ради предмета.

Он отпил ещё.

Где бы они ни появлялись вместе, он замечал завистливые взгляды женщин и откровенно оценивающие — их мужчин. Юлия была на семь лет моложе. Когда они познакомились, ей только исполнилось двадцать два, и он страшно гордился тем, что именно эта женщина — с той ослепительной улыбкой, с той красотой, что заставляла оглядываться на улице, — выбрала его. Он только-только пришёл в уголовный розыск, жизнь казалась сбывшейся мечтой, а первые месяцы с Юлией и вовсе походили на сплошной праздник, от которого слегка кружилась голова.

Через полгода он сдал свою маленькую двушку и переехал к ней в стометровую квартиру в Аймсбюттеле — всего в двух кварталах от той, где живёт сейчас.

Первый совместный год они «притирались» — Юлия именно так и называла непрекращающиеся споры. Обычно он что-то в ней критиковал, но суть была в другом: Юлия ощущала себя счастливой лишь тогда, когда день складывался по её сценарию. Шопинг с подругами, затем неспешный визит в модное кафе на Бинненальстере, не менее двух часов в фитнес-клубе и — по возможности — ужин в хорошем ресторане вечером.

Его полицейской зарплаты на такой образ жизни хватило бы от силы на две недели. Но Юлия Пригель была дочерью профессора доктора Герхарда Пригеля — владельца и главного врача частной клиники косметической хирургии. И отец не жалел ничего для своей единственной дочери: ежемесячно переводил ей суммы, о размере которых Эрдман так и не узнал.

Из эйфории первых месяцев постепенно выросло параллельное существование. Каждый жил в своём круге, почти не пересекавшемся с кругом другого. Неизменным оставалось лишь одно: на редких совместных выходах женщины завидовали Юлии, а мужчины пожирали её глазами.

Со временем Эрдман всё отчётливее понимал: это не та жизнь, которой он хочет. Он пытался говорить — снова и снова. Но каждый раз натыкался на стену. В конце концов Юлия бросила ему, что он просто завидует, потому что благодаря отцу она может позволить себе красивую жизнь — а он нет.

Десять месяцев назад, обычным утром, он смотрел на неё за завтраком. Она уставилась в телевизор на столешнице — рядом с тостером шёл какой-то сериал — и не замечала ничего вокруг.

— Я хочу, чтобы мы расстались, — сказал он.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем она оторвала взгляд от экрана и посмотрела на него. Смотрела так долго, что в нём успела затеплиться надежда: сейчас скажет что-нибудь важное. Попросит остановиться. Скажет, что они попробуют.

Наконец её ярко накрашенные губы разомкнулись.

— Но я остаюсь в квартире.

 

Папка на столике снова поймала его взгляд, и Эрдман усилием воли отогнал воспоминания — так, как умел почти всегда.

Кёльнское дело. Нераскрытое.

Может, там есть что-то, что поможет сейчас. Может, даже что-то, чего не заметила Маттиссен.

Он поймал себя на этой мысли и усмехнулся. Маттиссен. После сегодняшнего, его представление о ней немного изменилось. То, что она рассказала, по крайней мере объясняло её поведение — хотя он по-прежнему считал, что в педантичном следовании инструкциям тоже можно переусердствовать. Он не сомневался: для должности заместителя руководителя оперативной группы он подходит ничуть не хуже Андреа Маттиссен. Но в конечном счёте она эту должность не выбирала. Скорее всего, с удовольствием поменялась бы с ним местами.

Нравится ли она ему? Он подумал об этом — и решил, что пока ещё не готов ответить.

Он допил остаток пива, открыл папку. Всё тело — сплошная пёстрая роспись. Судя по детальным снимкам, использовалась масляная краска. В некоторых местах — там, где угадывались соски, — слой был настолько толстым, что подлинные контуры тела исчезали полностью, растворялись в этом кричащем великолепии. Никаких узнаваемых мотивов — только абстракция: хаотичные психоделические формы, переплетённые, перетекающие одна в другую, как кошмар, застывший в красках.

Он отложил фотографии и пробежал глазами протокол осмотра места происшествия. Тело нашли в узком переулке. Женщина лежала на тротуаре, раскинув руки и ноги, — по всей видимости, именно для того, чтобы краска не смазалась.

В заключении судебно-медицинской экспертизы значилось: удар по голове — короткой железной палкой, обнаруженной рядом с телом — не стал причиной смерти. Женщину задушили. Признаков сексуального насилия не выявлено.

На следующей странице кёльнские следователи по характеру кровяных следов восстановили картину произошедшего: женщину убили прямо здесь. Преступник, по всей видимости, поджидал её в темноте, ударил сзади, дождался, пока она потеряет сознание, и задушил. Затем раздел. Затем принялся расписывать.

По оценке экспертов, на роспись ушло не менее получаса.

Полчаса, — повторил про себя Эрдман. — Сначала убить женщину. Потом полчаса расписывать её обнажённое тело посреди переулка.

Он отложил лист и на секунду замер.

На следующей странице большая часть текста была набрана курсивом. Это был отрывок из романа Кристофа Яна «Ночной художник» — сцена убийства:

---

Было чуть за полночь, когда Художник отправился в путь. Весь день он ощущал вдохновение — словно бестелесное притяжение, высасывающее из него ещё не рождённые мысли и приводящее разум в бессловесное, чистое состояние творчества.

Обыденные вещи отступили на задний план. Он не думал ни о еде, ни о питье — просто сидел и терпеливо ждал темноты.

Он был готов к новому шедевру. Художник работал только по ночам.

Когда мрачная атмосфера скудно освещённых переулков окутывала его, она становилась Музой, целующей его бледными губами.

Казалось, тьма обволакивает руку, ведущую тонкую кисть, мягким бархатным покрывалом. Она приглушала силу нажима, с которой наносилась краска. Так рождались уникальные картины. Истинные произведения искусства.

Он стал заметным художником. Почти не было газеты, которая бы не писала о его искусстве.

После долгих лет, когда он тщетно выпрашивал внимания к своим обычным картинам, когда над ним лишь посмеивались и издевались — мир наконец обратил на него взор.

«Ночной художник» — так его называли. Имя столь же уникальное, как и его искусство.

Улыбка тронула его губы, когда в конце тупика он поставил деревянный ящик с принадлежностями. Это была улыбка знающего человека, готового великодушным жестом приоткрыть малую частицу своего гениального дара.

Оглядевшись, он осмотрел смутно различимое в темноте нежилое здание позади. Хорошее место. Он никогда не работал дважды на одном и том же месте — это лишило бы его произведения уникальности.

Осторожно открыл крышку, достал ткань и расстелил её на мостовой. С величайшей тщательностью расставил тюбики с краской вдоль верхнего края. Кисти разной толщины положил ниже.

Затем стал ждать. Это могло затянуться на долго.

Иногда он ждал напрасно и на рассвете уходил домой ни с чем. Но так уж устроено искусство. Его нельзя принудить.

В ту ночь ему повезло.

Когда ровное «клак-клак-клак» разорвало тишину, он покинул место, которое этой ночью должно было стать его мастерской. Пошёл на звук — позволил ему вести себя. Затем увидел её силуэт — тёмный контур, почти сливающийся с окружением, — и сердце его подпрыгнуло.

Вот она. Художник нашёл свой объект.

Когда он оказался за её спиной и поднял руку для удара, она замерла — но было поздно. Хрустящий звук, с которым её череп поддался под короткой железной палкой, вызвал горячий прилив в его паху. Когда он опустился на колени, обхватив её тонкую шею руками, и сдавил изо всех сил — он не смог сдержаться, громко застонал от напряжения и от невероятного, всепоглощающего чувства власти. С последним судорожным движением, когда её глаза вылезли из орбит, а жизнь вытекла из тела, из его чресл вырвалась тёплая струя.

Он лежал на ней, тяжело дыша. Лишь через несколько минут смог отвалиться в сторону — смог сорвать с неё одежду, высвободить свой холст из упаковки. Теперь он был готов к новому шедевру.

---

Эрдман с отвращением отложил лист.

Перед мысленным взором стоял Кристоф Ян — мужчина чуть за пятьдесят, отдалённо похожий на Шона Коннери. Человек, придумавший всё это.

В другом разделе отчёта подробно описывалось, с какой дотошностью преступник воспроизвёл сцену из романа. Даже ноги мёртвой женщины лежали в точности так, как это было написано у Яна.

Кроме того, убийца отрезал у жертвы пряди волос.

Кёльнские оперативники нашли соответствующий намёк и в книге: безумный художник Яна делал из волос кисти разной толщины — те самые, которыми впоследствии собирался расписывать следующую жертву.

Неужели у него дома действительно лежит набор таких кистей? Сделанных своими руками. Из волос убитой в Кёльне.

Эрдман в сердцах швырнул папку на столик, откинулся назад и закрыл глаза.

Чем дольше он об этом думал, тем крепче становилась уверенность: в нынешнем деле действует тот же самый человек. Но вопрос мотивации оставался открытым. Просто сумасшедший, случайно избравший романы Кристофа Яна шаблоном для своих преступлений? Или это и есть тот самый «самый большой поклонник» — автор писем, который четыре года назад пообещал позаботиться о том, чтобы книги Яна наконец оказались там, где им, по его мнению, место — в списках бестселлеров?

И почему именно сейчас? Почему спустя четыре года?

Эрдман открыл глаза, снова взял папку и принялся листать дальше.

Долго искать не пришлось — вскоре он наткнулся на копии писем, полученных Яном незадолго до преступления. Двенадцать листов, расположенных хронологически, по содержанию почти идентичных:

 

Дорогой Кристоф,

хочу сказать Вам, что Ваши книги я люблю больше всего на свете. Знайте: не все Ваши читатели так глупы, как те, кто не желает признавать, какого качества Ваши книги.

Ваш самый большой поклонник

 

Дорогой Кристоф,

пожалуйста, продолжайте писать в том же духе. Ваши книги уникальны. Я ненавижу всех, кто слишком глуп, чтобы это понять.

Ваш самый большой поклонник

 

Так продолжалось до последнего письма — того, о котором Ян уже упоминал, — состоявшего всего из одной фразы:

 

Дорогой Кристоф,

я теперь позабочусь, чтобы Ваши книги наконец оказались там, где им место.

Ваш самый большой поклонник

 

Эрдман отложил последний лист.

Неужели кто-то способен стать убийцей ради того, чтобы поднять тиражи книги?

Но он достаточно проработал в уголовном розыске, чтобы знать: люди убивают по самым разным причинам — мыслимым и немыслимым. По причинам, которые не поддаются никакой логике, никакому здравому смыслу. Убивают — и сами не могут объяснить зачем.

Он снова обратился к материалам и принялся искать раздел о человеке, который единственный извлёк выгоду из всех этих мерзостей.

---

 

Отправить