Апрель.

 

С дымящейся чашкой кофе в руке Нина вышла на маленький балкон и зажмурилась — утреннее солнце уже поднялось над коньком противоположного дома и било прямо в лицо.

После долгих зимних месяцев она так истосковалась по теплу, что невольно выдохнула с тихим удовольствием, подставив кожу первым робким лучам.

Какое идеальное начало дня.

Через три четверти часа Керстин заедет за ней, чтобы отправиться на шопинг в «Европа-Пассаж». А ближе к вечеру — к Дирку, помогать с подготовкой к вечеринке. Три дня назад ему исполнилось двадцать пять — почти ровно на два года больше, чем ей.

Нина отхлебнула кофе и задумалась: можно ли в субботу, в четверть девятого, позвонить Дирку и пожелать доброго утра? В дни, когда ему не нужно было в университет, он мог преспокойно валяться в постели до обеда. А иногда, когда она оставалась у него ночевать, затаскивал её обратно на матрас — стоило лишь попытаться встать. Нина улыбнулась. Несколько лекций она уже пропустила из-за этой его привычки.

День слишком прекрасен, чтобы проспать половину.

Она вернулась в комнату. Трубка лежала на белом журнальном столике из «Икеа». Нина набрала номер, легла на двухместный диван, поджав ноги, и принялась терпеливо слушать монотонные гудки — воображая, как Дирк зарывается лицом в подушку, лишь бы не просыпаться. Тем сильнее она удивилась, когда он ответил бодрым и совершенно не сонным голосом:

— Дирк Шефер.

— Доброе утро, — сказала она, улыбаясь. — Ты звучишь удивительно бодро для такого часа. Может, мне стоит почаще оставлять тебя спать одного?

— Ни за что. Я просто рано встал — всё равно всю ночь не спал.

— Из-за сегодняшней вечеринки?

— Из-за одиночества, ты — моё самое любимое существо на свете.

Нина ухмыльнулась.

— Да ладно тебе. Признайся: ты же втайне радуешься, когда можешь поваляться в кровати, смотреть телевизор и лопать чипсы.

— Никогда. Кстати, разве ты не собиралась сегодня вместе со своей странной подружкой Керстин опустошить все обувные магазины Гамбурга?

Дирк и Керстин друг друга недолюбливали. Он считал её заносчивой; она его — хвастуном, кичащимся деньгами отца, а он в ответ воспринимал это как зависть. Нина давно научилась держаться посередине и не реагировать на их взаимные подколы — тем более что понимала: всё это лишь ширма.

Настоящей причиной взаимной неприязни была короткая связь, случившаяся между ними около двух лет назад и закончившаяся громким скандалом уже через несколько недель.

— Да, она должна за мной зае… — Её прервал звонок в дверь. В такое время к ней мог явиться только один человек. — Подожди секунду, наверное, почтальон.

Нина спустила ноги с дивана, пересекла прихожую и распахнула дверь. Но вместо почти всегда приветливо улыбающегося Дитмара Фукса перед ней стоял молодой человек в коричневой рубашке и таких же карго-брюках. С совершенно непроницаемым лицом он протянул ей посылку. На нагрудном кармане красовался логотип UPS.

То, что Нина встречает его босиком, в сине-белой полосатой ночной сорочке, курьера, судя по всему, нисколько не удивило.

— Доброе утро. Посылка для вас, — произнёс он всё с тем же каменным выражением.

Нина положила трубку на пол рядом с собой и взяла посылку. По размеру — как бандероль с книгой, плотно замотанная коричневым упаковочным скотчем. Отправитель на наклейке в левом верхнем углу был частным лицом:

Петер Доршер Зельбургринг, 17 22111 Гамбург

Ни имя, ни адрес ей ни о чём не говорили. Зажав посылку коленями, она взяла пластиковый стилус, болтавшийся сбоку на устройстве, которое протянул курьер, и нацарапала подпись на экране как смогла.

Возвращаясь в гостиную, она уже снова держала трубку у уха.

— Всё, я здесь. Это был курьер — скорее всего, какая-то книга, которую я заказала онла…

— Ты должна тратить время не на чтение, а на меня, — перебил её Дирк с притворным нытьём.

— Всему своё время, милый. Ты точно не останешься обделённым. Я сейчас иду собираться, иначе так и буду стоять в ночнушке, когда приедет Керстин.

— Погоди… ты что, только что открыла дверь этому парню в ночной рубашке? У тебя совсем нет стыда, женщина?

— Дурак ты, — рассмеялась она. — Всё, кладу трубку. Пока, до встречи.

— Ладно, до вечера. Но чтоб больше такого не было — а то придётся настаивать, чтобы ты переехала ко мне. Тогда я смогу контролировать каждый твой шаг.

Нина покачала головой и завершила разговор.

Это была шутка — но всего несколько недель назад Дирк уже совершенно серьёзно спрашивал, не хочет ли она переехать. Места хватало с лихвой: отец купил ему к началу учёбы просторную и, по всей видимости, безумно дорогую мезонетную квартиру на Хохаллее в Харвестехуде, неподалёку от университетской клиники Гамбург-Эппендорф, где Дирк учился на врача. Старший Шефер владел компанией по производству пластиковых деталей для автопрома, и деньги в этой семье, судя по всему, никогда не были проблемой.

Она любила его. И в глубине души ничего так не хотела, как жить вместе. Но после каких-то полугода отношений казалось слишком рано — слишком рано отказываться от собственной квартиры, а значит, и от возможности отступления на крайний случай. Может быть, если через пару месяцев он спросит ещё раз…

Нина зашла в ванную, выдавила пасту на головку электрической щётки и посмотрела на себя в зеркало, пока щетинки делали своё дело. Светлые волосы — всё ещё растрёпанные — рассыпались по плечам и спине. В сочетании с голубыми глазами и россыпью веснушек на носу и щеках этот облик не раз вводил однокурсников в заблуждение. Но, как правило, лишь один раз.

Она наклонилась ближе к зеркалу, машинально потёрла нос — тот за зиму совсем облез — и подумала о Дирке, который так любил целовать именно это место.

Выключив щётку и прополоскав рот, она вернулась в гостиную. Посылка лежала рядом с уже остывшей чашкой кофе. Нина взяла и то и другое, прошла на кухню, поставила чашку в раковину, достала из ящика нож и разрезала многослойный скотч. Откинув картонную крышку, она обнаружила внутри нечто, завёрнутое в коричневую упаковочную бумагу. По размеру — карманная книга, но неожиданно лёгкое. Нина торопливо сорвала бумагу.

На свет появился подрамник с натянутым на него куском материи — такие бывают у не загрунтованных холстов. Только вместо изображения на нём от руки, печатными буквами, было выведено несколько слов:

ЧИТАТЕЛЬ. Криминальный роман. Анонимус.

Что это вообще значит?

Нина отложила бумагу и принялась рассматривать странный материал — необычайно бледный, с неровной, будто пористой структурой. Кожа животного? Может, свиная? Что-то редкое, египетское — пергамент? Нет, это же нелепость.

В правом верхнем углу темнело овальное пятно — выпуклое, сантиметр в диаметре, не больше. Она наклонила подрамник, поднесла поближе к свету. И тут заметила, что с обратной стороны свисают какие-то клочья. Перевернув, она увидела рядом со скобами, которыми материал был прикреплён к рамке, неровные, бахромчатые края с маленькими тёмно-красными комочками — и её осенило.

Пока ещё смутно. С отчаянной надеждой, что она ошибается, должна ошибаться. Но уже достаточно ясно, чтобы волна ужаса — холодная, как далёкий гром — прокатилась где-то в глубине груди.

Осторожно, самыми кончиками пальцев, Нина перевернула подрамник обратно. И когда снова посмотрела на тёмное пятно — догадка в долю секунды обратилась в уверенность. Она вскрикнула, швырнула вещь на столешницу и зажала рот дрожащими руками.

Это тёмное пятно вполне могло оказаться слегка вытянутым пигментным пятном.

А материал, который кто-то использовал вместо холста для своего «титульного листа» и по краям которого всё ещё висели крошечные кусочки плоти, — это действительно была кожа.

И не животного.

---

 

Отправить