7

Любовь к себе и ближнему, альтруизм и эгоизм

Любовь к себе – общемировой тренд многих последних лет. Гуру всех мастей учат людей быть к себе бережными и ставить свои интересы на первое место. Поговорим же об этом в контексте процессов, происходящих в мозге. Ведь часто все начинается не с мотивационных цитат, а с вполне конкретной нейрофизиологии.

У каждого из нас вокруг тела есть некий «пузырь» личного пространства – периперсональная зона, которую мозг тщательно отслеживает [234]. Зона эта очень гибкая, динамичная. Она расширяется, если в наших руках любое орудие, начиная с палки, или если мы за рулем. И сжимается, когда рядом свой человек, ведь его мы готовы подпустить ближе.

НАРУШЕНИЕ ГРАНИЦ ЗАПУСКАЕТ МГНОВЕННЫЙ ВЕГЕТАТИВНЫЙ ОТКЛИК: УЧАЩАЕТСЯ ПУЛЬС, РАСТЕТ ПОТООТДЕЛЕНИЕ И ПРОВОДИМОСТЬ КОЖИ И, КОНЕЧНО, ХОЧЕТСЯ ОТОДВИНУТЬСЯ.

Вспомните любого «кто последний» за вами в очереди, который дышит в затылок. Неприятно, верно? При избыточном приближении незнакомца активируется миндалина как центр негативных эмоций [235], а также нейронные сети личного пространства (в этом случае говорят о контроле межличностного расстояния), которые включают зрительные, сенсомоторные и ассоциативные области коры [236].

Нейрохимия вносит дополнительные штрихи. Окситоцин, известный как «гормон привязанности», вовсе не универсальный миротворец. Да, он повышает доверие и кооперацию, но только по отношению к «своим». В случае «чужих» он, напротив, способен усиливать негатив и даже агрессию. Серия работ под руководством Карстена Де Дреу (Нидерланды) более 10 лет тому назад показала: окситоцин способствует готовности жертвовать личными ресурсами ради своей группы, одновременно снижая эмпатию к посторонним и способность сотрудничать с ними [237, 238]. Выходит эдакий четкий разделитель «ты мне брат, а ты – не брат» с противоположными по направленности действиями.

Еще одна проблема: там, где тепло «для своих», где есть удовольствие от помощи и близости, почти неизбежно показывается оборотная сторона – страх социальных оценок, боязнь «вдруг оттолкнут» и тем более обманут [239]. При социальной тревожности (социофобии) миндалевидное тело остро реагирует на лица, мимику, сигналы оценки [240]. Характеристики связей миндалины с другими зонами мозга при социофобии меняются – отсюда чувство угрозы там, где реальной опасности нет, и желание сузить зону взаимодействия с другими людьми до минимума. Запереться в своей норке и носа из нее не показывать. Это уже не про «здоровый эгоизм», а про срыв регуляции [241]. Хорошая новость состоит в том, что такие схемы пластичны и поддаются терапии, в том числе антидепрессантами [242].

ИТАК, ЛЮБОВЬ К СЕБЕ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ НЕЙРОФИЗИОЛОГИИ ПОВЕДЕНИЯ – НАВЫК РЕГУЛИРОВАТЬ ДИСТАНЦИЮ: ПОДПУСКАТЬ И ОТОДВИГАТЬ, ПОНИМАТЬ, ГДЕ «СВОИ», И НЕ ДЕЛАТЬ АВТОМАТИЧЕСКИ ВРАГОВ ИЗ «ЧУЖИХ». ЭВОЛЮЦИОННАЯ БИОЛОГИЯ ПОДТАЛКИВАЕТ НАС К СОТРУДНИЧЕСТВУ ВНУТРИ «СВОЕГО КРУГА» И К НАСТОРОЖЕННОСТИ, НАПРАВЛЕННОЙ ВОВНЕ. КУЛЬТУРА И ОСОЗНАННОСТЬ РАСШИРЯЮТ КРУГ «СВОИХ», А ТЕРАПИЯ КОРРЕКТИРУЕТ ПЕРЕГИБЫ.

Когда профессор А. А. Аузан, декан экономического факультета МГУ, делит мотивацию человека на «25 % личного» и «75 % общественного», он говорит не о морали, а о том, как мы обычно распределяем усилия. Личное обеспечивает безопасность, комфорт, ресурсы для себя и ближайших родственников. Общественное связывает нас с группой, делает возможной кооперацию, защищает «своих» и расширяет наш круг до целого сообщества. Эти две сферы не конкуренты, они соседи по мозгу. Первые эволюционно древнее, вторые – моложе и более гибкие.

Социофобия в этом смысле – не просто застенчивость или «Я не люблю шумные компании». Это сбой в настройке системы распознавания угроз: амигдала реагирует на нейтральные лица как на потенциальную опасность, а зона личного пространства превращается из «буфера комфорта» в крепостную стену. Такой мозг с трудом переключается с «25 % личного» на «75 % общественного».

А ведь баланс в этой сфере – важнейшее условие нормальной социальной жизни. Когда личное полностью подавляет общественное, мы получаем замкнутость и эгоцентризм. Если наоборот – риск потерять собственные границы и ресурсы ради группы. И вот здесь, на этой грани между личным и общественным, ученые исследуют, как мозг регулирует альтруизм и где у него предохранители от «слишком много для других».

Немного о зеркальных нейросетях

Если личное пространство – про охрану «своего», то стайный образ жизни – про выгоду от «вместе». У животных, перешедших от одиночного образа жизни к существованию в группах, заметно возрастают шансы выжить: проще найти пищу, коллективно отбиться от хищника, ухаживать за потомством. Полезной информации вокруг тоже больше, и можно учиться, глядя на других. В эволюционной биологии это называют social brain hypothesis – гипотезой социального мозга: чем сложнее жизнь в группе, тем изощреннее должны быть нервные механизмы понимания и прогнозирования поведения сородичей.

Одним из основополагающих открытий здесь стали зеркальные нейроны. Под ними сейчас, как правило, понимают не отдельно взятые клетки как тип, а целые обширные нейросети. Они активируются не только при выполнении действия, но и при наблюдении за тем, как действие совершает другой. Открыл их в 1990-х итальянец Джакомо Риззолатти с коллегами, работая с макаками: обезьяна тянулась за арахисом – нейроны в премоторной коре генерировали разряды чуть раньше. Экспериментатор тянулся за арахисом – те же нейроны срабатывали снова в ответ на зрительный сигнал [243]. Получается, мозг «прогоняет» действие через свою двигательную систему, даже если мы просто стали свидетелями чей-то активности. Вспомним пример из второй главы: смотрим футбольный матч по телевизору, игрок пробивает решающий пенальти – а мы готовы вскочить с дивана и ловить мяч вместе с вратарем.

В ходе эволюции у высших животных и человека развились два функционально разных зеркальных модуля:

• Моторный, отвечающий за подражание и обучение через копирование. Благодаря ему дети легко перенимают навыки – держать ложку или игрушечный молоточек, завязывать шнурки, – просто наблюдая за взрослыми. Работа модуля лежит в основе человеческой культуры, передачи умений от поколения поколению в обход генетики.

• Аффективный, связанный с эмпатией. Здесь зеркальное «отражение» происходит на уровне эмоций. Поняли, что другому больно, – через мимику, звуки – и в мозге активировались те же области, что при собственной травме: передняя островковая кора, ростральная поясная извилина, миндалина, гипоталамус. Это уже не про «повтори движение», а про «почувствуй вместе со мной». Эволюционная польза – в синхронизации эмоционального состояния стаи и опять-таки в более эффективном функционировании сообщества из нескольких или многих особей.

И вновь подчеркну: эти системы лучше работают для «своих». Для тех, с кем мы соединяем себя в семью, команду, сообщество во внутреннем пространстве личного опыта и представлений о мире. Подражание, альтруизм, эмпатия гораздо проще включаются в пределах своего круга.

Зеркальные нейросети при этом выполняют функцию «коммуникации» между личным и общественным. Они позволяют нам учиться на примере друзей и наставников, тоньше чувствовать друг друга. Они делают возможным все богатство поведения в социуме, в том числе коллективную реализацию сложных проектов: развернуть охоту на бизона, построить стену вокруг города, обзавестись традициями и верованиями. Но они же – основа уязвимости: чрезмерное подражание способно подтолкнуть к не очень разумным действиям. Вовлечен в чужие эмоции и переживания на постоянной основе так, что забываешь про себя, – привет, выгорание. Или наоборот: слабая работа зеркальных нейронов (как бывает при расстройствах аутистического спектра) ведет к дефициту эмпатии и плохой обучаемости [244].