Доктор оказался прав — Джейн позволила привезти себя к тому дому.

Ганс даже не знал её настоящего имени. Это было досадно. Доктор сам дал ей имя Джейн Доу — так в Америке называли неизвестных женщин или неопознанные женские трупы. Ганс никогда не ставил под сомнение решения Доктора, но это имя вызывало в нём глухое сопротивление, с которым он ничего не мог поделать.

Уже полчаса он сидел в своей машине, припаркованной чуть поодаль у обочины, и наблюдал. Вошла ли в дом Джейн он не видел — приехал слишком поздно, — но ни на секунду не усомнился, что она находится внутри.

А потом появились двое полицейских.

Предсказания Доктора оправдались в каждом пункте с абсолютной точностью. Впрочем, Ганс и не ждал иного: всё, что Доктор замышлял, всегда срабатывало именно так, как тот себе представлял.

До тех пор, пока перед домом что-нибудь произойдёт, могло пройти немало времени. Ганс откинулся на спинку сиденья. При этом ни одно, даже малейшее движение в окрестностях дома не ускользало от его внимания.

---

С Доктором Ганс впервые встретился в 2002 году, через несколько недель после того, как добровольно покинул Иностранный легион — отслужив более двадцати лет на действительной службе.

В девяносто первом он воевал в Персидском заливе против Хусейна, потом — в Сомали, позднее — в Косово, Боснии и Македонии. А потом вдруг оказался непригоден для войны.

Во время уличных боёв в Грбавице — яростно оспариваемом квартале Сараева — его завалило в подвальном этаже многоэтажного дома. Трое суток он пролежал под обломками, в непроглядной, чернильной тьме, какую только можно себе вообразить: правое предплечье и таз переломаны в нескольких местах, на раненом бедре — тяжёлая бетонная глыба.

Поначалу он кричал. Не от боли — это из них выбили ещё во время подготовки. Нет, он пытался привлечь внимание товарищей, чтобы те его вытащили и он как можно скорее мог вернуться в бой.

В какой-то момент из его горла перестали вырываться звуки, и он просто ждал. Ждал и ждал.

А потом, после бесконечно долгого времени в крохотной чёрной пещере из обломков, где воздух загустел настолько, что при каждом вдохе вползал в трахею, словно старое масло, и склеивал лёгкие, — посреди этой кромешной тьмы он ощутил нечто, чего нельзя было увидеть.

Быть может, как следствие чрезвычайных обстоятельств, его чувства обострились до такой степени, какая дарована лишь единицам среди живущих. Внезапно, одним ослепительным озарением, ему открылась истинная природа его окружения, его жизни — как скопление событий, состоящих из бесчисленных элементов, тысячекратно сталкивающихся друг с другом в каждую секунду.

Это откровение было столь ошеломляющим, что он расхохотался — хрипло, надсаженным голосом, — и смех его отразился от бетонных обломков.

Так, впервые в жизни, он начал размышлять о вещах по-настоящему важных.

 

А потом его поразила ослепительная вспышка света. Товарищи нашли его.

Долгое время он провёл в госпиталях. Даже после того, как кости более или менее срослись. Снова и снова беседовал с врачами, снова и снова отвечал на одни и те же странные вопросы.

В конце концов ему разрешили вернуться.

Но все вокруг изменились. Его капитан объявил, что войны для него кончились. Отныне его ждут новые обязанности — в канцелярии. А товарищи? Они вдруг перестали его слушать. Стоило ему попытаться поделиться своим новым знанием, как они просто уходили, оставляя его стоять одного, будто прокажённого.

С грубыми шрамами на предплечье он ещё мог что-то сделать. Со шрамами внутри — нет.

После долгих лет унижений он покинул подразделение и товарищей из Второго пехотного полка Иностранного легиона, не имея ни малейшего представления о том, что станет с его жизнью дальше.

Согласно кодексу Légion étrangère, он до конца своих дней оставался частью большой семьи, и Легион выплачивал ему скромную пенсию — за более чем восемнадцать лет службы. Но что ему это давало?

Вернувшись в Германию, он обнаружил, что жизнь невыносимо тяжела, когда некому отдавать тебе приказы, на которые можно положиться. У большинства людей не было ни чести, ни достоинства.

 

Когда после кабацкой драки с тремя хлипкими молодчиками он угодил в лапы немецкой Фемиды, в его жизни появился Доктор.

Незадолго до судебного заседания по обвинению в причинении телесных повреждений этот человек возник на пороге его аскетичной, безупречно прибранной квартиры на окраине Мюнхена. Сказал, что, возможно, может предложить ему работу, — есть ли интерес?

Доктор излучал власть — Ганс почувствовал это с первого взгляда. И ещё он почувствовал, что счастлив сидеть напротив такого человека. Он едва не вскочил, чтобы ответить: «Oui, mon Capitaine!»

На суде Доктор выступил в его защиту и объяснил судье, что у подсудимого есть постоянное место работы — должность начальника охраны. Обязанности, скрывавшиеся за этой формулировкой, состояли в безоговорочном исполнении поручений, которые Ганс получал исключительно от Доктора.

---

Ганс выпрямился. Наискосок через улицу отворилась входная дверь, и полицейские вышли из дома вместе с Джейн.

Один из них схватил её за руку и повёл к машине, на которой они приехали. Джейн выглядела растерянной и напуганной.

Ганс несколько раз провёл ладонями по лицу, а потом — по голове с миллиметровым белокурым ёжиком, точно так же, как делал всегда, снимая свой képi blanc.

Когда они тронулись, он выждал ещё мгновение, завёл мотор и последовал за ними.

---

 

Отправить