Ноги Сибиллы подкосились. Не разом, не вдруг — а так, словно кости её были вылеплены из воска, который слишком сильно нагрелся. Не в силах ничего с собой поделать, она, будто в замедленной съёмке, осела на корточки, а затем и вовсе опустилась на песочного цвета брусчатку дорожки.

Два месяца. Значит, Мюльхаус и вправду сказал правду.

По крайней мере, в этом. Но как такое возможно? И почему Ханнес утверждает, что не знает её?

— Ханнес, я не понимаю, что с тобой происходит, но… может, я попала в аварию и теперь действительно выгляжу иначе. Если тебе трудно меня узнать — дай мне хотя бы шанс доказать, что это я. Задай мне какие-нибудь вопросы, пожалуйста!

Она ждала. Он молчал.

— Ханнес? Спроси меня о чём-то, что может знать только… только твоя жена Сибилла. Хорошо?

Он по-прежнему не реагировал, и она повторила:

— Пожалуйста.

Он всё так же смотрел на неё в упор, и секунды растягивались в вечность, пока наконец он не опустил голову и не издал короткий смешок — совершенно безрадостный.

— Это какой-то дурной розыгрыш.

Но когда он снова поднял на неё глаза, лицо его было каменным.

— Скажите мне, где Сибилла хранит свой альбом с монетами.

Она улыбнулась — с облегчением.

— Альбом с монетами? У меня никогда такого не было. В доме есть только один — твой. Он лежит в комоде в спальне, в самом нижнем ящике.

— На какой ноге у меня родимое пятно?

— На левой, на пятке. Оно немного увеличилось, и ты ещё в прошлом году собирался его удалить. Но каждый раз находил новую отговорку, лишь бы не идти к дерматологу.

На его лице отразилось изумление.

— Дальше, Ханнес, — поторопила она, а сама непрестанно думала о Лукасе. Ей нужно было попасть в дом.

— В тот день, когда Сибилла исчезла, я утром прочитал ей вслух одну статью из газеты. Э-э… о чём там…

— Это была не статья. Ты читал мне гороскоп. Тебя это рассмешило, потому что на тот день мне была предсказана встреча с большой любовью.

Сибилла увидела потрясение на его лице и выждала мгновение, прежде чем спросить:

— Ты мне веришь теперь? Ханнес?

Он, казалось, вёл внутреннюю борьбу с самим собой. Не отрывая от неё взгляда, он наконец произнёс монотонным, бесцветным голосом:

— Входите.

— Спасибо. О, Лукас. Наконец-то. Лукас!

Она вошла в дом, сняла в прихожей пальто Рози и повесила его на вешалку. И тут заметила, что всё ещё сжимает в руке записку с телефонным номером Рози. Сама не понимая почему, она не хотела с ней расставаться. Недолго думая, сунула бумажку сбоку под резинку трусиков.

Обернувшись, она увидела Йоханнеса прямо перед собой: он стоял и, вытаращив глаза, смотрел на тонкую рубашонку на ней.

— Я объясню тебе потом, — сказала она и прошла в гостиную. — Ханнес… где Лукас?

Он замешкался.

— Лукас?

Господи, Ханнес, что с тобой?

— Да, Лукас. Наш сын.

— А, ну да, э-э… Лукас, его нет дома, — ответил он запинаясь. — Он у друга.

— С ним всё в порядке? У кого он? Можешь позвонить туда, пожалуйста? Я хочу с ним поговорить.

— Он… у одного мальчика, с которым познакомился буквально на днях. Очень милый. Хорошая семья, очень хорошая.

Сибилла не смогла сдержать тихого стона. Её поражало, как странно Ханнес говорит, как нелепо себя ведёт. Она словно блуждала по чужому миру, в котором ни единая мелочь не стояла на своём месте.

Она постаралась, чтобы голос звучал как можно увереннее:

— Предлагаю вот что. Я поднимусь наверх и надену что-нибудь нормальное, а ты тем временем позвонишь этому мальчику и скажешь Лукасу, что его мама вернулась. А потом я хочу с ним поговорить.

Он кивнул, и она вышла из гостиной.

На середине лестницы, ведущей из прихожей наверх, ей пришлось остановиться и прислониться к стене — голову охватило сильнейшее головокружение.

Моя голова… Что за кошмар.

Она окинула взглядом несколько ступенек, отделявших её от второго этажа, и ощутила острую, почти нестерпимую потребность войти в комнату сына и взять в руки что-нибудь принадлежащее ему, пахнущее им.

Решительно она одолела оставшиеся ступени, но, оказавшись в маленьком коридоре первого этажа, замерла. Чего я хочу? Куда…

Она вдруг почувствовала себя так, словно выпила слишком много — настолько много, что вещи, секунду назад казавшиеся отчаянно важными, в следующее мгновение становились настолько пустяковыми, что о них просто забывали.

Сибилла забыла войти в комнату сына. Она отвернулась и пошла в спальню.

 

Перед зеркальной дверцей широкого шкафа она впервые с тех пор, как вернулась к жизни, увидела себя — и нашла женщину, глядевшую на неё оттуда, странно чужой.

Нет, она себя узнала — лицо было знакомым. Но воспринималось оно так, будто принадлежало близкой подруге или сестре. Светлые, до плеч, мягко вьющиеся волосы, бесспорно, были её, как и россыпь веснушек вокруг носа. В зеркале она казалась выше своих ста семидесяти сантиметров, но это, вероятно, объяснялось тем, что дверца слегка отклонялась вперёд.

В зеркале — определённо она. И для своих тридцати четырёх лет выглядела вполне неплохо. Но… как-то странно. Так же странно, как всё вокруг в эту минуту.

Она открыла дверцу шкафа, натянула джинсы и белую футболку — и обнаружила, что за последние два месяца, похоже, заметно похудела. Брюки были как минимум на размер велики и болтались на бёдрах мешком.

Но при этом были и коротковаты. Должно быть, Йоханнес тем временем их постирал и выбрал не ту программу. Неважно. Наконец-то не нестись полуголой по округе, как сбежавшая из психиатрии пациентка. Она накинула сверху тонкую хлопковую куртку и снова влезла в мокасины Рози — те оказались на удивление удобными.

Уже направляясь к двери, она скользнула взглядом по прикроватной тумбочке на стороне Ханнеса — и остановилась как вкопанная. На тумбочке стояла фотография. Она знала этот снимок.

Наше свадебное путешествие. Крит.

Ханнес тогда сунул камеру в руки молодому, очень красивому греку и попросил его сфотографировать их вдвоём.

С нежной улыбкой она подошла к тумбочке, взяла деревянную рамку и поднесла к глазам.

Почти в тот же миг фотография выскользнула из её враз обессилевших пальцев и упала на ковёр — лицевой стороной вверх.

Сибилла стояла, уставившись на снимок, и прислушивалась к себе. Она искала признаки того, что её психика не выдерживает, что нервный срыв уже стучится в дверь.

Медленно опустившись на корточки, она рассмотрела изображённую сцену в деталях. Обстановка совпадала. Ханнес выглядел точно, как сейчас — только чуть моложе.

Но женщина, которую он обнимал, — это была не она.

Эта женщина тоже была блондинкой, однако совершенно очевидно — другой человек. У Сибиллы возникло отчётливое ощущение, что она уже видела это лицо, но она не знала ни имени, ни того, где и когда они могли встретиться.

Откуда эта женщина на фотографии с нашего свадебного путешествия? Рядом с Йоханнесом. Моим мужем.

Она чуть приподнялась и села на край кровати.

Что ж, подведём итог. Из моей жизни выпали последние два месяца. Я была заперта в подвале больницы и ударила там врача. Я бежала полуодетая по улицам Регенсбурга и позволила милой, но чудаковатой пожилой даме довезти себя домой — чтобы здесь мой собственный муж заявил мне, что он не мой муж, а я — не я.

Мне удалось убедить его хотя бы выслушать меня. И вот я у себя в спальне — и вижу фотографию, на которой мой муж запечатлён в нашем свадебном путешествии. С другой женщиной. На том месте, где стояла я.

Стена спальни, на которую был устремлён её взгляд, расплылась от подступивших слёз. Сибилла поднялась и вышла из комнаты как лунатик. Сухой хруст под ногой — она наступила на фоторамку — почти не дошёл до её сознания.

 

Когда она вошла в гостиную, Йоханнес сидел в её телевизионном кресле.

Она заметила, что он вздрогнул — возможно, из-за того, что в этих чересчур широких и коротких брюках она выглядела нелепо.

— Ты уже позвонил? — спросила она.

Не спрашивать его про фотографию. Лучше не надо.

— Да, — ответил он слишком поспешно. — Родители того мальчика скоро его привезут. Через несколько минут он будет здесь.

При этом он улыбнулся — абсолютно неуместно.

Сибилла опустилась на диван.

— Хорошо. Да, это хорошо, — произнесла она, хотя в эту минуту не было решительно ничего, что она могла бы назвать хорошим.

Эта фотография, его странное поведение… Ощущение, что Ханнес разыгрывает перед ней спектакль, всё больше превращалось в уверенность. Возможно, ей придётся воспользоваться первой же возможностью, чтобы исчезнуть вместе с сыном. Обо всём остальном можно будет подумать, когда она и Лукас окажутся в безопасности.

Но куда? И как? У меня совсем нет…

Старая сахарница. Наверху, в кухонном шкафу!

Уже больше двух лет она каждый месяц откладывала понемногу, потому что хотела подарить Йоханнесу на его сорокалетие в будущем году исполнение его давней мечты — лётную лицензию на сверхлёгкие самолёты. Что ж, теперь ему, пожалуй, придётся обойтись без неё.

Как можно более непринуждённо она сказала:

— Пойду возьму себе попить. Тебе принести что-нибудь?

— Нет… нет, спасибо.

 

В кухне первым делом она бросила взгляд на настенные часы: 12:40.

Ещё минуту назад она даже не знала, утро сейчас или день. Она подошла к шкафчику рядом с раковиной и открыла его. С колотящимся сердцем отодвинула в сторону несколько консервных банок, надеясь, что Йоханнес за это время не обнаружил тайник.

Жестянка с пёстрыми цветами на крышке стояла на прежнем месте — в самой глубине полки. Сибилла вытащила её и открыла нервно подрагивающими пальцами.

С облегчением она увидела пачку купюр. Запустила руку внутрь, рассовала деньги по карманам джинсов, закрыла банку и поставила обратно. Она не знала точно, сколько успела скопить, но там должно быть около тысячи евро. На первое время хватит.

Она открыла холодильник — и тут услышала шаги в прихожей и приглушённый гул голосов.

Сердце подпрыгнуло. Лукас, Боже мой, наконец-то!

Она рассмеялась — радостно, свободно — и уже рванулась из кухни, но у самой двери отшатнулась назад.

В прихожей стояли двое мужчин и смотрели на неё с суровыми лицами. Тот, что прямо перед ней, был коротко стрижен, светловолос. Резко выступающие скулы придавали его худощавому, слегка загорелому лицу подчёркнуто мужественный вид. На вид ему было чуть за тридцать.

Второму она дала бы лет сорок пять. Тёмный, тронутый серебром венчик волос окаймлял уже вполне наметившуюся лысину.

— Вот она! Это та самая женщина! — произнёс Йоханнес, указывая на неё.

Голос его звучал истерически.

— Ханнес! — вырвалось у неё. — Где Лукас? И кто эти…

— Добрый день, — перебил её младший из двоих. — Криминальный комиссар Мартин Виттшорек. Мой коллега — старший криминальный комиссар Оливер Гроэ. Будьте добры, назовите своё имя.

— Меня зовут Сибилла Аурих, и я здесь живу, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но что вы тут делаете? С моим мальчиком что-то случилось?

— Мы ничего не знаем о вашем мальчике, — сказал Гроэ. — Мы здесь, потому что нам позвонил господин Аурих.

Йоханнес? Зачем?

Ну конечно! Я пропадала два месяца, он должен был сообщить в полицию, и, разумеется, теперь они хотят меня допросить.

— Я расскажу вам всё, что знаю. Но, пожалуйста, — моего сына вот-вот привезут. Позвольте мне сначала увидеть, что с ним всё хорошо.

Гроэ нахмурился.

— Всё, что вы знаете — о чём именно?

— Ну, о моём похищении.

Полицейские переглянулись, а затем бросили на Йоханнеса трудночитаемый взгляд.

— Я же говорил вам: эта женщина сумасшедшая, — заявил Йоханнес. — Она знает о нас невероятные подробности. Она наверняка замешана во всём этом. Она чуть не заставила меня поверить, что… что моя жена вернулась и по каким-то причинам выглядит по-другому. Она даже говорит точь-в-точь как Сибилла. Они, должно быть, всё это время её допрашивали, чтобы выведать все эти вещи.

Но, — выражение его лица изменилось, — моя жена устроила ей ловушку.

Не только двое полицейских — сама Сибилла теперь смотрела на него вопросительно. Секунды тянулись, и казалось, он смакует этот момент, глядя ей прямо в глаза.

— Сибилла, очевидно, внушила этой даме, что у нас есть сын по имени Лукас. И та клюнула.

В это мгновение мир провалился за чёрную пелену.

 

Ещё не открыв глаза, она услышала голос:

— Она приходит в себя.

Звук был ватный, приглушённый — словно кто-то говорил сквозь стену.

Она лежала в своей гостиной, на диване. Младший из полицейских — она забыла его имя — сидел рядом на краешке. Повернув голову, она увидела Йоханнеса, стоявшего у камина со вторым сотрудником. Они о чём-то шептались.

— Как вы себя чувствуете? — спросил мужчина рядом с ней.

— Плохо, — ответила она и осторожно приподнялась.

Полицейский встал и снова сел, когда она подтянула ноги и убрала их с дивана.

Она запустила растопыренные пальцы обеих рук в волосы и посмотрела на него. Как ни странно, он был ей симпатичен.

— Прошу вас, скажите мне, что произошло? Мой муж ведёт себя так… Вы знаете, где мой ребёнок?

Он качнул головой из стороны в сторону.

— Вообще-то мы надеялись, что вы нам объясните, что означает ваше появление здесь. То есть сначала вам придётся ответить на наши вопросы. Что же касается вашего ребёнка — чтобы я мог что-то вам сказать, мне нужно для начала узнать, кто вы.

Сибилла провела ладонью по лицу — так, будто стирала грязь. Потом вздохнула.

— Опять всё сначала. Я же вам уже сказала: меня зовут Сибилла Аурих, я живу в этом доме, пусть даже мой муж это отрицает. А теперь я хочу наконец узнать, где Лукас. Слышите? Я хочу к своему ребёнку. Немедленно.

Голос её набрал силу.

Комиссар быстро взглянул на коллегу. Тот кивнул, и тогда он произнёс — спокойно, ровно:

— Вы не Сибилла Аурих. Мы ведём это дело с момента исчезновения госпожи Аурих два месяца назад и за это время видели немало её фотографий. Не только здесь — у друзей и родственников тоже. На всех снимках была одна и та же женщина, и это определённо не вы.

Он помолчал.

— И ещё одно мы знаем почти наверняка: у Сибиллы Аурих нет детей.

— Нам придётся вас забрать, — добавил комиссар Виттшорек; его имя как раз всплыло у неё в памяти.

Забрать.

Сибилла никак не отреагировала. Её разум лихорадочно искал выход из этой ситуации, у Сибиллы Аурих нет детей, другое объяснение — любое, кроме того, что она лишилась рассудка.

Но ничего не приходило на ум.

---

 

Отправить