Вид настоящей Сибиллы Аурих был ужасен, и всё же она не могла отвести глаз. Наконец ей это удалось.

Когда она повернулась к Хаасу, его очертания расплылись за пеленой слёз, хлынувших из глаз.

— Что же вы за чудовище?! — выдавила она. — Что вы сделали с этой несчастной женщиной?

— Я создал технологию, которая открывает человечеству совершенно новые горизонты в лечении психических заболеваний. И это лишь ничтожная часть возможностей, которые даёт «Синапсия». То, что на начальном этапе приходится идти на определённые жертвы, должно быть очевидно каждому. Возможно, в скором времени мы научимся снимать слепок с доноров без этих… побочных эффектов.

— Доноров? Снимать слепок? Что это значит?

Он отмахнулся:

— Минуту, Джейн. Я всё объясню.

— Не называйте меня Джейн! Скажите, как меня зовут на самом деле. Кто я?

— Но мамочка, тебя же зовут Даниэла! — Лукас оттолкнулся от ног профессора и подбежал к ней.

Она стремительно наклонилась и крепко обняла его.

Ощущение ребёнка в своих руках — наконец-то, — возможность вдохнуть запах его кожи снова погнали слёзы из глаз.

Она боялась, что кто-нибудь сейчас оторвёт от неё мальчика, и прижала его к себе так сильно, что он охнул.

На плечо легла чья-то рука. Пальцы дважды сжались, привлекая внимание. Она ослабила объятия и подняла голову.

Ганс смотрел на неё и кивком указал в сторону профессора. Она выпрямилась, но продолжала прижимать к себе сына.

Даниэла? Та женщина в фойе «CerebMed» обращалась ко мне… назвала Дэнни.

— Вас звали Даниэла Рандштатт. Вы работали у нас. Всё остальное не имеет значения.

Мысли понеслись вихрем. Даниэла. Даниэла Рандштатт. Она хорошо знала это имя. Оно звучало как имя давней, очень близкой подруги, о которой она давно не вспоминала. Лукас Рандштатт. Мой мальчик!

— Скажите, я знала обо всём этом? Я имела какое-то отношение к этой… «Синапсии»?

— Нет. Вы работали в административном отделе. Об этом подземном секторе известно лишь узкому кругу посвящённых, к которому Даниэла Рандштатт совершенно точно не принадлежала.

Она почувствовала облегчение, но одновременно тысяча вопросов рвалась наружу.

— Но почему…

— Стоп, — произнёс Хаас и поднял ладонь, точно регулировщик на перекрёстке. — Никаких больше вопросов. Сибилла Аурих — это то, что мы называем донором. Вы же были реципиентом. Точно так же, как вскоре станут реципиентами вот эти двое.

Он перевёл взгляд сначала на Гроэ, затем на Рози и снова повернулся к ней.

— В качестве доноров они, увы, уже не годятся — после всего, что успели узнать. Нетрудно понять, какая из двух ролей предпочтительнее. Я показал вам фрау Аурих, чтобы подстегнуть вашу готовность сотрудничать со мной и в ближайшие дни ответить на все мои вопросы до мельчайших подробностей. Мы ещё ни разу не пытались превратить реципиента обратно в донора, но это было бы весьма любопытно.

Хаас кивнул сыну, который всё ещё стоял за жалким существом, оставшимся от Сибиллы Аурих. Роберт развернул женщину за плечо и подтолкнул перед собой. Словно бездушная оболочка, её тело подчинилось его рукам.

— Сейчас вы прослушаете краткую лекцию о возможностях «Синапсии», — Хаас вновь притянул к себе всеобщее внимание.

— Метод, для которого была разработана «Синапсия», является революционным. Пусть двое из вас скоро ничего об этом помнить не будут, но вам, Джейн, наверняка будет интересно узнать, как вы стали Джейн Доу.

Он осёкся и посмотрел на Виттшорека.

— И вам тоже, комиссар. Надеюсь, вы окажетесь достойны.

Не дожидаясь реакции Виттшорека, он вновь впился взглядом в Даниэлу.

— Когда вы увидите, что я с вами сотворил, вы поймёте, почему мне необходимо знать каждую вашу мысль за последние два дня. А теперь подойдите все ближе.

Даниэла, ещё несколько мгновений назад считавшая себя Сибиллой, сделала два шага к нему, увлекая за собой Лукаса.

— Мамочка, я не хочу здесь больше оставаться, — захныкал он, и у неё едва не разорвалось сердце.

Она успокаивающе погладила его по голове и мягко прижала лицом к себе.

 

— Я постараюсь изложить всё простыми словами, — начал Хаас. — С тех самых пор, как существует медицина, люди пытаются разгадать, как работает наш мозг и в особенности — наша память. «Что это за сила, посредством которой мы помним, какова её природа и откуда она берёт своё начало?» — вопрошал ещё Цицерон в первом столетии. Считалось: узнай, как и где хранятся усвоенные знания, — и их можно будет попросту вживить в мозг. Учёные уже давно идут по следу синапсов и имеют приблизительное представление о механизмах памяти. Но именно что приблизительное.

Он сделал паузу и обвёл взглядом присутствующих.

— Я же разгадал тайну человеческого мозга.

Хаас снова помолчал.

— Когда мы вспоминаем собаку, в нашей голове не возникает изображение собаки как таковое. Нет. Собака закодирована в целой сети нервных клеток, которые в совокупности складываются в понятия: животное, шерсть, лай, прогулка, апорт, кость и так далее. В местах контакта этих нервных клеток, на невероятно тонких ответвлениях, расположены синапсы. Одна-единственная нервная клетка имеет около десяти тысяч таких синапсов.

Когда мы переживаем, узнаём или видим что-то новое — останемся при нашем примере с собакой, — мозг расщепляет это на отдельные свойства и сохраняет их в определённой конфигурации синаптических связей. И чем чаще мы видим собаку, тем прочнее спаивается эта конфигурация. Мимолётное впечатление превращается в устойчивое воспоминание.

Если вы следили за ходом моей мысли, вам сейчас станет ясно, как работает «Синапсия».

 

Он вновь умолк, словно нагнетая напряжение.

— Мы пропускаем тончайший ток через всю нейронную сеть мозга. Везде, где между синапсами существует мостик, ток течёт свободно. Везде, где мостика нет, он обрывается. И именно в этот момент — в этот ничтожный, неуловимый миг, когда все мельчайшие мостики одновременно пронизаны нашим током, — «Синапсия» использует текущий ток как контрастное вещество и изготавливает шаблон этих миллиардов и миллиардов мостиков. Абсолютно точную копию оригинала в масштабе один к одному.

Он обвёл слушателей взглядом, будто ожидая аплодисментов.

— Чудо инженерной мысли.

Снова пауза.

— Этот шаблон мы можем сохранить и наложить на испытуемого — словно шлем. Мы используем мозг другого человека как чистую болванку, если угодно, перезаписывая все синаптические связи, а значит, и все воспоминания. Говоря прямо: я могу снять слепок с мозга священника и наложить его на закоренелого преступника. Или — чтобы быть ближе к практике — снять слепок с мозга ничем не примечательной женщины, назовём её Сибилла Аурих, и наложить шаблон на другую женщину. Например, на Даниэлу Рандштатт.

 

В помещении повисла тишина.

Даниэла уставилась на конструкцию, и тошнота подступила к горлу. Лишь огромным усилием воли она подавила рвотный позыв.

— Это извращение! — Гроэ буквально выплюнул слова. — Вам бы для начала собственный больной мозг перезаписать!

— Почему это делает с людьми такое… как с Сибиллой Аурих? — спросила Даниэла, содрогаясь от ужаса.

Выражение лица Хааса не изменилось ни на йоту.

— Мы ещё не завершили работу. Необходима тонкая доводка. К сожалению, электрический импульс, который «Синапсия» пропускает через нервные клетки донора, должен обладать определённой интенсивностью, чтобы шаблон мог быть изготовлен. Эта интенсивность приводит к тому, что окончания нервных клеток в местах синаптических соединений выгорают. После этого они непригодны — примерно так же, как если бы жёсткий диск компьютера стёрли таким образом, что на него уже невозможно ничего записать.

Она была потрясена тем, с каким ледяным спокойствием этот человек рассказывал о чудовищном калечении людей.

— И как же вышло, что Даниэла в образе Сибиллы не удивилась, увидев в зеркале совершенно другое лицо, господин чудо-доктор? — спросила Рози, которая из всех присутствующих, похоже, была потрясена менее всех.

— Один из гениальнейших трюков человеческого мозга, — пояснил Хаас тоном, будто и в этом была его заслуга. — Как я только что говорил, воспоминание больше напоминает мозаику, нежели застывший снимок. В этой мозаике нередко зияют пробелы, которые мозг заполняет, подставляя нашему сознанию наиболее вероятный, по его опыту, вариант — и преподносит его как факт.

Он чуть помедлил.

— Кстати, именно этим объясняется феномен, при котором четверо очевидцев автомобильной аварии дают четыре разных описания — и каждый абсолютно убеждён в своей правоте. Точно так же мозг следит за тем, чтобы ничто совершенно невозможное не было допущено к нашему сознанию.

Он повернулся к Даниэле.

— Когда Джейн впервые посмотрела в зеркало и на подсознательном уровне зафиксировала, что это лицо не совпадает с её воспоминаниями, мозг немедленно отреагировал — и принял за данность наиболее логичное объяснение. Поскольку лицо в реальном настоящем выглядело именно так, как выглядит Джейн, а ни операция, ни несчастный случай не годились в качестве объяснения, оставалась лишь одна логичная истина: воспоминание было ложным. И тогда мозг его стёр — и заменил другим лицом. Во всех подобных ситуа…

 

За их спинами хлопнула дверь.

И вдруг Роберт оказался рядом с Даниэлой и схватил Лукаса за руку.

— Отпусти, — жёстко бросил он и попытался оторвать мальчика от неё, но она обхватила сына обеими руками, а тот заревел в голос.

— Не трогай моего ребёнка!

Она нависла над Лукасом, закрыв его всем телом, словно живой щит.

Когда Роберту не удалось вырвать мальчика из её рук, он отпустил его, запустил пальцы в волосы Даниэлы и с силой дёрнул её голову вверх.

— Отпусти! Немедленно! — проорал он ей в лицо.

Боль была такой пронзительной, что она закричала, но продолжала сжимать Лукаса в объятиях.

— Тупая корова, — прохрипел Роберт.

Она уловила его движение и поняла, что сейчас произойдёт, — без единой мысли, одним чистым инстинктом.

Его кулак вдруг вырос до невозможных размеров перед её глазами и обрушился на скулу и правый глаз. Что-то взорвалось в её голове, как фейерверк. Всё вокруг завертелось, руки и ноги обмякли.

Упав, она почувствовала, как распласталась на полу во весь рост, — и последним, что слетело с её губ, было имя сына.

---

 

Отправить