Грохот заставил её вздрогнуть. Она не знала, сколько пролежала вот так — на кровати, плотно закутавшись в одеяло.

Шум, похоже, донёсся из коридора.

Следом раздался детский смех и укоризненный голос женщины, и Сибилла снова уронила голову на подушку.

Что теперь? Искать вместе с Кристианом Рёсслером тех, кто сделал это со мной? А если мы их действительно найдём — что тогда?

И какой во всём этом смысл, если я вынуждена признать: то, что я считала средоточием своей жизни, оказалось всего лишь иллюзией?

Она заворочалась под одеялом.

Но я должна что-то делать. Я не смирюсь с тем, что не знаю, какие воспоминания настоящие, а какие — порождение чудовищной фантазии. Только кто мне поверит? Доказательства — мне нужны доказательства того, что Лукас существует только в моей голове. Определённость. Иначе до конца жизни мне не будет покоя. Определённость.

Сибилла откинула одеяло и села. Решение созрело окончательно. Она должна позвонить тому комиссару, который дважды позволил ей ускользнуть. Если у неё вообще есть шанс — то только через него.

Она встала, подошла к телефону и набрала номер справочной. На этот раз ответил мужчина — молодой приятный голос. И лишь в эту секунду она осознала, что понятия не имеет, с кем именно хочет соединиться.

— Э-э, добрый день… — Она снова забыла фамилию комиссара и даже не помнила, где находится его отдел. Фамилия звучала как-то по-польски. И начиналась на «В». — Простите, я хотела бы…

— Да?

Второй, этот мерзкий тип, — его зовут Оливер Гроэ, это она помнила.

Польская… польская… Думай… что-то на «В»…

Она мысленно перебрала несколько комбинаций, и фамилия наконец всплыла.

— Да! Сибилла Аурих. Соедините меня, пожалуйста, с полицией Регенсбурга.

— Вы хотите соединиться с экстренной службой или с полицейским участком?

— Нет-нет, это не экстренный случай. Мне нужно поговорить с конкретным сотрудником уголовной полиции.

— Соединить вас напрямую с управлением уголовной полиции Регенсбурга?

— А оно одно или их несколько?

— Насколько я вижу, одно — на Баюваренштрассе.

— Тогда соедините меня, пожалуйста. Спасибо.

Ожидая соединения, она удивилась собственному спокойствию. В конце концов, она — разыскиваемая полицией — только что позвонила в полицию.

На том конце подняли трубку. Мужчина представился старшим криминальным инспектором Горгесом.

— Добрый день, — произнесла она приветливо. — Меня зовут Сибилла Аурих. Я хотела бы поговорить с комиссаром Виттшореком.

На мгновение повисла тишина, затем мужчина откашлялся:

— Кто говорит? Фрау Аурих? Сибилла Аурих?

Сначала Сибилла растерялась, но тут же сообразила: к этому времени, вероятно, каждый полицейский в Регенсбурге знал, кто она такая. Больше всего ей хотелось немедленно повесить трубку, но ей необходимо было поговорить с этим комиссаром — если она хотела сохранить хоть малейший шанс.

— Послушайте, — сказала она, собрав всю волю в кулак, — я хочу говорить с комиссаром Виттшореком и ни с кем другим. Он на месте или нет?

— Он на выезде, — ответил сотрудник. — Но оставайтесь на линии, я попробую с ним связаться.

Классическая музыка в режиме ожидания показалась Сибилле невыносимо громкой. Она отвела трубку на несколько сантиметров от уха, но уже через пару секунд музыка резко оборвалась, сменившись серией щелчков, и Сибилла торопливо прижала трубку обратно.

— Виттшорек.

Фоновые шумы подсказывали, что он стоит где-то на улице, на открытом воздухе. Ей пришлось напрячь слух, чтобы разобрать его слова.

— Сибилла Аурих. — Она постаралась придать голосу твёрдость. — Я знаю, вы считаете, что я не та, за кого себя выдаю, что я какая-то другая женщина. Но я надеюсь, вы всё же дадите мне возможность объяснить, что я выяснила.

Она заметила, что говорила слишком быстро.

— Откуда вы звоните?

— Я думала, полиция может определить это за несколько секунд.

— Всё не так просто. К тому же я сейчас не в управлении.

— А ваш неприятный коллега тоже поблизости?

— Нет. Почему вы спрашиваете?

— Я видела вас. Недавно.

— Да, я догадываюсь. Вы ведь вдруг страшно заторопились.

Он произнёс это непринуждённым тоном, словно ничуть не удивившись. Сибилла запнулась — его реакция озадачила её.

— Почему вы меня не задержали?

Он ответил не сразу.

— Скажу так: есть улики, указывающие на то, что вы, по крайней мере в некоторых моментах, могли говорить правду.

— Улики? Какие улики?

Снова пауза. Сибилла предположила, что он обдумывает, что именно может ей сообщить.

— Например, тот больничный подвал. Пол был абсолютно чист — очевидно, только что вымыт. Странно для подвального помещения, куда заглядывают от случая к случаю. Но с уборкой, видимо, очень торопились: в одном углу я нашёл маленький комочек. Наша лаборатория считает, что это остатки специального клея. Такой клей используют в больницах, например, для крепления электродов к коже головы.

У Сибиллы бешено заколотилось сердце.

— То есть вы мне верите? Что я очнулась там, на больничной койке, подключённая к монитору…

— Это значит, что я допускаю: в том подвале незадолго до нашего прихода мог находиться человек, подключённый к медицинскому оборудованию.

— Но вы по-прежнему не верите, что я — Сибилла Аурих?

Две-три секунды тишины.

— Я полицейский и привык опираться на факты. Понятия не имею, что медицина способна сделать за два месяца, но вы определённо не похожи на Сибиллу Аурих, которую я видел на многочисленных фотографиях.

— А если фотографии подделаны?

— Хм… А что насчёт вашего мужа, который вас не узнаёт?

— Может, он сам и подделал фотографии?

— Ваш собственный муж? А ваша подруга Эльке?

— Я… боюсь, что они… то есть Эльке… что Эльке и Ханнес заодно.

— Но зачем?

Ей вспомнился полицейский наряд перед домом, где жила Эльке.

— Вот что скажите: кто сообщил вам, что я нахожусь в квартире Эльке?

— Этого я вам сказать не могу, — ответил он без промедления. — Анонимный звонок. Но… это был женский голос.

— Эльке?

— Мы исключаем, что это была фрау Бернхаймер. Она заявила, что не звонила нам, и голос по телефону действительно не был похож на голос вашей подруги.

Рози? Рози.

Сибилла почувствовала, будто из неё вырвали кусок живой плоти.

Это могла быть только Рози. Значит, Рёсслер был прав в своих подозрениях.

— Алло? Вы ещё на линии?

Сибилла вздрогнула.

— Да, я… Я больше не хочу убегать. Я в маленькой гостинице, в старом городе, недалеко от Хайдплац, названия улицы не знаю. Отель «Кромбуш».

В ту же секунду она осознала, что тем самым выдала и Кристиана Рёсслера. Она хотела добавить что-то ещё, но Виттшорек опередил её.

— Я знаю, где вы, — спокойно сказал комиссар, и это ошеломило её в очередной раз.

— Но вы же только что спрашивали… То есть, откуда вы знаете?

— Как вы сами заметили, недавно я сознательно позволил вам уйти. Неужели вы думаете, что я сделал бы это, не позаботившись о том, чтобы знать, куда вы направитесь?

— Я… Господин Виттшорек, прошу вас, я больше ничего не понимаю, но… но я хочу сотрудничать с полицией, потому что в одиночку мне не справиться.

— Вы ведь не одна.

Разумеется! Если они следили за нами, то знают и о… А если сестра Рёсслера действительно была похищена, его наверняка знают в полиции.

— Послушайте, — Виттшорек прервал поток её мыслей, — то, что я сейчас скажу, я буду отрицать, если вы кому-нибудь передадите. Я считаю, что на данный момент вам лучше не сдаваться.

Что? Как?!

— Мой коллега мечтает заполучить вас. Вы хоть представляете, что с вами произойдёт, если вы сдадитесь?

— Нет, не знаю, но я готова на всё…

— Вы — Сибилла Аурих?

— Я же понимаю, что вы…

— Ответьте мне: вы — Сибилла Аурих? Да или нет?

Теперь он говорил очень громко, почти кричал, и она ответила испуганно:

— Я… да, я — Сибилла Аурих.

Голос его мгновенно стал прежним — спокойным.

— После такого ответа мой коллега позвонит дежурному прокурору и доложит, что у нас в управлении сидит женщина, которая настаивает на том, что она — пропавшая Сибилла Аурих, хотя выглядит совершенно иначе, и хотя муж и лучшая подруга пропавшей отрицают, что эта женщина — Сибилла Аурих. Затем он сообщит, что вы обладаете бесспорными сведениями, известными только причастному лицу, и запросит постановление о принудительном помещении, которое почти наверняка получит.

— Постановление о чём? Это ордер на арест?

— Нет, это не ордер на арест. Это судебное решение о направлении лица в учреждение, которое данное лицо не сможет покинуть без посторонней помощи — в закрытое отделение окружной психиатрической клиники.

— Но это… я хочу сказать, он же не может вот так просто…

Сибилла ощутила, как подступает паника — та самая, что со дня побега неотступно кружила вокруг, готовая наброситься в любой момент.

— Он и не может вот так просто. Ему придётся подкрепить это медицинским заключением.

Это немного её успокоило.

— Но заключение он так просто не получит, верно? Ведь меня должен осмотреть врач, и тот установит, что я абсолютно здорова.

— Нет, не установит, — возразил Виттшорек всё тем же ровным тоном. — Вы утверждаете, что вы — женщина, которой, по всем внешним признакам, вы не являетесь. Одного этого достаточно для соответствующего психиатрического диагноза. В отличие от моего коллеги, я даже допускаю, что ваши слова могут оказаться правдой, хотя не представляю, как такое возможно. Но это не имеет значения. Вдобавок ко всему вы утверждаете, что у вас есть сын, которого у Сибиллы Аурих совершенно точно нет. В это даже я при всём желании не могу поверить. Теперь вы понимаете своё положение?

У Сибиллы возникло ощущение, будто позвоночник вдруг исчез из её тела. Она опустилась на кровать рядом с сумкой Рёсслера и тихо произнесла:

— Я… я уже не так уверена насчёт мальчика. Я…

Дверь открылась, и в комнату вошёл Рёсслер с туго набитым пакетом в руке.

Он остановился у первой кровати и вопросительно посмотрел на неё. Сибилла на мгновение задумалась, как поступить, а затем сказала в трубку:

— Мой спутник только что вернулся, господин комиссар.

Она смотрела при этом на Рёсслера.

Он вздрогнул — или ей показалось?

Не отнимая трубку от уха, она спросила:

— Это криминальный комиссар Виттшорек. Вы его знаете?

— Рёсслер меня знает, — раздался голос Виттшорека в тот самый момент, когда Кристиан Рёсслер произнёс:

— Да, кажется, знаю. Он присутствовал на нескольких допросах… по делу моей сестры.

Он понизил голос до едва слышного шёпота:

— Зачем вы ему позвонили?

— Обдумайте то, что я вам сказал, — донёсся голос Виттшорека.

Щелчок. Полицейский повесил трубку.

Сибилла положила трубку, и Рёсслер повторил — теперь уже обычным голосом:

— Зачем вы звонили в полицию? Что вы рассказали комиссару?

Он поставил пакет на пол и снова сел на стул — на этот раз как положено. Сложил руки на коленях и выжидающе посмотрел на неё.

Судя по всему, он сказал ей правду и действительно хотел помочь. Значит, он заслуживает того, чтобы и я сказала ему правду.

— Я верю вам, что…

— Тебе, — перебил он.

Она уставилась на него в замешательстве, не понимая, чего он хочет.

— Тебе, а не вам, — пояснил он. — Мы в одной лодке. Думаю, формальности можно отбросить.

Ей было совершенно безразлично, как они обращаются друг к другу. Она кивнула.

— Похоже, это действительно Рози позвонила в полицию. И… я думаю, возможно, в том, что вы… что ты говорил мне про Лукаса, есть доля правды.

Ей пришлось сделать паузу и несколько раз глубоко вдохнуть, прежде чем она смогла продолжить.

— Мне очень тяжело это признавать, и я до сих пор сопротивляюсь, но я долго об этом думала. Ни в одном воспоминании о Лукасе не появляется другой человек. Нет ни единой ситуации, в которой я видела бы его с Ханнесом или с Эльке. Или с кем-нибудь ещё из тех, кого я знаю.

Рёсслер понимающе кивнул.

— Скорее всего, они надеялись, что ты будешь настолько растеряна и напугана, что не обратишь на это внимания.

— А как было с твоей сестрой?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Мы об этом не разговаривали. Изабель пришла в полный ужас, когда я сказал ей, что у неё нет ребёнка. Она осыпала меня бранью, обвиняла в самых страшных вещах. Но думаю, тебе это понятно лучше, чем кому бы то ни было.

Сибилла кивнула. Ещё как понятно.

— В общем, я думала о том, что нам делать дальше, и вспомнила про этого комиссара — он ведь уже дважды мне помог. У полиции совсем другие возможности, не то что у нас. Вот я и позвонила ему.

Она глубоко вздохнула.

— Ты сказала ему, где мы находимся?

— Да. Хотя в этом не было необходимости — он и так уже знал.

— Как он отреагировал на твой звонок?

Сибилла покачала головой.

— Представь себе — он отсоветовал мне сдаваться. Можешь вообразить такое?

Она ждала его реакции и с удивлением обнаружила, что Кристиан, похоже, не слишком удивлён.

— Я имел дело с Виттшореком всего несколько раз, — объяснил он, — но мне бросилось в глаза, что он, похоже, более склонен принимать вещи, которые на первый взгляд могут показаться немного безумными. Его коллега — другое дело. Для того изначально все и всё подозрительны. Ты бы видела, в чём он меня обвинял, когда я снова пришёл к ним из-за Изабель — после её второго исчезновения.

В сознании Сибиллы вспыхнула мысль.

— Когда это было?

— Четыре дня назад.

Она почувствовала, как внутри поднимается волна нервозности.

— Ты рассказал им и об этой истории с её сыном?

— Да, разумеется. Это же важно.

Сибилла беспокойно подвинулась на краю кровати и пристально посмотрела ему в глаза.

— Тогда почему они ни словом об этом не обмолвились, когда вчера забирали меня?

Рёсслер, казалось, не понимал, к чему она клонит.

— Подумай, пожалуйста, Кристиан. Четыре дня назад ты пришёл в уголовную полицию и рассказал Гроэ и Виттшореку, что твоя сестра — после того как её похитили и она сумела бежать — вдруг вообразила, будто у неё есть ребёнок, которого не существует. А вчера я рассказала тем же полицейским, что была похищена, что мне удалось бежать, и упомянула своего сына, которого…

Ей пришлось сглотнуть несколько раз, чтобы протолкнуть ком, сдавивший горло.

— Которого якобы тоже не существует, — продолжила она. — Ведь совершенно очевидно, что между этими случаями есть нечто общее, разве нет? А они — ни словом об этом не обмолвились? И этот Гроэ ещё делает вид, будто никогда в жизни не слышал ничего столь безумного, как моя история. Разве это нормально?

— Виттшорека четыре дня назад там не было, — сказал Рёсслер, глядя стеклянным взглядом куда-то мимо неё. — Только старший комиссар Гроэ.

— Но Гроэ наверняка ему рассказал — они же работают вместе.

Рёсслер покачал головой из стороны в сторону.

— Может быть, именно поэтому Виттшорек скорее готов тебе поверить. Он видит взаимосвязи, которые Гроэ, очевидно, разглядеть не способен.

— Или не желает разглядеть, — добавила Сибилла.

Она вновь ощутила ту пустоту, которая столько раз за последние двадцать четыре часа разверзалась внутри неё. Словно её высадили на чужой планете, обитатели которой были начисто лишены каких-либо человеческих свойств.

Куда бы она ни обратилась, что бы ни предпринимала — не находилось ничего в этом мире, способного породить в ней чувство защищённости, чувство, что она — дома.

Она посмотрела Рёсслеру в глаза — и хотя доверие к нему уже начало в ней прорастать, подлинной точки опоры не обнаружила и там.

— Как бы то ни было, я не знаю, что делать дальше.

Рёсслер откинулся назад и провёл растопыренными пальцами по волосам.

— Предлагаю вот что: просто расскажи мне о себе. Всё самое важное — семья, друзья, работа. Всё, что могло бы дать нам хоть какую-нибудь зацепку, почему эти люди выбрали именно тебя.

Сибилла заколебалась.

Почему он говорит только обо мне?

— Но ведь речь идёт и о твоей сестре тоже, разве нет?

— Да, именно. Должно быть что-то общее. Что-то, что вас связывает.

— Хм. Да.

Рёсслер поднялся и подошёл к сумке, стоявшей на кровати рядом с Сибиллой. Расстегнул молнию, порылся внутри и наконец извлёк нечто, что она поначалу не смогла разобрать.

Лишь когда он положил предмет рядом с ней на покрывало и нажал кнопку, она узнала диктофон.

— Это ещё зачем? — спросила она с раздражением.

— Хочу избежать того, что пропущу что-нибудь мимо ушей. Важные вещи, как правило, замечаешь только тогда, когда прослушиваешь их по нескольку раз.

Мысль о том, что каждое её слово будет сохранено в этом устройстве, была ей неприятна. С другой стороны, она понимала: вреда от этого быть не может. В конце концов, она не выдаёт государственных тайн.

— Думаю, то, что ты расскажешь, — это слишком… — начал было Рёсслер очередное объяснение, но Сибилла отмахнулась. — Ладно, ладно. Это и в моих интересах.

— Хорошо. Итак — когда и где ты родилась?

Она задумалась, какое отношение её дата рождения может иметь к похищению, но всё же ответила:

— Одиннадцатого декабря тысяча девятьсот семьдесят третьего года, в Регенсбурге. Мою мать звали Маргарете Зельцер, в девичестве Циммерман. Отца — Йозеф Зельцер. Братьев и сестёр у меня нет.

Она осеклась — потому что вдруг ощутила странность этих слов: братьев и сестёр нет. Быть может, впервые в жизни она испытала печаль при мысли о том, что у неё не было старшего брата, который бы её защищал, и сестры, которой она могла бы поверять свои тревоги.

Но это было больше, чем печаль. Гораздо больше. Это была… скорбь. Словно те братья и сёстры, которых у неё никогда не было, только что умерли.

Сибилла почувствовала, как глаза наполняются слезами. Кулак страха снова безжалостно вонзился в неё — страх потерять рассудок, — и в одно мгновение у неё не осталось больше сил держать себя в руках.

Она закрыла лицо ладонями и не смогла больше сдерживать чувства, прорывавшиеся из неё наружу. Со всей силой, на какую была способна, она кричала в собственные ладони. Кричала и кричала — и не могла остановиться.

Она прижала плечи к телу, выдавливая последние капли воздуха из лёгких в этот крик, который уже и не был криком, а лишь хриплым клокотанием, — и продолжала: жадно втягивала воздух и снова выкрикивала его в подставленные ладони.

Лишь когда чья-то рука легла ей на плечи и мягко потянула в сторону, когда ладонь прижала её голову к груди и стала снова и снова нежно гладить по волосам, пока голос спокойно говорил ей слова, которых она не понимала, — лишь тогда она смогла перестать кричать.

Голос Рёсслера тоже смолк, и внезапная, абсолютная тишина опустилась на Сибиллу, словно толстое мягкое одеяло.

Она держала глаза закрытыми. Чувствовала руку, неустанно поглаживающую её затылок, и осознала, как отчаянно ей не хватало телесной близости другого человека. Она теснее прижалась к нему и отдалась этому ощущению.

Сколько она так пролежала, прежде чем Рёсслер мягким усилием чуть отстранил её, чтобы заглянуть ей в лицо? Секунды это были или минуты?

В его глазах она увидела любопытство — испытующий взгляд, искавший в ней ответы. Впервые она осознанно заметила, что глаза у него серо-голубые. Она отклонила голову ещё немного назад и рассмотрела это узкое лицо — не красивое, но с резко выступающими скулами, скорее выразительное.

Так одинока… Брошена всеми, предана всеми, кто когда-то что-то для меня значил.

И вот этот мужчина, который хотел ей помочь, сидел рядом с ней на кровати и держал её в объятиях. В следующее мгновение их лица потянулись друг к другу, губы встретились в поцелуе — сначала нежно, ощупью, потом всё более пытливо, и наконец — настойчиво и требовательно. Это ощущалось хорошо и правильно. Несколько секунд.

А потом — нет.

Она отстранилась, увидела его удивлённый взгляд и отодвинулась.

— Нет, прости, это… неправильно. Это… это ошибка. Я замужем. Пожалуйста, давай продолжим запись. — Она указала на диктофон.

К её облегчению, он ничего не сказал — просто молча поднялся и сел обратно на стул.

Сибилла вспомнила, что её срыв тоже был записан, но записи всё равно предназначались только для Кристиана, а он только что пережил эту сцену воочию.

— Кристиан, я… я не знаю, о чём рассказывать, — произнесла она тихо. — Может, лучше ты будешь спрашивать — что ты хочешь знать?

— Тебе уже лучше? — спросил он.

— Да, уже лучше, да.

После короткой паузы она добавила:

— Спасибо.

— Хорошо, тогда… расскажи, когда и где ты познакомилась со своим мужем.

Сибилле не пришлось долго вспоминать — сцена немедленно встала перед глазами.

— Он въехал мне в лоб. — Она невольно улыбнулась. — Я стояла на парковке у супермаркета, ждала свободное место. Ханнес ехал навстречу и вынужден был увернуться от другой машины, которая как раз выезжала задом из кармана. И вдруг оказался прямо передо мной — мы смотрели друг на друга сквозь лобовые стёкла. Я до сих пор вижу его лицо — этот ошеломлённый взгляд. А потом его машина дёрнулась и врезалась мне прямо в бампер. Сначала он утверждал, что у него якобы скользкие подошвы, иначе он ни за что не соскочил бы с педали сцепления. Но позже признался, что просто отпустил сцепление, сам того не заметив, — когда увидел меня.

— Вот как.

— Да, похоже, это была любовь с первого взгляда.

— А у тебя?

— У меня это случилось чуть позже, но после того как мы встретились несколько раз… Ханнес — не красавец и не пылкий герой романа, но на него можно положиться как на каменную стену. Он абсолютно честен и… — Она запнулась, но прежде чем успела додумать мысль, которая рвалась на первый план, Кристиан спросил:

— А чем ты занимаешься? Где работаешь?

Честность моего мужа — тема, которая ему не по душе…

— Я работаю у страхового брокера.

Тут же она вспомнила, что ещё не пыталась позвонить своему начальнику Армину Браунсфельду.

Кристиан, видимо, угадал её мысли, потому что покачал головой.

— На твоём месте я бы туда не звонил. Твой муж и твоя лучшая подруга тебя не узнали. С чего ты решила, что начальник признает в тебе Сибиллу Аурих?

— Может быть, потому что он, в отличие от Ханнеса и Эльке, не замешан во всё это?

Кристиан слегка склонил голову набок.

— И что, по-твоему, твой шеф сделает первым делом, если ты ему позвонишь? После того как с большой долей вероятности вчера или сегодня получил звонок от твоего мужа? Или от полиции?

Сибилла понимала, к чему он клонит.

Ханнес наверняка уже позвонил Браунсфельду — он слишком добросовестен для того, чтобы этого не сделать. Значит, остаётся только один путь.

— Ты прав, — сказала она. — Звонить не буду. Я просто приду к нему без предупреждения. Он должен меня увидеть. Если он меня увидит — всё станет на свои места. Он меня узнает, даже если они каким-то образом изменили мою внешность.

Несколькими быстрыми движениями она сунула ноги в мокасины и поднялась.

Пусть в эту минуту ей было невыносимо трудно связать несколько мыслей в единую логическую цепь. Пусть поверх каждого мысленного фрагмента снова и снова наплывал образ маленького мальчика, который, быть может, был лишь миражом. И всё же крохотный шанс — найти хоть кого-нибудь из прежней жизни, кто узнает её, кто ей поверит, — влил в неё новые силы.

Кристиан тоже встал. Они стояли друг напротив друга. Сибилла видела по его лицу, что он далеко не в восторге от её идеи, но она не могла — просто не могла — оставаться в этой комнате и спокойно рассказывать историю своей жизни, пока на другом конце города в своём кабинете сидел человек, способный, быть может, вернуть её в собственную жизнь.

— Кристиан, я не могу сейчас здесь оставаться, неужели ты не понимаешь? — Она положила ладонь ему на предплечье. — Мне нужно поехать туда и выяснить, отречётся ли от меня и мой начальник тоже. Ты поедешь со мной?

---

 

 

Отправить