Слова Рёсслера обрушились на неё как удар. Но это был удар, к которому она оказалась готова — как ей стало ясно именно в этот момент.

Лишь теперь, когда это было наконец произнесено вслух, она поняла: всё это время она ждала, что он скажет именно это. Он и не мог знать — или думать, что знает, — о Лукасе ничего иного.

Его сестра Изабелла тоже внезапно начала искать ребёнка. Своего ребёнка, которого не существовало. Раз Рёсслер исходил из того, что с Сибиллой проделали то же самое, что и с его сестрой, — вывод напрашивался сам собой.

В сущности, она знала это ещё вчера — в тот самый миг, когда он рассказал ей об Изабелле. Просто вытеснила эту мысль.

Взгляд её скользнул мимо Рёсслера и упёрся в стену. Бежевые невзрачные обои, казавшиеся прежде просто скромными, вдруг стали безнадёжно унылыми.

— Хотите, я объясню вам, почему вы верите, что у вас есть сын? — спросил Рёсслер.

Её глаза вернулись к нему, что-то искали в его взгляде — она и сама не знала что.

— Странно, — произнесла она и мимоходом отметила, как безжизненно звучит собственный голос. — Вы только что сказали мне, что моего ребёнка, по вашему мнению, не существует. Так же, как мне за последние два дня говорили многие другие до вас. Даже мой муж. Даже лучшая подруга.

Она сделала короткую паузу.

— Это примерно так же нелепо, как если бы я сейчас всерьёз стала убеждать вас, что вы давно мертвы — просто ещё не заметили. Можете вы себе такое представить? Нет, не можете, чёрт возьми!

Голос её окреп, набрал силу.

— Послушайте, я пыталась втолковать им, что нельзя выдумать целую жизнь ребёнка — вот так, как выдумывают болезнь. Что невозможно помнить каждую минуту из семи совместных лет, если этих семи лет не было. Вы это понимаете, господин Рёсслер?

Она прислушалась к себе. Сосредоточиться на том, что хотелось сказать, было невыносимо трудно.

— Наверное, сейчас мне полагалось бы заплакать, да?

Снова короткая пауза — но не потому, что она ждала ответа. Она пыталась нащупать нить собственной мысли.

Рёсслер смотрел на неё не отрываясь.

— Так или иначе, до сих пор никто не предлагал мне объяснить, почему я якобы выдумала своего сына. Да, расскажите. Расскажите, что вы думаете. Мне очень интересно.

Рёсслер по-прежнему не двигался, и его взгляд постепенно становился ей неприятен. Она чувствовала себя обнажённой, беззащитной — и в то же мгновение спрашивала себя: а чем ещё меня можно ранить?

Она уже собралась встать, чтобы уйти от этого взгляда, когда он заговорил:

 

— Вы почти наверняка, точно так же как Изабелла, попали в руки группы людей, которые… проводили над вами опыты. Опасные опыты. Они манипулировали вашим мозгом.

Жаркая волна мгновенно залила лицо Сибиллы.

Опыты?

Перед глазами вспыхнул подвал, в котором она лежала. Мониторы. Провода. Мнимый доктор Мюльхаус. Синяк…

Резким движением она подняла руку и уставилась на отчётливо проступавшее синее пятно на тыльной стороне ладони. Подняла глаза — Рёсслер кивнул.

— Это от инфузионной иглы. Вам вводили химические вещества, которые обеспечивали ход экспериментов.

— Эксперименты? С мозгом?!

Сибилла почувствовала, что руки дрожат, и крепко сжала ладони.

— Что вы имеете в виду? Откуда вам это известно? Что именно они со мной сделали, и как это возможно, что…

— Подождите. — Рёсслер поднял руку. — Прошу вас, по порядку.

Сибилла не могла усидеть на месте ни секунды. Она вскочила, несколько раз прошлась по комнате взад и вперёд, а затем села на прежнее место.

— Откуда вы всё это знаете?

— Изабелле удалось бежать, потому что ей помогли. Медсестра, которая поначалу участвовала в этом — ей пообещали большие деньги. Но когда она увидела, что эти люди делают с Изабеллой, она помогла ей бежать. Через день она появилась у меня дома и рассказала всё, что знала сама.

Пульс Сибиллы участился.

— Где эта женщина? Мне нужно с ней увидеться.

— Не знаю. — Рёсслер медленно покачал головой. — Больше я её не видел.

Ну разумеется. Вера в то, что кто-нибудь сможет ей по-настоящему помочь, таяла с каждой минутой.

Манипуляции с мозгом…

— По словам этой медсестры, — продолжил Рёсслер, — они использовали новое химическое вещество. Его вводили Изабелле внутривенно, и оно приводило мозг в состояние, в котором тот поглощает всё без фильтра — всё, что ему подают. После этого ей буквально имплантировали целую жизнь ребёнка. Кажется, метод называется «аудиовизуальное что-то там». Изабеллу привязали к каталке…

Он осёкся. По его телу прошла дрожь.

На короткий миг Сибилла забыла о собственной беде. Наклонилась вперёд и положила руку ему на плечо.

— Всё хорошо, спасибо. — Он глубоко вздохнул и продолжил, не глядя на неё. — Итак, они привязали Изабеллу к каталке и на протяжении нескольких недель, день и ночь, непрерывно показывали ей одни и те же изображения. Тысячи изображений — они вбивали в её мозг жизнь ребёнка, день за днём, от рождения до пяти лет. Одновременно проигрывали подходящий детский голос. Всё это время Изабелла якобы не спала — потому что в этом состоянии мозг не нуждается во сне.

Сибилла вспомнила подвал больницы и возразила:

— Со мной они не могли действовать так же. Я без труда встала на ноги, когда пришла в себя. После двух месяцев неподвижности это было бы невозможно.

Рёсслер кивнул.

— Изабелле разрешали вставать каждые несколько часов — сходить в туалет, немного походить. Химия при этом всё время текла по венам. Она не могла сопротивляться и выполняла всё, что от неё требовали. Та медсестра говорила, что состояние это грубо можно сравнить с лунатизмом.

— Но почему медсестра ждала до самого конца, если она… Почему не помогла ей раньше?

— Помогла — по её словам. Она отвечала за ночное наблюдение и через три недели вечером вытащила иглу из вены Изабеллы, отключила аппараты, которые без конца обрушивали на неё потоки информации. Спустя несколько часов Изабелла пришла в себя настолько, что смогла идти самостоятельно. Медсестра помогла ей выбраться из подвала — того самого, который вы, похоже, тоже успели узнать. Начальству она наплела какую-то историю о побеге. Когда она пришла ко мне домой, была очень нервной. Обещала выйти на связь на следующий день. Но так и не вышла. Боюсь, у неё начались неприятности.

— А ваша сестра? В тот момент она уже верила, что у неё есть сын?

— Да. И переубедить её было так же невозможно, как вас. Даже после того, как медсестра всё рассказала, Изабелла отказывалась хотя бы задуматься об этом. И аргументировала в точности как вы: невозможно во всех подробностях помнить собственного ребёнка, которого на самом деле никогда не существовало.

Внезапно он протянул руки и взял её ладони в свои. Она не отстранилась.

— Но я совершенно точно знаю, что у меня нет и не было племянника, Сибилла. Понимаете? Наверное, смириться с этим чудовищно тяжело, но именно поэтому я знаю: у вас нет сына.

Она видела — он ждал новой вспышки с её стороны.

— А как объяснить, что мой собственный муж якобы меня не знает? И лучшая подруга тоже?

Фраза ещё не прозвучала до конца, а по его лицу она уже поняла: ответа у него нет. И странным образом ощутила нечто похожее на торжество. И нажала сильнее:

— Вживить кому-то несуществующего ребёнка — это уже звучит безумно. Но вся моя жизнь с Йоханнесом, с Эльке, со свекровью, со всеми этими людьми… Как такое вообще возможно?

— Честно говоря, не знаю, — признался Рёсслер.

Ей было хорошо видно, какой дискомфорт он при этом испытывает.

— С Изабеллой они, очевидно, не зашли так далеко, потому что вмешалась медсестра. Но если теперь она снова у них в руках…

— Мне нужно обдумать то, что вы рассказали, — сказала Сибилла.

И, повинуясь внезапному порыву, добавила:

— И я хочу позвонить Рози.

Он нахмурился.

— Вы расскажете ей о нашем разговоре?

— А есть причины этого не делать?

Рёсслер поднялся. Подошёл к окну и опёрся на деревянный подоконник.

— Да, есть причины, и веские, — сказал он.

Сибилла с трудом разбирала его слова — он стоял к ней спиной.

— Если вы расскажете ей о нашем разговоре, а она связана с этими преступниками — в чём я убеждён, — то они будут точно знать, как много мне известно, и смогут подготовиться. И вы уничтожите свои собственные шансы выяснить, что с вами сделали, а главное — кто это сделал.

Сибилла тоже встала, подошла к нему и остановилась рядом у окна. Сквозь грубую ткань гардины виднелась улица: комната выходила на фасадную сторону.

— Вы мне верите? — спросил он, по-прежнему глядя в окно.

Сибилла проигнорировала вопрос.

— Кто бы за этим ни стоял — какой ему от этого прок?

Рёсслер со вздохом повернулся к ней.

— Я думаю, суть этих экспериментов — в манипулировании людьми через имплантацию ложных воспоминаний. Если применить это в политике… Вы ведь сами сейчас на собственном опыте чувствуете, как хорошо это работает. Люди действуют на основании пережитого опыта. Теперь представьте: что если можно было бы загружать в сознание политиков или высокопоставленных военных произвольные воспоминания, которые те принимали бы за свои собственные?

Сибилла задумалась, но в эту минуту была не в состоянии уследить за его мыслью. Снова и снова на первый план пробивался образ семилетнего мальчика — такой отчётливый, с таким безоглядно счастливым смехом.

Рёсслер некоторое время молча смотрел на неё, потом поднял руку и взглянул на часы.

— Время обеда. Предлагаю вот что: я схожу за едой, а вы пока просто прилягте на кровать и спокойно обо всём подумайте. И если решите, что должны позвонить этой Рози, — я не смогу вас остановить. Прошу лишь об одном: ещё раз хорошо взвесьте, чем этот звонок может обернуться для вас — если я прав.

Сибилла кивнула. Есть не хотелось, но она была ему благодарна за то, что он оставляет её одну. Она проводила его взглядом — он развернулся и вышел из комнаты.

---

Сердце колотилось. Она уставилась на дверь и смотрела на неё до тех пор, пока не решила, что он уже в лифте. Тогда в несколько быстрых шагов оказалась у двери, повернула ручку и потянула на себя.

Дверь открылась без сопротивления.

Она подошла к кровати, села и задумалась, не снять ли обувь. На ногах всё ещё были бирюзовые мокасины, которые Рози дала ей накануне. Она огляделась в поисках телефона. Он стоял на тумбочке у соседней кровати, так что пришлось снова вставать.

Записка с номером Рози пропала. Женщина из справочной службы спросила, хочет ли она сразу соединиться с абонентом, после того как Сибилла назвала имя и населённый пункт. Название улицы она не помнила, но, к счастью, в Бургвайтинге нашлась только одна Розмари Венглер.

Когда номер был набран и в трубке зазвучали монотонные гудки, Сибилла дала прозвенеть лишь дважды — и быстро повесила трубку.

Что я делаю? Что я вообще скажу Рози?

«Послушай, дорогая Рози, а не может ли быть так, что ты заодно с теми преступниками, которые ставили опыты на моей голове? Которые виноваты в том, что я медленно, но верно схожу с ума, потому что этот мальчик…»

Она не смогла додумать фразу до конца.

 

Вернулась к кровати и легла на спину.

Прямо над ней потолок пересекали две тонкие зигзагообразные трещины, вдоль которых белая краска местами облупилась. Но трещины исчезли почти мгновенно — побледнели и растворились, вытесненные картиной родильного зала, в котором она лежала.

Ей кладут на живот окровавленного младенца, ещё связанного с ней пуповиной. Сибилла вдыхает этот неповторимый запах — запах маленького человека, только что увидевшего свет.

Она видит свою палату в гинекологическом отделении, видит доктора Блезиуса — высокого, худощавого мужчину, который стоит у её кровати и говорит, что у Лукаса немного понижен сахар в крови. Ничего тревожного, но он хочет перестраховаться и понаблюдать за малышом два дня — в отделении для новорождённых при поликлинике, потому что в её палате нет нужного оборудования.

Два долгих дня он лежит, опутанный проводами, в стеклянной кроватке, получая питание через трубочку в крохотном носу.

Она чувствует себя такой одинокой, такой…

Почему? Почему — покинутой? Где был Ханнес?

Она напряжённо вспоминала, пыталась вызвать в памяти хоть одну сцену, где он навещает её, утешает.

Он вообще присутствовал при родах?

Резко села на кровати.

Врач. Акушерка. Две медсестры…

Нет, его совершенно точно не было. Но почему?

Когда мы обсуждали, что он не хочет присутствовать при рождении сына? Когда я вообще сказала Ханнесу, что беременна? И как он на это отреагировал?

Белый шум.

 

Сибилла почувствовала, как на лбу выступила неприятная, покалывающая плёнка пота. А где-то в самой глубине поднималось предчувствие страха — страха такого масштаба, что он выходил за пределы воображения.

Внезапно она ощутила себя беззащитной. Ей стало холодно.

Торопливыми движениями она сбросила мокасины, вытащила из-под себя одеяло, легла на бок, подтянула колени почти к груди и укрылась до самых ушей, следя, чтобы между шеей и краем одеяла не осталось ни малейшей щели. Изнутри руки собрали ткань под подбородком в плотный комок.

Ещё ребёнком она вот так сворачивалась в постели, когда боялась темноты. Кровать становилась гнездом. Одеяло — коконом, непроницаемым для всего дурного.

Чтобы сделать защиту совершенной, она рывком подбросила ноги вверх — нижний край одеяла подвернулся под ступни, и она опустила их на подогнутую ткань, прижав её своим весом. Теперь и снизу всё было наглухо запечатано.

Она лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию, которое после суетливых движений постепенно выравнивалось.

---

Ей вспомнился вчерашний вопрос Рози — перед тем как они поехали к Эльзе в дом престарелых: «Когда ты в последний раз была у свекрови вместе с сыном?»

Она так и не смогла вспомнить ни одной сцены с Лукасом и Эльзе.

Белый шум.

А Эльке? Ведь наверняка было множество случаев, когда я брала Лукаса с собой к лучшей подруге?

Сибилла обшарила память. Не нашла ни одного.

Есть ли вообще — помимо моих воспоминаний о Лукасе — хоть одно доказательство его существования? Хоть одна ситуация в памяти, один особый день, когда Лукас был с кем-нибудь — с родственниками, со знакомыми…

И снова — белый шум.

 

Без предупреждения её затрясло рыданиями. То, что рассказал ей Кристиан Рёсслер, то, что пугало её больше всего, что она когда-либо испытывала в жизни, — похоже, оказалось правдой.

Ей имплантировали искусственные воспоминания о сыне, которого у неё никогда не было.

Никогда.

Она, Сибилла Аурих, всё это время лишь воображала своего ребёнка.

---

 

Отправить