Глава 22
Сердце каменного изваяния
– Как верная жена-индуистка, я не хочу жаловаться на своего мужа. Но я страстно желаю увидеть, как он откажется от своих материалистических взглядов. Ему доставляет удовольствие высмеивать изображения святых в моей комнате для медитации. Дорогой брат, я глубоко верю, что ты можешь ему помочь. Ты сделаешь это?
Моя старшая сестра Рома умоляюще посмотрела на меня. Я ненадолго заглянул к ней в гости в ее калькуттский дом на Гириш Видьяратна Лейн. Ее просьба тронула меня, поскольку Рома оказала глубокое духовное влияние на меня в детские годы и с любовью пыталась заполнить пустоту, образовавшуюся в нашей семье после смерти Матери.
– Любимая сестра, конечно, я сделаю все, что в моих силах, – я улыбнулся, стремясь рассеять ее явную мрачность, хотя обычно Рома сохраняла спокойное и жизнерадостное выражение лица.
Мы с Ромой посидели некоторое время в безмолвной молитве о том, чтобы Бог направил нас. Годом ранее сестра попросила меня посвятить ее в Крийя-йогу, в которой добилась заметных успехов.
На меня снизошло озарение.
– Завтра, – сказал я, – я поеду в Дакшинешварский храм. Пожалуйста, поедем со мной, и убеди мужа присоединиться к нам. Я чувствую, что в атмосфере этого святого места Божественная Мать коснется его сердца. Но не раскрывай мужу заранее нашу цель, пытаясь уговорить его поехать с нами.
Сестра с надеждой согласилась. Очень рано на следующее утро я подъехал к ее дому и с радостью обнаружил, что Рома и ее муж готовы к поездке. Пока наш наемный экипаж грохотал по Верхней Кольцевой дороге в сторону Дакшинешвара, мой зять, Сатиш Чандра Бозе, развлекался тем, что высмеивал духовных гуру прошлого, настоящего и будущего. Я заметил, что Рома тихо плачет.
Рис. 20. Церковь Всех Религий Братства самореализации, Сан-Диего, Калифорния
– Сестра, не унывай! – прошептал я. – Не доставляй своему мужу удовольствия думать, что мы воспринимаем его насмешки всерьез.
– Мукунда, как ты можешь восхищаться никчемными обманщиками? – обратился ко мне Сатиш. – Сама внешность садху отталкивает. Они либо худые, как скелеты, либо дьявольски толстые, как слоны!
Я громко расхохотался. Моя добродушная реакция раздражала Сатиша, и он погрузился в угрюмое молчание. Когда наш экипаж въехал на территорию Дакшинешвара, Сатиш саркастически ухмыльнулся.
– Похоже, вы задумали эту поездку, чтобы перевоспитать меня?
Когда я отвернулся, не ответив, он схватил меня за руку.
– Юный мистер Монах, – сказал он, – не забудьте должным образом договориться с руководством храма о том, чтобы нас обеспечили обедом.
– Сейчас я собираюсь помедитировать. Не беспокойся о своем обеде, – резко ответил я. – Божественная Мать позаботится об этом.
– Я совершенно не доверяю Божественной Матери ни в чем. А вот на тебя возлагаю всю ответственность за мою еду, – угрожающе произнес Сатиш.
Я в одиночестве прошел в колоннаду, ведущую к большому храму Кали, или Матери-природы. Выбрав тенистое место возле одной из колонн, я принял позу лотоса. На часах было примерно семь утра, но солнце скоро обещало стать невыносимым.
Рис. 21. Я с двумя моими сестрами, Ромой (слева) и Налини
Весь мир отступил, когда я погрузился в благоговейный транс, мысленно сосредоточившись на Богине Кали, чей образ в Дакшинешваре был особым объектом поклонения великого мастера Шри Рамакришны Парамахансы. В ответ на его отчаянные мольбы каменное изваяние в этом храме часто оживало и беседовало с ним.
Рис. 22. Моя сестра Ума в юности
– Молчаливая мать с каменным сердцем, – молился я, – Ты наполнилась жизнью по просьбе Твоего любимого преданного Рамакришны. Почему бы Тебе также не прислушаться к стенаниям другого тоскующего Твоего сына – меня?
Иногда отсрочка исполнения молитв – это испытание со стороны Бога. Но в итоге Он является настойчиво просящему верующему в образе того, кто ему дорог.
Мое возвышенное рвение безгранично возросло, и на меня снизошел божественный покой. И все же, когда прошло пять часов, а Богиня, которую я мысленно представлял, так и не отреагировала, я почувствовал легкое уныние. Иногда отсрочка исполнения молитв – это испытание со стороны Бога. Но в итоге Он является настойчиво просящему верующему в образе того, кто ему дорог. Набожный христианин видит Иисуса, индуист – Кришну, или Богиню Кали, или всеобъемлющий Свет, если его поклонение принимает безличную форму.
Я неохотно открыл глаза и увидел, что священнослужитель в соответствии с обычаем в полдень запирает двери храма. Я поднялся со своего укромного места возле колонны и вышел во внутренний двор. Его каменный пол раскалился под полуденным солнцем, и я больно обжег босые ноги.
– Божественная Мать! – безмолвно увещевал я. – Ты не пришла ко мне в видении, и теперь Ты скрыта в храме за закрытыми дверями. Сегодня я хотел вознести Тебе особую молитву за своего зятя.
Мое внутреннее прошение было немедленно удовлетворено. Сначала восхитительная холодная волна прокатилась по моей спине и под ногами, прогоняя весь дискомфорт. Затем, к моему изумлению, храм стал заметно увеличиваться. Его большая дверь медленно отворилась, открывая взору каменную фигуру Богини Кали. Постепенно она ожила и с улыбкой кивнула мне в знак приветствия, наполняя меня неописуемой радостью. Весь воздух из моих легких словно вытянули мистическим шприцем, тело стало совершенно неподвижным, хотя и не вялым.
Последовало экстатическое расширение сознания. Я мог ясно видеть на несколько миль над рекой Ганг, расположенной слева от меня, и обозревать всю территорию за храмом Дакшинешвара. Стены всех зданий прозрачно мерцали, сквозь них я наблюдал за людьми, прогуливающимися вдалеке туда-сюда.
Хотя я не дышал, а мое тело находилось в странном застывшем состоянии, все же я мог свободно двигать руками и ногами. Несколько минут я экспериментировал, поднимая и опуская веки. И с закрытыми, и с открытыми глазами я отчетливо видел всю панораму Дакшинешвара.
Духовное зрение, подобное рентгеновскому лучу, проникает во всю материю, божественное око – это центр везде, периферия нигде. Я заново осознал, стоя там, в солнечном дворике, что когда человек перестает быть блудным сыном Божьим, погруженным в физический мир грез, беспочвенный, как мыльный пузырь, он вновь наследует свои вечные царства. Если «уход от реальности» – это потребность человека, стесненного своей узкой личностью, может ли какой-либо уход сравниться с величием вездесущности?
В моем священном видении в Дакшинешваре единственными необычайно увеличенными объектами были храм и статуя Богини. Все остальное сохранило привычные размеры, хотя каждый предмет был окружен ореолом мягкого света – белого, голубого и пастельных оттенков радуги. Мое тело, казалось, состояло из эфирной субстанции, готовой к левитации. Полностью осознавая свое материальное окружение, я огляделся по сторонам и сделал несколько шагов, не нарушая непрерывности блаженного видения.
За стенами храма я внезапно увидел своего зятя, который сидел под колючими ветвями священного дерева бел. Я мог без особых усилий угадать ход его мыслей. Несколько воспрянувший духом под святым влиянием Дакшинешвара, он все же таил в уме недобрые мысли обо мне. Я повернулся прямо к милостивой Богине.
– Божественная Мать, – взмолился я, – неужели Ты духовно не изменишь мужа моей сестры?
Прекрасное создание, до сих пор молчавшее, наконец заговорило:
– Твое желание исполнено!
Я радостно посмотрел на Сатиша. Как будто инстинктивно почувствовав, что действует какая-то духовная сила, он обиженно поднялся с земли. Я видел, как Сатиш обогнул храм и приблизился ко мне, потрясая кулаком.
Всеобъемлющее видение исчезло. Я больше не мог видеть великолепную Богиню, возвышающийся надо мной храм уменьшился до своих обычных размеров и утратил прозрачность. Снова мое тело изнемогало под яростными лучами солнца. Я отпрыгнул в тень колонны, где Сатиш сердито настиг меня. Я посмотрел на часы. Был час дня. Божественное видение длилось час.
– Ах ты, маленький дурачок! – выпалил мой зять. – Ты просидел тут, скрестив ноги и скосив глаза, целых шесть часов! Я ходил туда-сюда и наблюдал за тобой. Где моя еда? Теперь храм закрыт, а ты так и не договорился с руководством, и мы остались без обеда!
Восторг, который я испытал в присутствии Богини, все еще трепетал в моем сердце. Я набрался смелости воскликнуть:
– Божественная Мать накормит нас!
Сатиш был вне себя от ярости.
– Раз и навсегда, – крикнул он, – я хотел бы увидеть, как твоя Божественная Мать предоставит нам еду прямо здесь и сейчас без всяких предварительных договоренностей!
Едва он произнес эти слова, как священнослужитель храма пересек двор и подошел к нам.
– Сын мой, – обратился он ко мне, – я наблюдал, как твое лицо безмятежно сияет во время многочасовой медитации. Сегодня утром я увидел прибытие вашей группы и почувствовал желание отложить побольше еды для вашего обеда. По правилам храма запрещено кормить тех, кто не обратился с просьбой заранее, но для вас я сделал исключение.
Я поблагодарил его и посмотрел прямо в глаза Сатишу. Тот покраснел от волнения и опустил взгляд в молчаливом раскаянии. Когда нам подали обильный обед, в том числе манго не по сезону, я заметил, что мой зять ест без особого аппетита. Он был растерян и погрузился глубоко в океан мыслей. На обратном пути в Калькутту Сатиш с жалобным выражением лица время от времени умоляюще поглядывал на меня. Но с того момента, как появился священнослужитель, чтобы пригласить нас на обед, и тем самым словно дал прямой ответ на требование Сатиша, мой зять не произнес ни слова.
На следующий день я заглянул в гости к сестре. Она ласково поприветствовала меня.
– Дорогой брат! – воскликнула она. – Какое чудо! Вчера вечером мой муж открыто плакал передо мной. «Возлюбленная деви, – сказал он, – не выразить словами, как я счастлив, что задуманный твоим братом план перевоспитания изменил меня. Я собираюсь исправить все зло, которое причинил тебе. С сегодняшнего вечера мы будем использовать нашу большую спальню только как место для молитв, а спать будем в твоей маленькой комнате для медитации. Я искренне сожалею, что насмехался над твоим братом. За свое былое постыдное поведение я накажу себя тем, что не буду разговаривать с Мукундой до тех пор, пока не продвинусь по духовному пути. Отныне я буду всем сердцем искать Божественную Мать и когда-нибудь обязательно найду Ее!»
Много лет спустя я навестил своего зятя в Дели. Я несказанно обрадовался, узнав, что он далеко продвинулся в самореализации и был благословлен видением Божественной Матери. Во время пребывания у него я заметил, что Сатиш тайно проводит большую часть каждой ночи в божественной медитации, хотя он страдал от серьезного недуга и днем работал в своей конторе.
Мне вдруг подумалось, что жизнь моего зятя вскоре подойдет к концу. Рома, должно быть, прочитала мои мысли.
– Дорогой брат, – сказала она, – я здорова, а мой муж болен. Тем не менее я хочу, чтобы ты знал, что, как преданная жена-индуистка, я умру первой. Мне уже недолго осталось.
Потрясенный ее зловещими словами, я все же осознал их горькую правду. Я был в Америке, когда умерла моя сестра. Это случилось примерно через год после ее предсказания. Мой младший брат Бишну позже рассказал мне подробности.
– Рома и Сатиш были в Калькутте в момент ее смерти, – поведал мне Бишну. – В то утро она облачилась в свой свадебный наряд. «Почему ты так нарядилась?» – спросил Сатиш. «Это мой последний день служения тебе на земле», – ответила Рома. Вскоре у нее случился сердечный приступ. Когда ее сын хотел броситься за доктором, она сказала: «Сынок, не оставляй меня. Это бесполезно. Я покину мир до того, как приедет врач». Десять минут спустя, благоговейно касаясь стоп своего мужа, Рома сознательно, счастливо и без страданий покинула свое тело.
– Сатиш стал очень замкнутым после смерти жены, – продолжил Бишну. – Однажды мы с ним смотрели на большую фотографию, где Рома улыбалась. «Почему ты улыбаешься? – внезапно воскликнул Сатиш, как будто жена могла ему ответить. – Ты думаешь, что поступила умно, покинув мир первой. Я докажу, что ты не можешь долго оставаться вдали от меня, скоро я присоединюсь к тебе!»
Хотя в это время Сатиш полностью оправился от болезни и мог похвастаться прекрасным здоровьем, он умер без видимой причины, вскоре после своего странного высказывания перед фотографией.
Так пророчески скончались моя горячо любимая старшая сестра Рома и ее муж Сатиш – тот, кто превратился в Дакшинешваре из обычного мирского человека в молчаливого святого.
