На нём был льняной костюм — либо сшитый на заказ, либо купленный в детском отделе. Не требовалось иметь диплом психолога, чтобы догадаться: изрядную часть своего состояния Фирлакен, по всей видимости, сколотил благодаря комплексу неполноценности — который, помимо прочего, компенсировал внушительным размером банковского счёта.

Дело в том, что отец Налы большинству людей доставал лишь до плеча.

Голос его, напротив, был настолько низок и рокочущ, что с закрытыми глазами можно было поклясться, будто беседуешь с двухметровым громилой, у которого особые счёты с человечеством.

— За мной!

Вот и всё, что он соизволил мне сообщить, — сразу после того, как мы вышли из машины и он стиснул дочь в объятиях с той нежной медвежьей основательностью, с какой обнимают самое дорогое на свете.

— Ну па-а-ап! — протянула Нала нарочито возмущённым, но скорее весёлым тоном, давая понять, что давно привыкла к подобному способу встречать её кавалеров.

Впрочем, я при всём желании не мог вообразить, что она хотя бы отдалённо догадывается, в какую катастрофу я вляпываюсь — причём всё глубже с каждым метром, отделявшим меня от порога, за которым уже скрылся Фирлакен.

Дом — это, конечно, было не то слово.

Люди, чей кредитный лимит способен покрыть бюджетный дефицит среднего южноамериканского государства, в домах не живут. Строго говоря, они вообще никогда не живут в чём-то — они живут на. Как здесь, на территории замка Альт-Фройденталь, рядом с которым Даунтон-Эбби смотрелось бы собачьей будкой.

Замку было не одна сотня лет, и он наверняка значился в реестре памятников архитектуры, однако выглядел так, будто его распечатали только вчера: стены словно только что отпескоструили, громадные многостворчатые окна сияли нестерпимым полуденным блеском, а высоко над нашими головами, на башенных кровлях, черепица-бобровка поблёскивала, точно покрытая свежим лаком.

— Ты же не будешь делать ему «катщенг», правда? — крикнула Нала нам вслед за мгновение до того, как мы миновали окованные бронзой ворота и оказались в вестибюле, в котором при желании можно было припарковать частный самолёт — и ещё осталось бы место для вертолёта.

Катщенг?

Не то чтобы это загадочное словечко сделало меня ещё более растерянным, чем я и без того был.

Что, чёрт возьми, я скажу Фирлакену? Как объясню своё присутствие здесь — на его собственной вечеринке?

Он изучил не только мою медицинскую карту, но и мою личную жизнь, и, разумеется, прекрасно знал, что я помолвлен и вот-вот женюсь. Причём отнюдь не на его дочери, которая только что на его глазах выбралась из моего «Порше».

— Живо, живо, живо!

Стараясь не отстать от этого жилистого сгустка энергии, я взлетел по обязательной — разумеется, из белого мрамора — двухмаршевой лестнице и оказался в музее. Во всяком случае, многометровые полотна на стенах недвусмысленно наводили именно на эту мысль.

Мрачно взирающие с холстов персоны я счёл давно почившими представителями рода Фирлакенов, хотя нисколько не удивился бы, обнаружив среди них и самого хозяина дома — пронзающего меня испепеляющим взглядом прямо со стены.

— Сюда! — продолжал лаять он в трёх шагах впереди, достаточно громко, чтобы слегка выпуклые стёкла, выходящие в палисадник, угрожающе задрожали.

В воздухе стоял густой запах сирени. Во всём остальном Бранденбурге её, должно быть, уже невозможно было достать — столько роскошных душистых кистей красовалось здесь в вазах, иные из которых достигали человеческого роста.

Я проследовал за Фирлакеном в зал размером со спортивный манеж — с панельными стенами, выкрашенными в мятный цвет. Назначение помещения не открылось мне с первого взгляда. Быть может, здесь давали балы или принимали знатных гостей. Натёртый до зеркального блеска паркет-ёлочка идеально подошёл бы для танцев — стоило лишь отодвинуть немногочисленную, но основательную мебель.

При всей своей внушительности бордовые кресла с мягкой набивкой выглядели чуть потерянно перед разверстым жерлом открытого камина — как два приличных господина, случайно забредших не в ту компанию.

Хозяин замка жестом предложил мне сесть, а затем потребовал перевести телефон в авиарежим. Очевидно, он не желал, чтобы нашу беседу что-либо нарушило, — и немедленно открыл её вопросом:

— Как вы всё это объясните?

Он сидел на самом краешке кресла, словно готовый к прыжку: то ли чтобы выглядеть воинственно, то ли потому, что в противном случае его ноги попросту болтались бы в воздухе.

— Какого чёрта вы здесь делаете?

Хороший вопрос. С чего бы начать?

— Я отдаю себе отчёт в том, насколько моё появление должно вас удивлять, — начал я, вступая в этот разговор и одновременно гадая, что именно понуждает меня изъясняться столь высокопарно — устрашающий взгляд Фирлакена или антикварная обстановка вокруг.

— Удивлять? — Он хмыкнул с нехорошим прищуром. — Если бы вы во время презентации своей фирмы испустили газы, ткнули в меня пальцем и заявили: «Кто первый обнаружил — тот и произвёл», — вот тогда я бы, пожалуй, удивился. А сейчас я в ужасе.

— Да, э-э… Спасибо за уточнение. — Я откашлялся. — Видите ли, чтобы всё объяснить, мне придётся начать издалека, и прошу позволить мне подчеркнуть: я ничего этого не хотел, никакого хитроумного плана за этим не стоит. Это цепь злосчастных совпадений…

— Мне через минуту выходить и произносить речь, — оборвал он меня. — Все уже собрались, ждут в саду.

— Ладно…

— Поэтому сразу к делу: с каких пор вы знали?

— Что?

— Что глаз слезится, когда выдёргиваешь волос из задницы. — Он взмахнул рукой так, словно мечтал использовать мою голову вместо баскетбольного мяча.

Контраст между его, мягко говоря, своеобразными манерами и величавой обстановкой был поразителен. Впрочем, при его уровне доходов вряд ли находился смельчак, готовый ему на это указать. Я — уж точно нет.

— Ну ёлки-палки! Я, разумеется, о вашей опухоли. С каких пор вы знаете, что она у вас есть, Юлиус?

«Менее трёх часов — с тех пор, как я невольно принял личность Рафаэля» — вот каким был бы правдивый ответ. Однако куда насущнее оставался другой вопрос: откуда Фирлакен вообще об этом знает, если Нала якобы ничего ему не рассказывала?

— Ну да, ну да, вы глаза-то не таращьте. Вы что, всерьёз полагаете, что между мной и моей дочерью бывают секреты?

— Ну-у… — начал было я.

Если Нала не лгунья, то буквально несколько минут назад она поведала мне как раз один такой секрет.

— Вы думаете, я не знал, что она ещё несколько лет назад завела профиль на TWD? Именно так я и вышел на вас, олухов, и вашу фирму.

— Ну-у, я…

— Она, разумеется, рассказала мне, что познакомилась на этом портале с кое-кем. С родственной душой, как она выражается. У которой есть лишь один досадный изъян: ему, увы, не суждена долгая и счастливая жизнь, Юлиус. Или мне лучше называть вас PetitPrince35?

Боже мой. Он знал даже никнейм Рафаэля на TWD.

Я смотрел в нетронутое пластикой, густо изборождённое морщинами лицо Фирлакена, в его цепкие неусыпные глаза — и в голову мне закралась ужасная мысль. Если Нала меня не обманула и действительно скрыла от отца свой рецидив, значит, он, по всей вероятности, полагал, что дочь просто не деактивировала старый аккаунт и связалась с Рафаэлем уже будучи здоровой.

Господи, как мне объяснить Фирлакену всю эту кашу?

Он наверняка считает меня мошенником. И, судя по всему, не ошибается в своей оценке — ибо он произнёс:

— Я вижу только два варианта. Либо вы — одно из самых омерзительных существ, какие мне когда-либо попадались на глаза, и создали TWD с единственной целью: притворяясь больным, коварно заманивать на собственном сайте знакомств таких женщин, как моя дочь. Либо вы действительно больны и с помощью поддельной медицинской справки выманили у меня инвестиции в вашу фирму!

— Э-э… — промычал я, лихорадочно нащупывая третий вариант.

Ведь не мог же я выпалить: «Знаете, герр фон Фирлакен, хорошая новость — я не болен. Я в полном порядке, шутка удалась, зато вашей дочери, боюсь, срочно нужна новая химиотерапия».

Эта правда, разумеется, не сорвалась бы у меня с языка. Но и сколько-нибудь правдоподобная ложь, способная вытащить голову из петли, тоже отказывалась приходить на ум.

— Любопытно. На прошлой встрече вы засыпали меня рассказами о том, какая у вас замечательная фирма, а теперь говорите меньше, чем Долли.

— Долли?

— Мой анциструс. Сомик-присоска из аквариума в спальне. — Фирлакен вытянул губы трубочкой и принялся ритмично причмокивать, чем живо напомнил мне даму из документального фильма о неудачных пластических операциях.

— Итак, как вы мне всё это объясните? Выкладывайте!

В этот момент рядом с нами с лёгким скрипом распахнулась дверь, и в зал вошла Нала.

— Папа?

— Что, солнце? — Фирлакен вскочил на ноги, и лицо его озарялось всё ярче с каждым шагом, приближавшим к нам дочь.

— Мне кажется, или я только что снова слышала твой деловой голос?

— Нет, солнце, мы просто болтаем. Правда ведь?

В мафиозном кино Фирлакен непременно распахнул бы пиджак и продемонстрировал мне пистолет — на тот случай, если я вздумаю уклониться от участия в его спектакле. В реальности хватило одного мрачного взгляда исподлобья, чтобы я принялся охотно кивать.

Нала, судя по всему, нашим кукольным театром не прониклась.

— Ты не кричал только что «Выкладывайте!»? — спросила она с нескрываемым недоверием.

— Ну кричал, но в сугубо дружеском ключе. Верно ведь?

Хозяин замка по-отечески возложил мне руку на плечо. Я попытался улыбнуться — что давалось мне с трудом, поскольку пальцы Фирлакена мучительно впивались сквозь пиджак в мою многострадальную кожу.

Нала приблизилась настолько, что я уловил аромат её духов: благородная ваниль и кедровое дерево. Пожалуй, единственное приятное ощущение из всех, которые мне сейчас выпадали.

— Не знаю, о чём у вас тут речь, — сказала она, поочерёдно оглядев нас обоих, — но он мой гость. Прошу тебя, не обращайся с ним как с очередным деловым партнёром!

Фирлакен отмахнулся свободной левой рукой.

— У него весьма любопытная интернет-фирма. Ты разве не говорила, что он адвокат по уголовным делам?

— Я и сама удивилась, папа.

— Угу.

Фирлакен вцепился в моё плечо ещё крепче, так что из глаз у меня против воли брызнули слёзы. Он резко сжал хватку ещё раз — прежде чем наконец выпустить. От облегчения я готов был соскользнуть с кресла и свернуться на натёртом паркете в позе эмбриона. Однако отец Налы не дал мне ни мгновения передышки и вынудил немедленно встать — приказом, искусно замаскированным под просьбу:

— Не могли бы вы оставить нас с дочерью на минутку наедине?

Я ожидал, что Нала горячо возразит отцу, но был разочарован: она лишь вздохнула и сказала:

— Все приезжают с парой, а у меня, ты же знаешь, никого нет. Я не хотела весь уикенд торчать тут одна.

Ага. Стало быть, я — затычка.

— Почему не позвала Симона?

— Я знаю, как он тебе нравится, папа. Но если я потащу его на семейный праздник, это напомнит ему о прежних временах. Я не хочу, чтобы он снова начал надеяться. Между нами всё кончено. Без вариантов.

— А вот этому болвану за дверью надеяться можно?

Слова впились в моё самолюбие ровно так же, как пальцы Фирлакена минуту назад — в моё плечо. Я поморщился и принялся осторожно растирать по-прежнему пульсирующую мышцу.

— Ты же знаешь, что ему осталось недолго, — услышал я голос Налы. — Он умирает. Я ведь тебе рассказывала.

— Вот потому-то мне и непонятно, зачем ты до сих пор на этом портале знакомств, раз ты теперь здорова. И, кстати: на мой взгляд, этот парень — само цветущее здоровье!

— Я тоже так выглядела, когда у меня обнаружили рак. А недельная простуда до сих пор написана у меня на лице — сам видишь. Ты же знаешь: при этой болезни по внешности нельзя судить о том, что творится внутри.

Значит — да. Она и вправду рассказала отцу только обо мне, но не о собственном рецидиве.

Голос Фирлакена потеплел и сделался печальным:

— Да, да. Прости.

— Тебе не за что извиняться, папа. Я и сама в смятении. Те нежные письма, которые он мне писал, эти чудесно выстроенные фразы, его глубокая, философская натура — ничего этого я в нём при встрече не обнаружила. Но потом Юлиус покорил меня одной вещью.

— Какой ещё, чёрт возьми? — услышал я, как Фирлакен вслух озвучил мою собственную мысль.

И тут я понял, что именно скажет Нала. И это многократно усугубит мою и без того чудовищную ситуацию. Существовала ровно одна-единственная фраза, способная раз и навсегда уничтожить шансы на то, что Фирлакен продолжит вкладывать миллионы в нашу маленькую фирму.

Я прижался ухом к двери, сложил руки и беззвучно взмолился — только не это, только не эти слова.

Нала произнесла их с радостным смехом:

— Юлиус в ближайшие дни раздаст всё своё состояние!

А в следующий миг голос за моей спиной произнёс:

— Ты что, подслушиваешь у двери?

---

 

Отправить