14 февраля 1994.

 

Жёлтый цвет дома доктора Лихнера напоминал мне оттенок тех кубических ароматизаторов, что вешают в туалетах пивных. Я осмотрел фасад в поисках грязных окон, о которых говорила старуха, — но все стёкла оказались безупречно чистыми. Выложенная светлым природным камнем извилистая дорожка вела через ухоженный палисадник к широкой деревянной входной двери. Справа от неё поблёскивала гравированная латунная табличка:

Доктор медицины. Йоахим Лихнер Врач-психиатр / психотерапевт Часы приёма: Пн, вт, чт: 8.00–12.00 и 13.30–16.30 Ср, пт: 8.00–12.00

— У него практика прямо в доме, — сказал Менкхофф и толкнул дверь. Она была заперта.

Я посмотрел на наручные часы.

— Чуть после двенадцати. Обеденный перерыв.

Менкхофф пожал плечами и нажал на звонок. Прошло лишь несколько секунд — и дверь открылась.

Назвать эту женщину просто красивой или миловидной было бы явно недостаточно. Сквозь пелену меланхолии, словно окутывавшую её, проступала особая, почти болезненная красота. Лет двадцать пять, не больше, — решил я. Гладкие чёрные волосы спадали по обе стороны узкого лица и, минуя хрупкие плечи, доходили почти до талии. Светлая, почти фарфоровая кожа составляла с ними разительный контраст.

— Старший комиссар Менкхофф, добрый день, — произнёс мой напарник тоном, которого я прежде за ним не замечал — хотя, впрочем, знал его ещё не так долго. — Извините, пожалуйста, что беспокоим. Это… — подбородок Менкхоффа качнулся в мою сторону, — мой напарник, комиссар Зайферт. Мы бы хотели поговорить с доктором Йоахимом Лихнером. Он дома?

Её взгляд тревожно метался между Менкхоффом и мной. Мне почти захотелось заверить её, что мы не причиним ей вреда.

— Да, — ответила она и не добавила больше ничего; голос лишь подтвердил ту хрупкую робость, что угадывалась в её лице и тонкой фигуре.

— И… мы можем с ним поговорить? — спросил Менкхофф, когда молчание сделалось уже почти невыносимым.

После краткого колебания она снова произнесла лишь:

— Да, — и отступила в сторону.

Менкхофф бросил на меня взгляд, смысла которого я не смог разгадать, и переступил порог.

Холл был просторным. Слева лестница уходила наверх; вместо привычных перил её сопровождала закруглённая стена высотой по пояс — покрашенная в тёплые средиземноморские тона, она тянулась вдоль ступеней под углом к потолку. На уровне глаз глиняная табличка строго объявляла, что второй этаж — зона частная. Широкая стойка ресепшена у стены напротив входа и уходящий вглубь коридор с такими же глиняными указателями — «Зал ожидания», «Приём» — недвусмысленно давали понять: весь первый этаж отдан под практику.

— Пожалуйста, присядьте на минуту. Я сообщу доктору Лихнеру о вашем визите, — сказала она и указала на ряд стульев, обтянутых коричневой кожей, выстроившихся вдоль стены перед пустой стойкой.

Менкхофф провожал её взглядом до тех пор, пока она не исчезла за поворотом лестничного марша.

— Потрясающая женщина, — тихо заметил я.

Менкхофф нахмурился.

— Забудьте. Не ваш уровень, коллега. Она старше вас, и к тому же — встречается с доктором.

Я опустился на один из кожаных стульев.

— Думаю, она примерно моего возраста. И я вовсе не собираюсь на ней жениться — я лишь отметил, что она красивая женщина. И откуда вы взяли, что она с доктором Лихнером? Может, это домработница или ассистентка, которая просто разделяет с ним обеденный перерыв.

— Марлис Бертельс, — он опустился рядом и теперь почти шептал. — Она рассказывала, что доктор Лихнер живёт с женщиной, на которой не женат и которая не моет окна.

Менкхофф откинулся на спинку стула, тяжело скрестив руки на груди, и бросил мрачный взгляд в сторону лестницы.

— Эта женщина не моет окна, коллега Зайферт. Я в этом абсолютно уверен.

Я попытался уловить на его лице хоть тень иронии, но в этот момент тишину разорвал гулкий звук шагов, спускающихся по ступеням.

Доктор Лихнер оказался высоким, поджарым, ростом около метра восьмидесяти. Темно-синие джинсы, безупречно белая рубашка-поло; весь его облик дышал подчеркнутой, агрессивной спортивностью.

«Наверняка изнуряет себя утренними пробежками», — подумал я.

На вид психиатру было не больше тридцати пяти. Светлые волосы над слегка загорелым, ухоженным лицом были острижены экстремально коротко, почти под машинку. Его умные, холодные глаза изучали нас без тени смущения — ровно и методично, так препарируют биологический образец под окуляром микроскопа.

— Добрый день. Полагаю, ваш визит в мой обеденный перерыв снова связан с убийством маленькой девочки?

Мы оба встали.

— Добрый день, доктор Лихнер, — произнес напарник. — Я комиссар уголовной полиции Менкхофф, это комиссар Зайферт. Да, все верно. Мы здесь по делу об убийстве Юлианы Кёрприх.

— Чем я могу вам помочь? Или, если точнее: что я могу сказать такого, чего еще не говорил вашим коллегам?

Взгляд Лихнера был пронзительным, испытывающим, и отчего-то вызывал у меня глухое беспокойство. Судя по всему, Менкхоффу было не легче. Он переступил с ноги на ногу и, наконец, ответил:

— Мы только что беседовали с одной из ваших соседок, госпожой Марлис Бертельс. Вы с ней знакомы?

За спиной Лихнера, у подножия лестницы, бесшумно возникла та самая женщина, что открыла нам дверь. Она замерла, настороженно глядя в нашу сторону.

— Госпожа Бертельс… да, понимаю, о ком вы. Она живет там, чуть дальше, у детской площадки. Я всегда вижу ее у окна, когда прохожу мимо. Думаю, она глубоко одинокий человек.

— И когда же вы проходите мимо? — Менкхофф посмотрел поверх плеча врача на женщину. Возможно, на долю секунды дольше, чем позволяли рамки приличия. — По какой причине вам вообще проходить мимо дома госпожи Бертельс, доктор? Эта улица — тупик, а ее дом находится в самом конце. Насколько мне известно, кроме детской площадки там нет ровным счетом ничего, ради чего стоило бы туда идти.

Взгляд комиссара снова скользнул мимо лица Лихнера и задержался на бледных чертах его спутницы.

— У вас… у вас двоих есть ребенок, с которым вы гуляете на этой площадке?

Психиатр снисходительно улыбнулся и обернулся.

— Николь, подойди, пожалуйста. Хочу официально представить тебя господам полицейским — ты ведь, наверно, еще не успела этого сделать.

Когда она приблизилась, он по-хозяйски обнял ее за талию.

— Николь Клемент, моя гражданская жена. Мы живем здесь вместе уже два года. Детей у нас нет. Это отвечает на ваш вопрос, господин комиссар?

— Лишь отчасти, — Менкхофф сухо прочистил горло. — Мой первый вопрос звучал иначе: по какой причине вы проходите мимо дома госпожи Бертельс?

Лихнер снова обнажил в улыбке безупречные зубы.

— Ах да, разумеется. Вы абсолютно правы. Вопрос о ребенке был, по всей видимости, логичным следствием единственного объяснения, которое смогло прийти вам в голову.

Он повернулся к Николь:

— Вот видишь, дорогая, телевизионные сыщики имеют мало общего с реальностью. Комиссар из вечернего шоу наверняка сразу бы приметил, что рядом с домом старой госпожи Бертельс вьется узкая тропинка. Она ведет на параллельную улицу, где, помимо прочего, находится отличная пекарня.

Этот словесный танец откровенно раздражал моего напарника, и напряжение в комнате сгущалось. Мне отчаянно хотелось вмешаться, но я заставил себя промолчать. «Это твое первое дело об убийстве, Зайферт. Не ляпни глупость, не испорть момент».

— Госпожа Бертельс заявила, что неоднократно наблюдала, как вы угощали маленькую Юлиану конфетами, — бросил Менкхофф.

Повисла тяжелая тишина. Старший комиссар несколько секунд сверлил психиатра немигающим взглядом, затем чуть склонил голову набок.

— Доктор Лихнер?

Тот изобразил на лице крайнюю степень изумления.

— Простите великодушно, я и не заметил, что вы задали вопрос. Как он звучал?

Менкхофф на мгновение опустил голову — словно разъяренный бык перед броском на матадора.

— Послушайте меня внимательно, доктор Лихнер. Если вам так угодно, мы можем продолжить этот разговор в полицейском участке. И это, смею заметить, не вопрос, а утверждение.

Голос Менкхоффа обледенел.

— Убита маленькая девочка, доктор. Мы хотим выяснить, кто это сделал, и мы это выясним. У меня совершенно нет времени на ваши изощренные словесные игры. Не знаю, что за спектакль вы тут разыгрываете, но настоятельно предлагаю вам отложить свое высокомерие в сторону и ответить на мои вопросы. Здесь и сейчас. Либо вы сделаете это в допросной. Выбор за вами.

Они смотрели друг другу в глаза. Три секунды? Пять? Наконец уголки губ Лихнера едва заметно дрогнули.

— Нет. Это ложь. Я никогда не давал ей сладостей. Ровно так же, как не даю их другим детям на площадке, когда иду за выпечкой.

— Выходит, госпожа Бертельс солгала?

— Очевидно.

— Мне вот интересно, зачем старой женщине это делать.

— Да, я вас понимаю, — мягко произнес Лихнер.

— И что именно вы понимаете?

— Что вам это интересно.

— Вы близко были знакомы с девочкой? — я намеренно вклинился в диалог, чтобы хоть немного разрядить искрящуюся атмосферу, пока Менкхофф не взорвался.

Неизменная, пластиковая улыбка Лихнера переместилась на меня.

— Уточните, пожалуйста, господин… как вас там? Вы еще стажер или уже дослужились до комиссара?

Легкое, колючее тепло пробежало у меня по корням волос.

— Комиссар, если быть точным. Я имею в виду: поддерживали ли вы какие-либо отношения с этой семьей? Возможно, общались с родителями девочки? Был ли у вас прежде или есть ли сейчас контакт с семьей Кёрприх?

— Нет. Не было и нет. Следовательно — нет, близко я эту девочку не знал.

— Так почему же, по-вашему, госпожа Бертельс могла нам лгать? — Менкхофф снова перехватил инициативу. — У вас ведь наверняка уже заготовлено какое-нибудь умное объяснение, доктор?

Николь Клемент осторожно, почти незаметно высвободилась из объятий психиатра и, не проронив ни звука, отвернулась. Она направилась к лестнице, и через несколько мгновений в вязкой тишине холла звучали лишь ее удаляющиеся шаги.

— Вероятно, объяснение у меня бы и нашлось, господин старший комиссар. Но озвучивать я его не стану. Выяснять мотивы — это ваша работа, а отнюдь не моя.

Улыбка исчезла с его лица. Лихнер бросил короткий взгляд туда, где лестница терялась в полумраке второго этажа.

— А теперь прошу меня извинить. Мой обеденный перерыв подходит к концу.

Менкхофф предостерегающе поднял руку:

— Минуту. Еще один вопрос. Последний.

Лихнер кивнул так, как снисходительно кивают капризному ребенку.

— Извольте. Когда именно она умерла?

Этот вопрос застал нас врасплох.

— С чего вдруг такой интерес? — прищурился Менкхофф.

Глаза Лихнера на секунду картинно закатились к потолку.

— Это и есть ваш последний вопрос, господа. Раз уж выжившая из ума старуха решила меня оговорить, я автоматически попадаю под подозрение. Следовательно, главный вопрос повестки дня: где я находился и что делал в момент убийства. Но чтобы на него ответить, мне необходимо знать время смерти бедного ребенка. Вы же не можете этого не понимать… верно?

Его улыбка вернулась. Она служила ему идеальным оружием, безотказно выводящим собеседника из равновесия. Заставляющим нервничать. Или злиться. Менкхофф злился — и совершенно не желал этого скрывать.

— Ее похитили 28 января около полудня. И, предположительно, убили вечером того же дня. Итак, чем вы занимались днем и вечером 28 января, доктор?

— Дайте-ка подумать… Двадцать восьмое… Ах, да. Я ходил по магазинам. В городе. Один. Провел там весь день.

— Весь день? — переспросил я. — А как же ваша практика, пациенты?

Он с нарочитым состраданием покачал головой.

— Нет, право слово, реальность слишком далека от захватывающих детективных сериалов.

Он посмотрел на меня почти с жалостью.

— Комиссар из сериала непременно обратил бы внимание на табличку у входа, где указаны часы приема. И он бы знал, что по пятницам после обеда моя практика закрыта. А 28 января, как вы можете убедиться, выпало именно на пятницу.

Покалывание на коже переросло в жжение. «Как я мог упустить такую элементарную деталь…»

— Может ли кто-то подтвердить, что в тот день вы были в Ахене? И когда именно вы вернулись? — шумно выдохнул Менкхофф, хладнокровно проигнорировав очередную шпильку.

— Около семи вечера. Может быть, в половине восьмого.

— Кто-то может это подтвердить?

Улыбка стала приторно-сладкой.

— О, безусловно. Я превосходно это помню. Сразу после моего возвращения, с той чудесной женщиной, с которой вы только что имели честь познакомиться… как бы это выразиться поделикатнее… в общем, мы с ней даже до спальни не успели добраться. И уверяю вас: она этот момент тоже не забыла.

— Мы еще свяжемся с вами, — глухо прорычал Менкхофф и резко ткнул меня в плечо. — Уходим.

— Мне теперь запрещено покидать город, господа сыщики? — насмешливо крикнул нам вслед Лихнер, когда мы уже переступали порог.

Мы не удостоили его ответом.

— Самодовольный ублюдок, — процедил сквозь зубы Менкхофф, как только желтый фасад дома остался позади.

— Это точно. Он мнит себя богом, — согласился я. — Уму непостижимо, как таким скотам удается заполучать женщин вроде этой Николь.

Напарник невнятно буркнул что-то себе под нос, а спустя пару шагов мстительно добавил:

— Если выяснится, что на этом пижоне есть хоть одно темное пятно — я с него лично шкуру спущу.

В этот момент я был с ним абсолютно солидарен.

Мы снова позвонили в дверь Марлис Бертельс, но старуха не открыла. Я нажал на кнопку еще раз — внутри не раздалось ни шороха.

— Может, ушла за продуктами, — пожал плечами Менкхофф и кивнул в сторону детской площадки, за которой виднелся дом семьи Кёрприх. — Идем. Спросим родителей Юлианы, известно ли им что-нибудь об этих конфетах.

Пока мы стояли на крыльце Кёрприхов в ожидании ответа, я мрачно разглядывал детскую площадку. Отсюда она просматривалась целиком. Две одинокие качели, три перекладины разной высоты. Чуть поодаль торчали деревянные фигурки на ржавых пружинах: петух и утка. Красная горка. Желтая краска на утке облупилась, обнажив темные, грязные пятна, из-за которых казалось, будто игрушку вываляли в запекшейся крови.

«Здесь играла Юлиана».

Когда дверь, наконец, приоткрылась, мне стоило огромных усилий подавить отчаянный порыв обнять Петру Кёрприх. В материалах дела значилось, что ей тридцать два года. В нашу первую встречу — на следующее утро после того, как нашли тело ее малышки — она выглядела сломленной и опустошенной. Теперь же перед нами стояла женщина, которой можно было дать все пятьдесят.

Ни грамма макияжа. Длинные рыжеватые волосы кое-как стянуты на затылке, тусклые пряди безжизненно свисают вдоль впалых щек. Кожа прозрачная, как пергамент. Во взгляде воспаленных зеленых глаз читалась абсолютно детская, пугающая беспомощность. Я знал, что к ней приставили кризисного психолога, и сейчас искренне молился, чтобы тот оказался профессионалом.

— Госпожа Кёрприх, — начал Менкхофф. В его хриплом голосе зазвучало куда больше неподдельного сочувствия, чем я мог от него ожидать. — Простите, что снова тревожим вас. У нас появился один вопрос. Мы будем очень признательны, если вы уделите нам минуту.

Она безвольно кивнула и чуть отступила вглубь коридора, пропуская нас. Менкхофф мягко поднял ладонь.

— Нет-нет, спасибо. Мы не задержимся.

Снова безмолвный кивок.

— Госпожа Кёрприх, вам знаком доктор Лихнер? Его частная практика находится вон в том желтом доме.

На ее бледном лбу залегла слабая морщинка.

— Нет. То есть… я иногда вижу его на улице. Мы киваем друг другу, но… лично я его не знаю. А в чем дело?

Менкхофф опустил тяжелый взгляд на носки своих ботинок.

— Ваша соседка, госпожа Бертельс, сообщила нам кое-что. Она утверждает, что в последние недели несколько раз видела, как этот человек угощал вашу дочь сладостями на площадке. Вам об этом что-нибудь известно?

Глаза матери расширились, мгновенно наполняясь слезами.

— Сладостями? Мою Юлиану?.. Но зачем… Нет! Я ничего об этом не знаю.

Ее сорванный голос перешел в отчаянный, болезненный полушепот:

— Умоляю, скажите… он… он причастен к смерти моей Жюль?

Слезы перелились через край, прочертив две влажные, блестящие дорожки на изможденном лице. Сердце болезненно сжалось.

Тон Менкхоффа стал еще более осторожным и бархатным.

— Пока мы не можем делать таких выводов, госпожа Кёрприх. На данный момент мы располагаем лишь словами вашей соседки. Доктор Лихнер категорически отрицает, что когда-либо подходил к вашей девочке. Был ли, насколько вам известно, вообще какой-то контакт между Юлианой и этим мужчиной?

— Нет. Я бы знала. Я ничего такого не замечала.

Она сделала нервный шаг вперед, оказавшись почти вплотную к старшему комиссару. Ее тонкие пальцы непрерывно переплетались на животе, извиваясь беспокойно и жутко, словно клубок маленьких слепых змей.

— Вы думаете… вы правда думаете, что это он?..

Менкхофф сделал успокаивающий жест.

— В нашей работе нельзя исключать ничего. Но одних лишь слов пожилой соседки недостаточно для серьезных обвинений. Тем более, она путается во времени и не может назвать точных дат. Возраст берет свое… Спасибо, что нашли силы ответить нам.

— Если… если вы узнаете что-то новое…

— Мы сообщим вам в ту же секунду. Обязательно. Держитесь, госпожа Кёрприх.

Она замерла на пороге, словно потеряв ориентацию в пространстве и забыв, как закрывается дверь. Мы молча дождались, пока замок не щелкнул.

— Поехали в управление, коллега, — бросил Менкхофф. К его голосу мгновенно вернулась привычная стальная жесткость. — Пора выяснить, кто из них водит нас за нос: выжившая из ума старуха или этот лощеный мозгоправ.

---

 

Отправить