24 июля 2009 года, 08:32.

 

Следующее утро оказалось самым жарким в том году. А то, что я проспал от силы часа четыре, дела не улучшало.

Уже около восьми, когда я сел с чашкой кофе на террасе, пот выступил буквально за секунды. Стояла тяжёлая, давящая духота, которой почти сплошная облачность не давала рассеяться. Этому дню суждено было стать самым жарким во многих смыслах.

Я позвонил в дверь к Менкхоффу, но вместо напарника мне открыла фрау Крист. Она объяснила, что Менкхофф ушёл из дома, как только она пришла, — около четверти восьмого.

Неужели он настолько зол на меня, что не захотел ехать вместе в управление?

Впрочем, мне не верилось в это. С другой стороны, когда речь шла о Николь Клемент, к нему вряд ли можно было применять обычные мерки.

Я сел в машину и позвонил в управление. После двух гудков Менкхофф снял трубку.

— Доброе утро, — сказал я осторожно. — Это Алекс. Я стою у твоего дома.

— Да, прости. Проснулся в шесть, башка раскалывается. Не мог больше дома сидеть и уехал, как только фрау Крист пришла. Не хотел вам так рано звонить.

— Понял, скоро буду.

С облегчением я повесил трубку и поехал.

По нему было видно, что ночь выдалась короткой, а выпил он куда больше моего. Кожа приобрела землистый оттенок, а обычно едва заметные мешки под глазами потемнели и набрякли.

Даже не включив компьютер, я сказал:

— Бернд, насчёт вчерашнего вечера… Я бы хотел поговорить об этом ещё раз.

Он поднял глаза от своего стола.

— Зачем? У нас совершенно разные взгляды, Алекс, и мне не хочется это слушать. Я знаю Николь. Ты — нет.

— Но то, что написано в этих отчётах, ты тоже не знал, Бернд.

Он ударил ладонью по столешнице. Раздался хлопок, который наверняка слышали во всех кабинетах убойного отдела.

— Да, чёрт возьми, это правда! И я даже могу понять, почему она ничего не рассказывала, — после того, что я прочитал вчера вечером. Она, наверное, просто пытается когда-нибудь забыть всю эту грязь и жить хоть сколько-нибудь нормальной жизнью. Возможно, пытается с тех пор, как была маленькой девочкой. Я годами наблюдал Николь, я знаю, на что она способна, а на что — нет. И говорю тебе: всё, что ты себе там навоображал, — чушь.

Как проклятие. Ему снова и снова удавалось выбить меня из колеи, и уже не в первый раз я задавался вопросом: дело в его аргументах или в нём самом?

Но на этот раз я не собирался отступать.

— А фотография Юлианы Кёрприх в её квартире, Бернд? Спустя пятнадцать лет после того, как девочку убили? И то, что Николь утверждает, будто защищает этих девочек? Как ты это объяснишь?

Он глубоко вдохнул, но вместо того чтобы накричать на меня, задержал дыхание на мгновение, а потом шумно выдохнул. И вместе с этим громким выдохом словно сдулся.

За какие-то секунды Бернд Менкхофф превратился из яростного защитника в человека уязвимого, почти жалкого.

— Не знаю, Алекс. Это не даёт мне покоя с прошлой ночи. Я не верю, что Николь способна на что-то… страшное, но… ах, чёрт, я просто не знаю.

— Ты всё ещё любишь её?

Он посмотрел мне в глаза, и я увидел отчаяние на его лице.

— Нет, — произнёс он тихо. — Я сам себе задавал этот вопрос, и я уверен: это в прошлом. Я люблю свою жену. Но ответственность за Николь я всё равно чувствую.

Мне было жаль Менкхоффа, и я лишь смутно представлял, что творилось у него внутри.

— Что ты теперь собираешься делать? — спросил я, надеясь, что он не станет снова убеждать меня, будто всё в порядке.

— Ещё раз поговорить с Лихнером. Я не доверяю этому типу. Эта история с якобы похищенной дочерью, потом медицинская карта Николь… У меня чертовски нехорошее предчувствие.

Мы не стали разыскивать номер Лихнера и звонить ему. Менкхофф считал, что лучше не предупреждать.

По дороге в Кольшайд мы обсуждали, какое назначение могла иметь запущенная квартира Лихнера на Цеппелинштрассе, но ни у одного из нас не было ни малейших идей. Спрашивать его об этом — мы оба это понимали — значило наверняка получить очередной хамский ответ.

 

Без двадцати пяти десять мы позвонили в дверь Лихнера. Он оказался дома.

Если Менкхофф рассчитывал застать его врасплох, то просчитался.

— А, вот и вы, — сказал тот, открывая дверь. — Проходите.

Это приветствие озадачило меня не меньше, чем отсутствие его обычной наглой ухмылки.

— Что значит «вот и вы»? — Мой напарник даже не пытался звучать дружелюбно.

— Это значит, что не нужно обладать даром ясновидения, чтобы понять: вы придёте после того, как изучите документы.

Это прозвучало совершенно не по-лихнеровски. Ни тени высокомерия или сарказма. Он, кажется, впервые говорил именно то, что думал.

Мы последовали за Лихнером вверх по лестнице. Он провёл нас в гостиную, где мы устроились на диване. Комната располагалась прямо под скатом крыши, и температура в ней явно зашкаливала за тридцать.

— Итак, господин старший комиссар, что вы теперь думаете о Николь Клемент?

Менкхофф, казалось, раздумывал, как вести себя с Лихнером. Манера, в которой тот держался этим утром, очевидно, побудила и его к несколько более сдержанному тону.

— Я думаю, что прочитанное мною объясняет кое-что из того, чего я в Николь не понимал.

— И всё?

Менкхофф чуть склонил голову набок.

— Мы были у неё вчера. Она ведёт себя очень странно. Это как-то связано с тем, что она снова с вами?

Лихнер разглядывал свои руки.

— Да, полагаю, что связано. Но почти наверняка не так, как вы думаете.

— То есть?

— То есть её состояние уже немного стабилизировалось. Раньше было гораздо хуже.

— На что она вообще живёт? Работает?

— Вы шутите? Это сейчас исключено. Она получает государственное пособие, и кое-чем я помогаю. Моя практика когда-то неплохо приносила — до того, как вы встали у меня на пути, — и кое-какие сбережения имеются.

Значит, совсем без мелких шпилек у Лихнера всё же не обходится. И, как ни странно, это меня немного успокоило.

— Что за странные фотографии стоят у неё на шкафу? — спросил Менкхофф.

Лихнер вскинул брови.

— Фотографии? Какие фотографии?

— Фотографии девочек. В том числе Юлианы Кёрприх.

Я заметил, как Лихнер вздрогнул, и не сомневался, что Менкхофф тоже это увидел.

— Что ещё за новости? Понятия не имею, о чём вы говорите. И почему «девочек»? Сколько их?

Менкхофф тяжело выдохнул.

— Четыре. Четыре фотографии, включая Юлиану.

Лихнер провёл ладонью по губам. Он явно нервничал. Такого я за ним прежде не замечал.

— Николь была очень больна, и она до сих пор больна. Она никогда намеренно не причинит никому зла, но её представления о добре и зле из-за травматических событий детства имеют мало общего с тем, что вы считаете правильным и неправильным.

— К чему вы клоните, Лихнер? Можете засунуть свои дурацкие намёки куда подальше, потому что я…

— А вы могли бы наконец перестать тявкать, как взбесившийся цепной пёс. Я не собираюсь изъясняться дурацкими намёками. Я хочу вам помочь, и, вписывается это в вашу чёрно-белую картину мира или нет, я говорю серьёзно.

— И я должен в это поверить? С какой стати именно вы хотите нам помогать? И главное — в чём?

— Если бы вы дали мне сказать, то узнали бы.

Психиатр вёл себя настолько иначе, чем обычно, что я буквально ждал: вот сейчас он снова нацепит свою нахальную ухмылку и посмеётся над тем, как мы попались на удочку.

Вместо этого он произнёс серьёзно:

— Мне есть что вам сказать, и это может быть очень важно. Потом вы всё равно поступите так, как сочтёте нужным. Возможно, даже снова упрячете меня за решётку.

Он сделал паузу. Мы с Менкхоффом переглянулись.

— Только прошу — хотя бы на этот раз — дослушайте до конца, прежде чем выносить суждение. И постарайтесь при этом сохранить хоть какую-то объективность. Можем мы об этом договориться?

Словно мы общались с облегчённой версией доктора Йоахима Лихнера. Его агрессивные риторические способности по-прежнему никуда не делись, но он явно старался держать их в узде.

Менкхофф тоже был заметно удивлён поведением Лихнера. Он вообще никак не отреагировал на его слова.

Я чувствовал: то, что Лихнер хотел нам сообщить, было для него по-настоящему важно. И сделал то, что он сам проделывал с нами бессчётное количество раз, — воспользовался моментом.

— Если вам есть что сказать — говорите. Но диктовать нам условия мы не позволим, доктор Лихнер. Говорите или не говорите.

Он посмотрел на меня, и на этот раз это был не тот взгляд, при котором мне всегда казалось, что он пытается проникнуть в мои мысли.

Затем он кивнул.

---

 

Отправить