24 июля 2009 года, 09:47.

 

— Оглядываясь назад, это была довольно безумная затея. К тому же вполне возможно, что всё оказалось напрасно, но… Прошу вас, всё-таки выслушайте до конца то, что я хочу вам сказать. Кое-что вас, вероятно, удивит.

Он помолчал мгновение.

— Мне определённо не понравилось то, что я более тринадцати лет провёл в тюрьме невинно, но этого уже не изменишь. Ещё тогда у меня были подозрения, кто на самом деле убил девочку, но доказать я ничего не мог. Вы знаете, что после моего освобождения мы с Николь снова вместе, но…

Тело Менкхоффа напряглось, однако Лихнер успокаивающе поднял ладонь, и — удивительное дело — Менкхофф расслабился и промолчал.

— Чего вы, возможно, не знаете — так это того, что она навещала меня ещё в тюрьме. Признаю, раньше я порой обращался с ней не слишком мягко, но делал это не потому, что мне это доставляет удовольствие, а потому, что именно это ей необходимо — как бы безумно это ни звучало для вас.

Он говорил ровным, непривычно спокойным тоном.

— Что Николь долго с вами не задержится, я знал с самого начала. Причина проста, и она же объясняет, почему Николь вернулась ко мне. Из-за травматизации она снова и снова соскальзывает в роль жертвы. Звучит парадоксально, но женщины, пережившие подобное, будут раз за разом искать мужчин, которые ими руководят, направляют их. Вам, собственно, должна быть знакома эта поведенческая модель. Многие женщины, которых избивают мужья, не могут от них уйти. А если в конце концов всё же уходят — находят точно такой же типаж и нередко в кратчайшие сроки снова подвергаются побоям.

Лихнер взглянул прямо на Менкхоффа.

— Но это я говорю лично для вас, господин Менкхофф. Чтобы вы знали: не ваша вина, что Николь вас бросила. И чтобы вы, быть может, хоть немного поняли то, что понимать не хотите, — почему она вернулась ко мне.

— Когда начнётся интересная часть? — спросил Менкхофф.

— А когда наступит момент, когда вы, хотя бы в виде исключения, поведёте себя как взрослый человек и перестанете кусать руку, которая пытается вам помочь?

Несколько секунд висела тишина. Затем он продолжил:

— Когда Николь навестила меня в первый раз — примерно за два года до моего освобождения, — ей было очень плохо. Детская травма, которую я годами терапии медленно, по крупицам удерживал под контролем, вновь настигла её. Она пришла ко мне, потому что хотела помощи.

Он на мгновение отвёл взгляд.

— Вы можете себе представить, что я не забыл: именно её ложные показания о том вечере помогли посадить меня, невиновного. Но она была и моей пациенткой. Я пообещал ей помочь — при условии, что она будет регулярно приходить. Однако с одной оговоркой: она должна сказать мне правду — почему она тогда солгала и откуда у неё взялись так называемые улики.

Он снова замолчал. Я чувствовал, как учащается пульс. У меня закружилась голова от мысли о том, что сейчас, возможно, последует.

— Николь никогда не хотела причинить зла ни одному человеку. Однажды она, по-видимому, увидела, как отец Юлианы определённым образом прикоснулся к дочери — что наверняка не было преднамеренным. Случайное прикосновение, скорее всего. Но в этот момент в голове Николь словно щёлкнул переключатель.

Лихнер подался вперёд.

— Она решила, что маленькая Юлиана, как и она сама когда-то, вынуждена хранить страшную тайну со своим отцом. Тайну, которая заканчивается только со смертью. Она… она не виновата в этом, понимаете? Это её природа, господин Менкхофф. Вы считаете, что знаете Николь, но вы её не знаете, потому что не разглядели сущность Николь Клемент. Она действительно хотела лишь помочь — уберечь девочку от того же мученичества, через которое прошла сама. С её точки зрения, она защитила Юлиану.

Если он говорит правду…

Я непроизвольно задержал дыхание.

— Что за чушь вы несёте, Лихнер? — бросил Менкхофф.

— Это не чушь, господин Менкхофф. Я пытаюсь вас предупредить, потому что то, что Николь совершила тогда, может повториться в любой момент. Я просто хочу предотвратить ситуацию, при которой снова может пострадать невиновный, — потому что, вопреки тому, что вы думаете, я не психопат-убийца.

Он глубоко вдохнул несколько раз, прежде чем продолжить.

— И чтобы вы поняли, насколько я серьёзен, — сейчас будет та часть, которую вы, возможно, назвали бы интересной. Вся эта история с якобы похищенной дочерью — я её выдумал и сам срежиссировал.

— Что?! — вырвалось у меня.

Менкхофф издал неопределённый звук.

— Подождите, — быстро сказал Лихнер. — Дайте объяснить. Господин старший комиссар, что бы вы сделали, если бы я после освобождения явился к вам в управление и заявил: «Николь призналась, что убила Юлиану Кёрприх»?

Менкхофф ответил, не задумываясь:

— Я бы вышвырнул вас вон.

Именно так он бы и поступил. Я знал это наверняка.

Лихнер энергично кивнул.

— Вышвырнули бы, безусловно. А если бы я сказал вам, что существуют документы, доказывающие наличие у Николь серьёзного психического расстройства? И что нельзя исключить, что она может сделать нечто подобное вновь?

— Может быть, я бы выбил вам зубы, кто знает.

— Да, кто знает. У меня в любом случае не было бы ни единого шанса заставить вас хотя бы взглянуть на историю болезни Николь.

— И какое отношение это имеет к мнимому похищению вашей мнимой дочери? — спросил я.

— Когда я осознал масштаб опасности, которую представляет Николь, я увидел единственный выход: сделать так, чтобы вы догадались сами. Я должен был заставить вас снова заняться мной — и ею. Но я также понимал: если действовать слишком топорно, вы раскусите меня мгновенно.

Он откинулся назад.

— Когда Маркуса Дича перевели в мою камеру и он рассказал, что работал медбратом, много лет — в родильном отделении, я поначалу, как и все, отпускал по этому поводу шуточки. Но потом у меня мелькнула безумная идея, и со временем она оформилась в план. Времени на обдумывание у меня было предостаточно.

Он переплёл пальцы.

— По сути, я сконструировал нечто вроде стоп-крана, который собирался задействовать лишь в том случае, если поведение Николь убедит меня, что дело принимает опасный оборот. Я знал: если кто-то обвинит меня в похищении ребёнка, вы немедленно вцепитесь. Разумеется, я не мог похитить настоящего ребёнка. С другой стороны, если бы выяснилось, что никакого ребёнка не существует, вы тут же потеряли бы интерес. Значит, в реестре регистрации должен был фигурировать ребёнок — чтобы вам было за что ухватиться, — при том что рано или поздно должно было обнаружиться, что всё подделано.

— Вы хотите сказать, что этот Дич ещё два года назад подделал запись в базе данных и документы только для того, чтобы вы сейчас могли провернуть этот фокус?

— О нет, я ни единым словом не обвинял Маркуса Дича. Я лишь сказал, что кто-то это сделал. И не скажу, кто именно.

— Об этом мы ещё поговорим, — прорычал Менкхофф. — Продолжайте.

— Я затевал это не для того, чтобы «провернуть фокус» — если пользоваться вашей лексикой. Эту маленькую мистификацию я намеревался пустить в ход в тот момент, когда станет необходимо. И вот — он наступил, к великому сожалению. Она ускользает от меня. Я вижу, что одной терапией ей уже не помочь.

Он ненадолго умолк.

— Николь Клемент необходимо поместить в закрытое отделение, где можно гарантировать, что она ничего не натворит. Что я больше не могу сам её госпитализировать — в этом ваша заслуга, вы позаботились об этом много лет назад. Впрочем, я бы, честно говоря, и удивился, если бы вы сразу всё поняли.

— Если вы снова начинаете хамить…

— Вскоре после освобождения я снял квартиру на Цеппелинштрассе. Даже не могу толком объяснить, зачем. Думаю, мне просто не хотелось, чтобы мой настоящий адрес фигурировал в поддельных документах. К тому же это придавало делу дополнительную загадочность в ваших глазах. Да и аренда там — копеечная.

— А что с вашей соседкой, господин Лихнер? — спросил я.

— Бедняжка. Я давал ей небольшую сумму за маленький спектакль. Всё, что она говорила, было оговорено заранее.

Он снова выдержал короткую паузу.

— Я и сам понимаю, что всё это не вполне чисто. Но мне было важно, чтобы вы нашли документы о Николь самостоятельно — когда придёт время, — потому что я знал: только тогда вы их прочтёте. Хотя, как выяснилось, даже это оказалось почти непосильным ожиданием — но ладно. Я позаботился о том, чтобы вы обнаружили и договор аренды, и ключ, и фотографии Николь и Дича. Любая попытка передать вам терапевтическую документацию Николь обычным путём была бы обречена на провал. Разве не так?

Конечно, он был прав.

— Одного я всё ещё не понимаю, — сказал я. — Если всё, что вы говорите, правда — почему именно сейчас?

Лихнер помедлил мгновение.

— В последние недели, несмотря на терапию, стало хуже. Я… Господин Зайферт, серьёзно: я опасаюсь, что Николь может в ближайшее время совершить нечто ужасное.

Менкхофф рывком поднялся.

— Такого бреда я давно не слышал. Если вы всерьёз полагали, что этим дешёвым спектаклем сделаете из меня дрессированного медведя, вы ещё безумнее, чем я думал, Лихнер.

— Если это ваша точка зрения, у меня для вас сюрприз, господин старший комиссар: вы уже два дня пляшете под мою дудку.

Лихнер тоже встал.

— Знаете, всё это стоило мне немалых усилий. Но мне было важно устроить всё так, чтобы оставался хотя бы шанс, что вы однажды поведёте себя как настоящий детектив. В сущности, я понимал, что даже величайшие старания и безупречнейшая логика разобьются о ваше самолюбие, — и мне, по большому счёту, безразлично, как вы распорядитесь этой информацией.

Он сделал шаг ближе.

— Но одно я знаю наверняка: если в ближайшее время с каким-нибудь ребёнком что-то случится, я обращусь во все крупные газеты и расскажу, что я — психиатр, знающий Николь лучше, чем кто-либо, — предпринял всё возможное, чтобы вас предупредить. И как великолепно, с каким блеском вы пустили всё это по ветру.

Теперь они стояли друг против друга почти в привычной манере. Менкхофф — тяжело дыша, Лихнер — относительно спокойно.

Затем Лихнер опустил голову и одновременно покачал ею.

— Хорошо, моя последняя попытка. Можете ли вы хотя бы устроить так, чтобы кто-то из ваших полицейских психологов — лучше всего женщина — побеседовал с Николь? Я убеждён: если она хоть сколько-нибудь компетентна, то уже после одного разговора скажет вам, что Николь представляет латентную угрозу.

— Встречный вопрос: почему вы просто не отправили её к другому психологу? Наверняка у вас остались связи с бывшими коллегами. К чему весь этот безумный спектакль?

— Потому что она не пойдёт к кому-то другому, если я попрошу. Одно лишь моё предложение она расценит как предательство доверия. После этого, вероятно, и я потеряю к ней доступ.

Он покачал головой.

— Нет, господин старший комиссар. Вы должны в своём качестве полицейского привести её на беседу с полицейским психологом. Если той удастся встречаться с ней регулярно и завоевать её доверие, Николь, возможно, когда-нибудь даже признается в том, что совершила тогда. Как я уже говорил — она ведь убеждена, что не сделала ничего противозаконного.

— И тем самым вы доводите собственную теорию до абсурда, господин психиатр, — произнёс Менкхофф с торжеством в голосе. — Если это действительно была она — почему тогда она не призналась, а помогла вас уличить?

— Почему? Потому что вы сами её к этому подтолкнули, господин Менкхофф.

---

 

Отправить