14 февраля 1994 года.

 

— Господин Зайферт!

Я стоял у копира в коридоре, когда старший комиссар Менкхофф окликнул меня из нашего общего кабинета.

— Здесь! — отозвался я и сразу двинулся к нему.

Кабинеты криминального комиссариата тянулись по обе стороны длинного коридора на третьем этаже — стены облицованы коричневым клинкером, большинство зелёных дверей почти никогда не закрывались.

Менкхофф уже стоял возле своего стола и торопливо прятал какой-то листок в карман брюк.

— Пойдёмте, нужно выезжать. Есть зацепка от соседей — может, наконец сдвинемся с места. Какой-то тип будто бы не раз угощал девчонку конфетами или чем-то таким.

Я на ходу сорвал с вешалки куртку и поспешил следом, чувствуя, как внутри поднимается знакомое волнение.

Прошло уже две недели с тех пор, как мы обнаружили тело Юлианы Кёрприх, — а расследование не давало почти ничего. По правде говоря, мы всё ещё блуждали в кромешной темноте. И именно в моём первом деле об убийстве.

Пока мы с Менкхоффом пересекали парковку, направляясь к служебной машине, во мне боролись предвкушение и тревога: а вдруг снова окажется, что мы гонимся за фантазией какого-нибудь важничающего болтуна?

— Что именно сказала звонившая, господин Менкхофф? — осторожно спросил я.

— Звонила женщина. Марлис какая-то. Живёт по соседству, с другой стороны детской площадки.

— Соседка? И её ещё не опрашивали?

— Опрашивали, конечно. Коллеги обошли всех в округе.

— И только сейчас ей пришло в голову, что…

— Я тоже не знаю. Подождём — увидим.

Мы дошли до «Опеля Омеги», я сел за руль — как самый молодой, я автоматически становился водителем. Менкхофф пристегнулся.

— Она говорит, несколько раз видела, как какой-то мужчина на площадке давал девочке шоколад.

— И она знает этого мужчину? — переспросил я. — Конечно же нет, это было бы слишком…

— А вот и да. И, по её словам, он живёт совсем рядом.

Я смотрел на дорогу, но краем глаза уловил, что Менкхофф изучает меня.

— Ну и что вы об этом думаете, господин Зайферт?

Я понял, на какую статистику он намекает.

— При убийствах детей почти в половине случаев преступник — из семьи. Ещё в тридцати пяти процентах — из близкого окружения.

Бернд Менкхофф молча кивнул. Я проехал на красный.

Когда я наконец притормозил у нужного дома, руки у меня слегка дрожали. Только бы Менкхофф не заметил. Он вышел, достал из кармана тот самый листок и прочитал вслух:

— Бертельс. Её зовут Марлис Бертельс.

Старая женщина открыла дверь в тот самый момент, когда Менкхофф ставил ногу на нижнюю из пяти ступенек. Марлис Бертельс оказалась маленькой и очень худой; короткие, аккуратно уложенные волосы отливали оттенком где-то между лиловым и синим.

— Вы, должно быть, господа из полиции, — произнесла она тонким голосом. — Пожалуйста, проходите.

В узком коридоре пахло затхлостью. Фрау Бертельс провела нас в «гостиную для гостей» — ту особую комнату, что держат в безупречном порядке и открывают лишь для избранных. У моих бабушки с дедушкой в их домике в Рихтерихе была точно такая же. Здесь всё сияло стерильной чистотой, а за стеклянными дверцами дубовой витрины торжественно выстроился «лучший сервиз» — совсем как у бабушки.

Когда мы устроились за обеденным столом из тёмного дерева, хозяйка осталась стоять и одарила нас любезной улыбкой.

— Могу я предложить господам полицейским наливочки? Малиновая, домашняя.

Менкхофф коротко махнул рукой.

— Нет, спасибо, мы при исполнении. Фрау Бертельс, что вы можете рассказать нам об этом мужчине — о том, что видели, когда он угощал маленькую Юлиану сладостями? Вы сказали, что знаете его?

---

 

Отправить