23 июля 2009 года.

 

Коллеги, доставившие доктора Лихнера к дому на Цеппелинштрассе, приехали, по-видимому, лишь на секунды раньше нас. Лихнер стоял возле «Пассата» и как раз захлопывал дверцу, когда я остановился позади машины.

Он посмотрел на нас сквозь лобовое стекло, и, как почти всегда, на его лице невозможно было прочесть ни единой эмоции.

— И что теперь? — спросил я, почти не шевеля губами.

Выглядело это, надо полагать, довольно глупо, но я отмахнулся от этого ощущения.

— Всё равно попробую. Дай мне, — сказал Менкхофф и открыл пассажирскую дверь.

Мне не терпелось увидеть, что он задумал, и я вышел следом. Краем глаза заметил, как распахнулись обе передние двери «Пассата»: со стороны водителя выбрался старший комиссар Эгбертс, напротив него — наш коллега с влиятельным папашей, комиссар Йенс Вольферт. К счастью, оба остались на своих местах и лишь наблюдали.

— Ну надо же, какое совпадение! — воскликнул Лихнер и звонко хлопнул в ладоши, снова притянув к себе моё внимание. — У господ старших комиссаров, оказывается, тоже дела по соседству, и они, конечно же, подумали: а не навестить ли нам дорогого Йоахима Лихнера — вдруг удастся повесить на него ещё какое-нибудь нераскрытое преступление.

— Доктор Лихнер, похоже, мы подозревали вас безосновательно, — произнёс Менкхофф. — И… нам очень жаль. Я приношу вам извинения за причинённые неудобства.

Моя голова сама собой повернулась, и я уставился на Менкхоффа.

Он действительно только что извинился перед Йоахимом Лихнером?

Даже тот не сумел скрыть изумления — я заметил это, когда наконец смог оторвать взгляд от напарника.

— Вы имеете в виду тринадцать лет, которые я провёл за решёткой, господин старший комиссар? — спросил Лихнер.

Мой взгляд метнулся обратно к напарнику — я чувствовал себя зрителем теннисного матча, разворачивавшегося в замедленной съёмке.

Лицо Менкхоффа превратилось в застывшую маску.

— Нет, доктор Лихнер, не имею. Вы были осуждены вступившим в силу приговором. Я говорю о последних двух днях. Кто-то позволил себе скверную шутку на ваш счёт и при этом не только проявил немалую изобретательность, но и совершил ряд уголовно наказуемых деяний. Я хотел бы выяснить, кто это сделал, и полагаю, вы тоже в этом заинтересованы. Не могли бы мы побеседовать минут тридцать? Вы выступали бы как свидетель, не как подозреваемый.

Лихнер молчал. Он смотрел Менкхоффу в глаза, и в этом взгляде читалось неприкрытое презрение.

Что сейчас творилось в душе Менкхоффа?

Потянулись секунды, в которые не происходило ровным счётом ничего. Даже я не решался пошевелиться. И в эти мгновения мне стало ясно одно: за этот невероятный прыжок через собственную тень Лихнеру когда-нибудь и как-нибудь придётся заплатить, — или я не знал Бернда Менкхоффа.

— Хорошо, — сказал Лихнер, преподнеся мне второй сюрприз. — Вы правы, мне до смерти любопытно, кто за этим стоит. Не угодно ли пройти в мой пентхаус?

Приглашающим жестом он указал на обветшавший дом.

— А что, если мы сядем в кафе? — предложил Менкхофф. — На нейтральной территории, так сказать.

Лихнер на секунду задумался и кивнул.

— Согласен, при условии, что потом вы подвезёте меня обратно. Мой шофёр, как назло, именно сегодня взял выходной.

Менкхофф кивнул Вольферту:

— Вы поедете со старшим комиссаром Зайфертом.

Затем обернулся к Эгбертсу, всё ещё стоявшему у распахнутой водительской двери «Пассата»:

— Марко, отвезёшь доктора Лихнера и меня в центр?

Перспектива оказаться в замкнутом пространстве автомобиля наедине с неиссякаемым словоизвержением Вольферта не вызывала у меня ни малейшего восторга, но я кивнул ему и сказал:

— Ну что ж, поехали.

Обогнув «Ауди» сзади, я сел на пассажирское сиденье. Почему бы и мне разок не прокатиться с шофёром?

Когда Вольферт завёл мотор, я ввёл в навигатор адрес квартиры Лихнера в Кольшайде.

— Мы едем в Кольшайд? — спросил Вольферт, когда на цветном мониторе высветился маршрут. — В Кольшайде я отлично ориентируюсь, там живёт одна моя дальняя родственница. Ну, строго говоря, она не совсем прямая…

— Вы не могли бы просто ехать? — прервал я его, и он оказал мне эту любезность.

Прежде чем он успел разразиться очередным монологом, я в нескольких коротких фразах изложил, что произошло за последние часы и зачем нам нужно вернуться в квартиру Лихнера. О Николь Клемент я сказал лишь, что она жила с доктором Лихнером, когда того арестовали. Всё остальное было личным делом моего напарника. Во всяком случае, я на это горячо надеялся.

На мой звонок снова открыл дверь маленький толстый человечек — В. Мертен. Узнав меня, он, как и в прошлый раз, скрестил на груди коротенькие руки.

— Вы опять?

— Полагаю, моего коллегу вы уже знаете, — вступил Вольферт, протягивая Мертену кожаную книжечку с удостоверением и одаривая его улыбкой. — А меня зовут Йенс Вольферт, я — криминальный комиссар, сотрудник ахенской группы по расследованию убийств. Моя фамилия, вероятно, покажется вам знакомой: мой отец — статс-секретарь Петер Вольферт, постоянный заместитель министра юстиции земли Северный Рейн — Вестфалия. Он достаточно часто появляется на телевидении. Но я, разумеется, нахожусь здесь вместе с коллегой Зайфертом исключительно в качестве полицейского, а не по поручению своего отца. Я упомянул его лишь потому, что, по моему опыту, люди обычно мучительно пытаются вспомнить, откуда им знакома моя фамилия.

Дряблая кожа на щеках В. Мертена слегка натянулась, когда его нижняя челюсть отвисла и он уставился на меня с выражением полнейшего недоверия.

Затем, не говоря ни слова, посторонился.

— Я привык, люди часто так реагируют, когда узнают, кто мой отец, — пояснил мне Вольферт, поднимаясь следом по ступенькам к квартире Лихнера.

Я сделал вид, что не слышу, и достал ключ из кармана.

Нам потребовалось две минуты, чтобы отыскать коробку с надписью «K–L» под стопкой других картонных ящиков. Ещё минута ушла на то, чтобы извлечь оранжевую подвесную папку, на лицевой стороне которой значилось имя: Николь Клемент.

Когда я раскрыл дело, моя рука дрожала.

Вольферт стоял достаточно близко, чтобы видеть исписанные страницы, хранившиеся между картонными обложками. Верхним документом оказалась запись о сеансе от 12 февраля 1993 года.

 

Николь Клемент. Гипнотерапия — первый сеанс.

Посредством гипноза у пациентки были индуцированы состояния сознания, которые по характеру изменённого самовосприятия и восприятия внешнего мира аналогичны диссоциативным состояниям посттравматического переживания.

Пациентка продемонстрировала типичную для данной клинической картины повышенную внушаемость и гипнабельность.

Путём конфронтации с травматическим материалом методом контролируемой диссоциации пациентка обрела чувство контроля над интрузиями и состояниями деперсонализации.

 

— Боже мой, — сказал я. — Звучит ужасно, хотя я почти ничего из этого не понимаю.

Страница была исписана до нижнего края заметками Лихнера о гипнотическом сеансе Николь Клемент. Снова и снова упоминались посттравматические переживания, но нигде не говорилось, что именно это были за переживания.

Я передал страницу Вольферту и взялся за следующий лист. Ещё один сеанс, на сей раз в мае, — речь шла о второй фазе некоего травмотерапевтического психотерапевтического метода, далее обозначенного аббревиатурой EMDR.

Следующий лист — очередной сеанс, снова в феврале. Страницы, стало быть, лежали не в хронологическом порядке.

После ещё двух листов с большей частью непонятными мне записями о терапевтических сеансах я наконец нашёл на последней странице то, что искал: описание причин, вызвавших необходимость лечения Николь Клемент.

И пока я читал то, что стояло там, за медицинскими терминами вроде «синдром» и «патогенез», — пока начинал догадываться, что эта женщина пережила в детстве, — мне стоило огромного труда совладать с ужасом, который меня охватил.

---

 

Отправить