15 февраля 1994 года.

 

Во взгляде Менкхоффа читалась смесь любопытства и недоверия, а напряжение было написано у него на лице так явно, словно кто-то вывел его крупными буквами. Я замешкался. В какой-то момент уверенность покинула меня — нет, я просто не мог набраться смелости спросить одного из лучших следователей отдела по расследованию убийств, не помутился ли его рассудок из-за того, что он влюбился в возможную свидетельницу. И не потому ли он — сознательно или бессознательно — относится к сожителю этой свидетельницы…

Нет. Нет, я не мог.

— Ну, коллега, так каков же ваш вопрос? — голос его прозвучал странно, с затаённой настороженностью, будто он поджидал добычу.

Как я вообще мог об этом подумать…

Я постарался изобразить на лице удивление.

— Забыл.

Собственная смущённая улыбка показалась мне до нелепости глуповатой.

— Я забыл, что хотел вас спросить.

На мгновение его глаза сузились — коротко, почти неуловимо, — а затем тело расслабилось.

— Ну ладно, тогда поехали. Может, по дороге вспомните.

Теперь настала моя очередь смотреть на него вопросительно.

— Едем к Лихнеру. Хочу задать господину доктору ещё несколько вопросов.

По дороге он подробно рассказал мне о своём разговоре с Николь Клемент, с которой встретился в кафе на Мюнстерплац, неподалёку от собора. Ничто из услышанного не способствовало тому, чтобы Лихнер предстал хоть в чуть более выгодном свете. Когда я вернулся в кабинет, Менкхофф как раз безуспешно пытался найти что-нибудь о психиатре в базе данных.

 

Незадолго до половины третьего я припарковал машину рядом с клиникой доктора Лихнера.

Корина М., узнав нас, мгновенно нацепила услужливую улыбку.

— Добрый день! Вы снова к фрау Клемент? К сожалению, её сейчас нет на месте…

— Нам нужно поговорить с доктором Лихнером, — резко оборвал её Менкхофф. — Он ведь здесь, правильно?

— Э-э… да, он на месте, но у него пациенты, и я думаю, в данный момент у него не будет возможности с вами побеседовать. Но если вы хотите подождать…

Она указала на стулья у стены.

Менкхофф упёрся обеими руками в стойку регистратуры и слегка наклонился вперёд.

— Мне совершенно безразлично, что вы думаете. Позвоните ему и скажите, что мы здесь и хотим с ним поговорить.

Она, похоже, на мгновение прикинула, от чего ей достанется больше неприятностей, — и всё же решила выполнить требование моего напарника.

Доктор Лихнер заставил нас ждать без малого десять минут, после чего вышел к нам из коридора, ведущего к приёмным и процедурным кабинетам.

Свою фирменную улыбку он нёс перед собой, словно щит, и на этот раз мне сразу бросилось в глаза, что она не поднималась выше губ — глаза оставались холодными, неподвижными. Мы поднялись со стульев.

— Добрый день. Признаюсь, я несколько обескуражен, увидев вас снова, но что ж… Мои пациенты, уверен, проявят понимание, если им придётся подождать, пока я помогаю государственной машине в раскрытии тяжкого преступления. Итак, чем я могу быть вам полезен на этот раз?

Меня удивило, что Менкхофф терпеливо дослушал этот монолог до конца. Он даже выждал ещё две-три секунды — словно хотел убедиться, что Лихнер закончил.

— Вы хотите, чтобы мы обсуждали это здесь?

Он кивнул в сторону Корины М. Лихнер бросил короткий взгляд на свою сотрудницу и кивнул.

— Хорошо, идёмте.

Он развернулся и пошёл вперёд, в процедурный кабинет, обстановка которого состояла главным образом из благородного вида письменного стола тёмного дерева, двух шкафов из того же материала и — я до этого момента считал подобное клише — чёрной кожаной кушетки. Он указал нам на кушетку, а сам расположился за столом.

— Вам известно, что ваша гражданская жена сегодня утром была у нас в управлении? — начал Менкхофф, когда мы уселись рядом на кушетке. Признаюсь, я чувствовал себя несколько странно в этом положении.

Фирменная улыбка Лихнера стала шире.

— Разумеется. Я сам её к вам направил.

— Вот как? Значит, вы признаёте, что она пришла не по своей воле?

— Нет, не признаю, потому что она пришла добровольно. Я лишь попросил её прояснить ситуацию с пятничным вечером. При разговоре с вами она просто была чрезмерно взволнована.

Я посмотрел на напарника, но не смог уловить на его лице ни малейшего движения.

— У фрау Клемент кровоподтёки на шее. Вам известно, как они появились?

Вот теперь мне стало по-настоящему любопытно.

Лихнер смотрел на Менкхоффа абсолютно невозмутимо.

— Да, известно. Она ударилась. Мы ещё шутили по этому поводу — дескать, выглядит так, будто я её душил.

— Шутили. Что её душили.

Голос Менкхоффа сделался внезапно сдавленным.

— Вы находите забавным, когда женщину душат?

Улыбка Лихнера исчезла.

— Давайте-ка остановимся, господин старший комиссар. Не пытайтесь, пожалуйста, ловить меня на словах. Я ни единым словом не сказал, что нахожу это забавным.

— Вы любите детей?

Менкхофф выстрелил вопросом, как обоймой.

Лихнер опешил. Он помедлил — довольно долго, — прежде чем ответить.

— Детей? Да, конечно, я люблю детей. А почему вы спрашиваете?

— Вы сами хотели бы иметь детей?

Менкхофф не дал ему ни секунды передышки — он явно хотел дожать, воспользоваться моментом, — но психиатр уже овладел собой, о чём красноречиво свидетельствовала его ухмылка.

— Когда я найду подходящую для этого женщину, господин старший комиссар, я обязательно подумаю об этом. И — предвосхищая ваш следующий вопрос — да, вполне возможно, что Николь окажется именно той женщиной. Время покажет. Есть ещё что-нибудь из моей личной жизни, что вас интересует и о чём мы можем поболтать, пока мои пациенты ждут за дверью, господин старший комиссар?

Они стояли друг напротив друга и смотрели в глаза — как боксёры за мгновение до гонга.

— Нет, пока больше ничего, — проворчал Менкхофф.

Мы уже были у двери, когда он вдруг остановился, обернулся и произнёс:

— Чуть не забыл: будьте добры, не покидайте город.

---

 

Отправить