23 июля 2009 года.

 

Мне удалось раньше Менкхоффа вырваться из тисков изумления. Я подтянул коробку к себе. Действительно ли створки её крышки поддавались тяжелее, чем у остальных, — или дело было лишь в том, что пальцы мои зажили нервной, неподвластной мне жизнью, пока я пытался вскрыть эту картонную посудину?

— Ну давай уже, — поторопил Менкхофф мои потуги, что делу, разумеется, нисколько не помогло.

Наконец я справился и развёл верхние половинки в стороны. Однако под ними обнаружились отнюдь не ожидаемые картонные разделители оранжевого цвета, а большая, неопрятного вида подушка без наволочки. Мы некоторое время пялились на неё, потом переглянулись.

— Чёрт, — произнёс Менкхофф.

Торопливым движением он ухватил подушку и попытался вытащить её из коробки, но та была вбита внутрь так плотно, что вместе с ней поднялась и вся коробка целиком. Я пришёл на помощь — потянул картон за створки крышки вниз. Это сработало, и когда подушка наконец вышла, коробка с глухим стуком упала на пол.

Она была пуста — если не считать крошечного бумажного уголка, выглядывавшего из узкой щели между створками дна. Я подцепил его кончиками пальцев и потянул, но он не сдвинулся ни на миллиметр.

— Дай-ка мне, — сказал Менкхофф и попробовал сам, однако с тем же результатом. Тогда он решительно перевернул коробку и так грубо раздвинул донные створки, что одна из них надорвалась.

Когда он отогнул надорванную часть вверх, на пол спланировал листок бумаги. Менкхофф поднял его и повернул так, чтобы я тоже мог прочесть написанное:

…установлено, что психическая нагрузка на пациентку может приводить к массивным реакциям. Однако последствия ранней детской травматизации у Н. К. выходят далеко за рамки наблюдаемых изменений в развитии головного мозга и нарушений когнитивных и аффективных процессов созревания. (См. P-Doku 112/1993)

Я не успел дочитать текст во второй раз, когда Менкхофф заговорил:

— Чёрт возьми, что… что за бред? Что он тут пишет? Это не Николь. Я знаю её лучше него, лучше кого бы то ни было.

Я всё ещё не мог оторвать взгляд от листка.

— Бернд, я знаю, что ты знаешь её очень хорошо, но если у неё действительно была психическая проблема… Если доктор Лихнер ей помог, вполне возможно, что ты просто перестал что-либо замечать. Он психиатр, как бы там ни было, и вполне мог быть хорош в своём деле…

— Чушь, — оборвал он меня резко. — Ты сам в это не веришь, Алекс. Ты прочитал, что здесь написано? Я имею в виду — по-настоящему прочитал? Вот… — он провёл указательным пальцем по строчкам, — смотри: последствия ранней детской травматизации… Бог ты мой, Алекс, если бы существовала какая-то детская травма, она бы мне рассказала, а если нет — я бы сам это заметил.

Я смотрел на него и молчал. Я был убеждён, что мой напарник закрывает глаза на очевидное, потому что в игру снова вступили его чувства к этой женщине.

 

— Бернд, да чёрт побери, — начал я и даже не попытался скрыть злость, хотя злился я прежде всего на себя самого, на собственную тогдашнюю трусость, когда оставил свои сомнения при себе.

— Серьёзно, Бернд, ты бы себя послушал. Я бы заметил. Напомнить тебе, что ты рассказывал мне тогда? Как тебя изводило то, что она без всякого повода впадала на целые дни в депрессию? Ни с того ни с сего? И что ты часто чувствовал — она что-то от тебя скрывает? А теперь, теперь вдруг ты делаешь вид, будто именно это невозможно. Прекрати наконец ставить её на пьедестал, куда ни тебе, ни кому бы то ни было не дотянуться.

Я распалился и не собирался останавливаться.

— «Никогда не допускайте эмоций, когда расследуете убийство». Это ты сказал мне тогда, когда мы уезжали с места обнаружения тела, помнишь? Давно это было, но я запомнил, Бернд, — в отличие от тебя. Ты забыл собственный совет через несколько дней, ты его продал ради этой женщины, и…

— Эй, я…

— И теперь, Бернд, теперь ты опять начинаешь закрывать глаза на всё, что хотя бы отдалённо…

— Хватит! — рявкнул он, и я не мог не замолчать — мгновенно, как отрезало.

Моё дыхание в наступившей тишине звучало так, словно где-то в темноте волочилось огромное чудовище. Мы стояли и смотрели друг на друга.

— Пойдём, Алекс. Пока этот тип не явился сюда.

Странно, но по голосу не было похоже, что он сердится на меня.

— Да, пойдём.

Я почувствовал облегчение. Потому что наконец сказал Менкхоффу хотя бы малую толику того, что мучило меня так долго. И потому что он, судя по всему, не держал на меня зла.

Я поднял подушку, запихнул её обратно в коробку, и мы покинули вторую квартиру доктора Йоахима Лихнера.

 

В. Мертена мы не увидели, когда спустились к подножию лестницы. Лишь обернувшись в палисаднике, я заметил, как шевельнулась занавеска за правым из двух окон квартиры на первом этаже.

Заводя мотор «Ауди», я бросил взгляд через боковое стекло на дом. И ощутил отчётливое, саднящее чувство: мы что-то упустили.

По дороге Менкхофф коротко переговорил по телефону с нашей начальницей.

— Он почти на свободе, — сказал он, когда разговор закончился. — Его задерживают бумажной волокитой, но это протянет от силы минут двадцать.

— И что теперь? — спросил я. — Поедем к этому санитару?

— Ещё бы.

— Что думаешь о Диче?

— Пока немного, но скоро это изменится.

— Лишь бы оказался дома, — сказал я и сосредоточился на дороге.

 

— Я спрошу её, — сказал Менкхофф, когда я сворачивал на улицу в Рихтерихе, название которой медсестра Габи записала на листке.

Я удивлённо повернулся к нему.

— Что?

— Николь. Я спрошу её, лечилась ли она у Лихнера.

— Как это — спросишь? Я думал, ты девять лет её не видел и понятия не имеешь, живёт ли она вообще ещё в этих краях? И даже если так — с какой стати она откроет тебе после стольких лет то, что скрывала все годы, пока вы были вместе?

— Может, именно поэтому, — ответил он. — Потому что мы не виделись девять лет.

 

Маркус Дич оказался дома. У его полуподвальной квартиры имелся собственный вход с левой стороны дома — мы обнаружили его лишь после того, как убедились, что на парадной двери нет звонка с его фамилией.

Я узнал его сразу, как только он открыл. Медсестра Габи была права: он заметно похудел по сравнению с фотографией, но это был определённо он.

Мы предъявили удостоверения, Менкхофф представил нас и спросил, можем ли мы ненадолго побеседовать. Выражение лица Дича стало настороженным.

— О чём речь? Я ничего противозаконного не делал. С тех пор как вышел, работаю в клинике.

— Мы знаем, — сказал Менкхофф. — А до этого вы работали в больнице в Кобленце, как нам стало известно.

— Ах, это. — Он глубоко выдохнул и поднял обе руки. — Послушайте, руководство клиники, разумеется, в курсе, что я сидел. Мне пришлось приложить к заявлению справку о судимости. Но мы договорились, что коллеги об этом не узнают, пока я добросовестно выполняю свою работу. Я счастлив, что так получилось, потому что если бы они знали, что я прямиком из тюрьмы, то…

— Не об этом речь, герр Дич, — перебил я его. — Мы хотели бы поговорить с вами о докторе Йоахиме Лихнере. Вы ведь его знаете, верно?

Он знал. Это мне сказало его лицо ещё до того, как он заговорил.

— Я провёл с ним последние два года в одной камере. Изрядно действовал на нервы.

— Может, мы войдём? — спросил Менкхофф. После короткого колебания Дич кивнул и отступил в сторону.

 

Квартира была заметно меньше той, из которой мы только что приехали, но тоже светлая и обставленная по-домашнему. Я окинул взглядом маленькую гостиную, куда он нас провёл, и вспомнил кое-что, что Мелани заявила при первом визите в мою холостяцкую берлогу: мол, мужскую квартиру видно сразу. По каким именно признакам она якобы это определяла, так и осталось для меня тайной. Но сейчас я, кажется, понял, что она тогда имела в виду.

Нет, у Маркуса Дича не было вопиющего бардака. На полу не валялось грязное бельё. Всё дело было в мелочах: паутина на торшере у дивана, тёмный круг от стакана на столешнице журнального столика, белёсый слой пыли на стеклянных полках подсвеченной витрины в углу, где ровными рядами выстроились маленькие красные модельки автомобилей.

Мужская квартира.

Я мысленно перемотал плёнку воспоминаний на полчаса назад. В квартире Лихнера эта мысль мне в голову не приходила. Почему? Потому что та не была мужской квартирой? Может, там убирала какая-то женщина? Или мой напарник был прав в своём предположении, что квартиру сдавали полностью меблированной?

Менкхофф сел рядом со мной на песочного цвета диван. Маркус Дич опустился напротив на табурет.

— Вы поддерживаете связь с Йоахимом Лихнером? — спросил Менкхофф, когда Дич выжидающе уставился на нас.

— Нет.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Когда прощался с ним в тюрьме.

— Почему вы сидели, герр Дич? — спросил я, и он удивлённо поднял брови.

— Вы не знаете?

Мы оба молча смотрели на него. Он пожал плечами и принял виноватый вид.

— Я наделал глупостей, — и после паузы: — Подделывал кое-что.

— Значит, подделка документов, — констатировал Менкхофф деловым тоном. — Что именно вы подделывали?

— Ну, удостоверения всякие и тому подобное.

Мы с Менкхоффом обменялись взглядами. Мы наверняка подумали об одном и том же.

— Вы сказали, что Йоахим Лихнер изрядно действовал на нервы. Что конкретно вы имеете в виду?

Я удивился, что Менкхофф не стал сразу копать глубже и спрашивать о свидетельстве о рождении, но вмешиваться не стал.

— Два года, один месяц и один день я просидел с доком в одной камере, и за всё это время не было ни единого дня, когда бы он не рассказывал мне, что сидит невинно и что точно знает, кто убил ту девочку.

— Что?! — вырвалось у меня, за что я получил взгляд от напарника, прежде чем тот снова обратился к Дичу.

— Ну да, невиновны они все поголовно. Если он знал, кто это якобы сделал, почему не сказал хотя бы на суде?

Дич снова пожал плечами.

— Я его тоже об этом часто спрашивал, и он каждый раз давал один и тот же слащавый, дурацкий ответ.

— Какой?

— Потому что он пообещал.

— Пообещал? Кому? Предполагаемому убийце, что ли?

Дич кивнул.

— Да. Он говорил, что это был кто-то, кого он хорошо знает.

---

 

Отправить