15 февраля 1994 года.

 

Я решил пока воздержаться от разговоров с другими соседями. Беседа с фрау Лайстроффер затянулась куда дольше, чем я предполагал, а мне хотелось по возможности вернуться в управление раньше, чем Менкхофф приедет со встречи с Николь Клемент.

Однако он уже сидел за своим столом, когда я появился в половине второго. Я приготовился к тому, что он рявкнет на меня — всё-таки я не оставил записки, где меня искать. Тем сильнее было моё удивление, когда он встретил меня безразличным «Привет» и тут же уткнулся обратно в монитор.

— Привет, — ответил я. — Я… я был у соседки Марлиз Бертельс, некой фрау Лайстроффер.

Он кивнул, не отрывая взгляда от экрана.

— Сейчас.

Озадаченный, я сел и какое-то время наблюдал за ним. Он впился глазами в монитор, его пальцы стаккато летали по клавиатуре — то замирали на секунду, то снова срывались в дробный перестук. Наконец он оторвался от экрана, шумно выдохнул, провёл обеими ладонями по лицу, словно умываясь, и повернулся ко мне.

— Итак, господин Зайферт, где вы были?

Меня, разумеется, сжигало любопытство узнать, зачем Николь Клемент захотела встретиться с Менкхоффом, но ведь и мне было что рассказать.

— У соседки фрау Бертельс. Я подумал — не помешает узнать о ней побольше. Её показания всё-таки немаловажны, а я, честно говоря, сомневаюсь, что она сказала правду. После сегодняшнего разговора — ещё больше, чем прежде.

— А я считаю, что это правда, — пробурчал Менкхофф. — И после моего разговора — более чем когда-либо. Но сначала расскажите, что вы выяснили.

Я пробежал глазами свои пометки, изложил всё, что удалось узнать. Когда я закончил, Менкхофф произнёс:

— Что ж, это довольно точно совпадает с картиной, которая у меня к этому моменту сложилась о Лихнере. Этот тип не просто высокомерен — он ещё и жесток, и непредсказуем. Вспыльчив до крайности. Бомба замедленного действия, готовая взорваться при малейшем поводе.

За прошедшие месяцы я усвоил, что возражать Менкхоффу — как правило, не самая разумная затея. Не только потому, что рискуешь нарваться на громогласную отповедь, но и потому, что он нередко оказывался прав.

И всё же я сказал:

— Если вспомнить, как соседка описала нашу добрую фрау Бертельс… Не могло ли случиться так, что она просто наконец увидела возможность отомстить Лихнеру? После того как они так сцепились на том празднике?

— Не кажется вам, что это слишком уж притянуто за уши?

— На самом деле нет. Это, между прочим, вполне согласуется с тем, что она вспомнила об этом лишь через две недели после преступ…

— Нет!

Я умолк.

— Коллега, после того что рассказала мне Николь Клемент…

Он встал, подошёл к широкой оконной стене и уставился наружу, сунув руки глубоко в карманы брюк. Не оборачиваясь, произнёс:

— Это он. Он убил девочку. Я в этом уверен.

На курсах нам вбивали в голову, что расследование убийства — дело чрезвычайно деликатное, требующее от следователя предельной тщательности и скрупулёзности. Слишком легко что-то упустить, неверно истолковать — и тем самым бросить тень на невиновного. Даже если ошибка быстро выяснится, на подозреваемом всё равно останется клеймо.

То, что Менкхофф так стремительно составил себе мнение и озвучил его передо мной чуть ли не как установленный факт, поразило меня. С другой стороны, я, новичок, не решался перечить опытному следователю.

— Господин Менкхофф, что… что даёт вам такую уверенность, что Лихнер — убийца?

Он по-прежнему стоял у окна, но теперь обернулся ко мне.

— Николь рассказала мне вещи, которые, на мой взгляд, делают его главным подозреваемым.

Николь?

— Он её изби…

— Она до сих пор не призналась, что это он оставил синяки у неё на шее. И вообще она не дала против него прямых показаний. Но если умеешь читать между строк, быстро становится ясно, как она страдает от этого ублюдка.

Он заставил её прийти к нам и подтвердить его алиби на вечер пятницы — потому что вчера она заявила, будто не помнит точно. Она не посмела ему возразить. Он третирует её, он, чёрт возьми, обращается с ней так, будто она — его собственность. Когда ему… когда ему хочется, она обязана терпеть. Её от него тошнит.

Голос его становился всё громче, и я слышал в нём ярость.

— Меня самого мутит, стоит только об этом подумать. Он уничтожает эту женщину, а она не может от него уйти, потому что боится. Вы бы видели её сегодня, когда мы разговаривали. Её трясло — всю, с головы до ног.

— И вы считаете…

— Для меня, господин Зайферт, сомнений нет: Иоахим Лихнер убил маленькую Юлиану. И я его изобличу.

Вполне возможно, — подумал я, — что этот доктор и впрямь редкостная сволочь. Но всё, что перечислил Менкхофф, касается Николь Клемент и не имеет прямого отношения к убийству девочки.

— Никогда не позволяйте себе эмоций при расследовании убийства.

Я произнёс это, не успев подумать, и едва слова сорвались с языка, тут же пожалел о сказанном.

— Что? — Менкхофф уставился на меня с нескрываемым изумлением.

— Это… это вы мне сказали, когда мы…

— Да-да, я помню, когда я вам это говорил. Но какого чёрта вы мне это сейчас?..

Я с трудом выдерживал его взгляд.

— Не знаю… Может быть, я ошибаюсь, и, может быть, не мне об этом судить, но… иногда складывается впечатление, будто вы сейчас как раз позволяете себе эмоции.

Долгое время он ничего не отвечал. Просто смотрел мне в глаза. Я ждал вспышки гнева, но её не последовало. Более того — старший комиссар Бернд Менкхофф не сказал на это вообще ничего.

В моей голове зародилась мысль — настолько безумная, что высказать её Менкхоффу я не мог и помыслить. Он бы с полным правом спросил, не тронулся ли я умом.

Впрочем… что самое страшное — накричит?

Я собрал всю свою храбрость.

— Господин Менкхофф, позвольте задать вам нескромный вопрос?

Его лицо изменилось — каким-то неуловимым образом, который я не сумел разгадать.

— Спрашивайте.

---

 

Отправить