23 июля 2009 года.

 

Мы спускались вниз на лифте для посетителей. Кабина была настолько просторной, что в ней свободно разместились бы две передвижные больничные каталки бок о бок.

— Эта история начинает действовать мне на нервы, — процедил Менкхофф. — Что за чертовщина вообще происходит?

— Понятия не имею, — ответил я, — но то, что этот Дич работает именно в том отделении, где якобы родилась дочь Лихнера, не может быть совпадением. Готов поспорить — он причастен к фальшивой справке. Либо эта Сузанна Трумпп ему помогала, либо он каким-то образом завладел её паролем, что, по-моему, вероятнее. Она не может не знать, что в системе видно, кто именно вносил данные.

— Сейчас выясню, кто этот тип и за что сидел.

— Его ведь освободили раньше Лихнера — может, он хотел ему за что-то отомстить?

— И ради этого идёт на такие ухищрения, рискуя снова загреметь за решётку? Ни за что.

— Но ты же лучше всех знаешь, что Лихнер способен довести человека до белого каления. Если представить, что он годами изводил сокамерника своими штучками…

Мы добрались до первого этажа. Двери лифта бесшумно разъехались в стороны. Менкхофф не стал развивать мои догадки — вместо этого извлёк из кармана мобильный и позвонил в управление.

Он попросил соединить его с Бирманн, и попросил её навести справки о Диче и кратко изложил то, что нам удалось выяснить. К тому моменту, когда он завершил разговор, мы уже мчались по Парижскому кольцу в направлении Кольшайда.

— Ну, что она говорит?

— Лихнера скоро придётся отпустить. Значит, сначала едем к нему на квартиру, а уже потом займёмся санитаром. И нам нужно чертовски поторапливаться. Да, и ещё — соседка Лихнера только что явилась в управление. Я велел отправить её пока домой — сейчас у нас дела поважнее.

То, что начальство решило отпустить Лихнера, меня не удивило. Но кое-что другое не давало мне покоя.

— Допустим, за подделкой стоит Дич. Тогда зачем он указывает вымышленные имена врача и акушерки? Если уж он приложил столько усилий, мог бы вписать настоящего гинеколога, который действительно там работает. И акушерку — тоже реальную. Тогда вероятность, что подлог раскроется при первой же проверке, была бы куда ниже. Разве нет?

— Ты забываешь одну вещь, Алекс: мы имеем дело с уголовником, а уголовники, как правило, не блещут умом. Если бы блистали — не попадались бы раз за разом.

Мы миновали указатель на въезде в Кольшайд, и я прибавил громкость навигатора, чтобы расслышать, куда направляет нас бархатный женский голос.

 

Несколько минут спустя мы стояли перед полутораэтажным домом на Хаус-Хайден-штрассе. Фасад был целиком облицован клинкерным кирпичом. Маленький газончик перед домом с парой кустов и цветочной клумбой выглядел пересохшим и чахлым. Узкая дорожка из серых каменных плит рассекала палисадник и вела к входной двери из белого пластика.

Дом был из тех, что сотнями встречаются сразу за бельгийской границей. Целые посёлки состояли исключительно из таких маленьких облицованных кирпичом домиков, в которых по большей части жили немцы — те, кто воспользовался сравнительно дешёвой землёй и построился за небольшие деньги. На меня эти кварталы из почти одинаковых домов с почти одинаковым коричневым клинкером всегда навевали тоску и уныние.

— Вот уж не ожидал от него такой буржуазности, — сказал я, разглядывая дом из-за дверцы машины. — Очень любопытно, что там внутри.

Но прежде чем мы смогли это выяснить, пришлось преодолеть препятствие: ключ, который Менкхофф обнаружил вместе с договором аренды и прихватил с собой, не подходил к замку входной двери. Разумеется, от парадного входа должен быть отдельный ключ. Времени на долгие раздумья не было, и я без церемоний нажал нижнюю из двух кнопок звонка.

 

Мужчина, открывший нам спустя некоторое время, выкатил вперёд необъятный шарообразный живот. Непропорционально тонкие и короткие ноги и руки придавали ему вид карикатуры на самого себя. На вид ему было чуть за шестьдесят. Он был в джинсах, пояс которых скрывался где-то под барабаном живота.

Дряблые щёки покрывала серо-бурая щетина, а взгляд, которым он нас окинул, подсказывал, что в недавнем прошлом ему довелось пережить неприятный опыт общения с коммивояжёрами или чрезмерно настойчивыми торговыми агентами.

— Добрый день, — начал я, пока Менкхофф извлекал из кармана кожаное портмоне с удостоверением. — Моё имя — Александер Зайферт, уголовная полиция Ахена, мой коллега — старший криминальный комиссар Менкхофф.

— Ага, — ответил мужчина — на рукописной бумажке у звонка значилось «В. Мертен» — и с нескрываемым неудовольствием уставился на удостоверение Менкхоффа.

— Здесь проживает доктор Йоахим Лихнер? — спросил я, стараясь не выдать нетерпения.

— А у вас тоже такое есть? — Он кивнул на удостоверение Менкхоффа. Я кивнул. После того как я тоже предъявил документы, В. Мертен спросил:

— И? Что вам от него нужно?

— Ничего, — ответил Менкхофф прежде, чем я успел раскрыть рот. — Доктор Лихнер со вчерашнего дня находится под арестом. Мы хотели бы осмотреть его квартиру. Ключ у нас есть.

— Под арестом? Ага. И за что?

— Вас это не касается.

В. Мертен расставил ноги пошире и скрестил руки на груди — жест получился довольно мучительным, поскольку руки были слишком коротки, чтобы с комфортом их скрещивать.

— И что? Ордер на обыск?

— Вы — владелец дома? — спросил Менкхофф, и я уловил в его голосе подспудный тон едва сдерживаемого раздражения.

— Квартиросъёмщик.

— Тогда и постановление об обыске вас не касается.

Менкхофф сделал шаг вперёд, но В. Мертен, судя по всему, не видел причин освобождать проход. Что было весьма неразумно с его стороны. Я заметил, как на скулах моего напарника проступил багровый румянец.

— А ну убирайтесь с дороги, клоун! — рявкнул он на мужчину с такой громкостью, что В. Мертен отскочил в сторону с прытью, какой я от этого маленького толстяка никак не ожидал.

Когда мы поднимались по лестнице на второй этаж, внизу с грохотом захлопнулась дверь квартиры.

— Мы что, теперь окружены исключительно психопатами? — проворчал Менкхофф, когда мы остановились перед верхней дверью, и вставил ключ в замочную скважину. Подошёл.

 

Квартира была застелена бежевым велюровым ковролином. Гостиная площадью около тридцати квадратных метров была подчинена чёрному мягкому гарнитуру из какой-то приятной на вид ткани, который, словно крепость, господствовал в центре комнаты.

Стены были оклеены фактурными обоями под покраску — три из них в светло-жёлтый тон, одна — в густой тёмно-красный. Несколько без рамочных репродукций изображали фигуры, абстрагированные до полной неузнаваемости, в сюрреалистических декорациях.

Комод и большой шкаф — оба из светлого дерева, по-моему, буковые, с застеклёнными дверцами — дополняли обстановку. В центральной секции шкафа на открытой полке стояли книги — судя по корешкам, медицинская литература.

Мансардное окно, широко прорезавшее скат крыши, беспрепятственно впускало в комнату дневной свет, придавая цветовой композиции завершающий, летний штрих. В отличие от развалюхи на Цеппелинштрассе, эта квартира была вылизана до стерильности, а мебель — очевидно, относительно новая.

В целом квартира выглядела совершенно не так, как я представлял себе жилище человека вроде Йоахима Лихнера.

Менкхофф, похоже, испытывал те же чувства, потому что заметил:

— Готов поспорить — Лихнер снял квартиру с мебелью.

Мы ещё с минуту стояли на пороге гостиной, оглядываясь. На Цеппелинштрассе всё дышало мрачными тайнами, запустением и тленом. А здесь, среди свежих красок и умиротворённой атмосферы, невозможно было поверить, что в обоих договорах аренды стоит одно и то же имя.

Менкхофф первым сумел стряхнуть оцепенение.

— Берёшь на себя гостиную, Алекс?

 

Первое, что я обнаружил в комоде, — альбом, набитый газетными вырезками о деле Юлианы Кёрприх. В первой половине статьи по большей части строились на домыслах, а кричащие заголовки призывали родителей Ахена и окрестностей ни на минуту не спускать глаз с детей. Ближе к концу фокус всё больше смещался на психиатра, которого одна газета окрестила «Доктор Смерть». Через две страницы кличку подхватили все остальные.

Последняя статья сообщала об обвинительном приговоре Лихнеру. А под ней кто-то вывел синей шариковой ручкой: Я думал, ты ни в чём не виноват.

Почерк был корявый, без каких-либо росчерков и завитушек — я предположил, что писал мужчина. Некоторое время я всматривался в эти строки, пытаясь понять их смысл.

Кто это написал? И что значит — «думал»?

Я положил альбом рядом с собой на пол и продолжил обыскивать ящики и отсеки комода, но ничего больше, что представляло бы для нас интерес, не нашлось.

Осмотрев в комнате все места, где что-либо могло лежать или быть спрятано, я вышел из гостиной и прошёл по коридору в помещение напротив — по всей видимости, кладовую площадью около десяти-двенадцати квадратных метров, забитую коробками разных размеров. На некоторых чёрным маркером были выведены буквы. Имелась, например, коробка «A–B», а на ней стоял картонный ящик поменьше — «O–Q».

Я окинул взглядом этот хаос. У нас от силы двадцать минут, если мы не хотим столкнуться с Йоахимом Лихнером в его собственной квартире. Как прикажете за такое время хотя бы бегло заглянуть во все коробки?

Шум за спиной заставил меня обернуться. Это был Менкхофф — он вышел из комнаты рядом с гостиной.

— В спальне ничего интересного. У этого типа даже порножурнала в тумбочке нет.

— Зато здесь работы хватит. — Я указал в глубь комнаты. Менкхофф окинул взглядом штабеля коробок и кивнул.

 

Первой я взял одну из подписанных коробок — «G–I». Крышки были так плотно вставлены одна в другую, что пришлось повозиться, чтобы их разъединить. Когда мне это наконец удалось, я увидел, что коробка до самого верха заполнена оранжевыми подвесными папками.

Я вытащил верхнюю. На обложке было отпечатано: ДОКУМЕНТАЦИЯ ПАЦИЕНТА, а строчкой ниже значилось слегка витиеватым женским почерком: Б. Харманн. Я раскрыл папку — даты в истории болезни Бернадетты Харманн свидетельствовали о том, что она относится ко времени до осуждения Лихнера.

Менкхофф, по-видимому, пришёл к тому же выводу, потому что воскликнул:

— Он что, совсем рехнулся — держать такие коробки просто без присмотра? Про врачебную тайну не слышал, что ли?

— Видимо, он не рассчитывал, что кто-то будет рыться в его квартире без спроса, Бернд.

— Да какая, к чёрту, разница! Медицинские карты должны храниться под замком, и точка.

Я бесцельно полистал несколько папок, потом отодвинул коробку в сторону и взялся за следующую. Она тоже была набита оранжевыми регистрами. Бегло заглянув внутрь, я придвинул её к стене.

За ней обнаружился картонный ящик поменьше. На нём тоже была надпись чёрным маркером, причём корявый почерк очень напоминал тот, которым был прокомментирован последний газетный материал в альбоме из гостиной. Но в отличие от остальных коробок, здесь были написаны не две-три буквы, а полное имя.

Я тихо застонал. Менкхофф обернулся:

— Что, чёрт возьми, там…

Он не договорил — потому что тоже увидел надпись:

Документация пациента Н. Клемент.

---

 

Отправить