15 февраля 1994 года.

 

Я припарковал машину — это был «Гольф» из нашего служебного автопарка — на приличном расстоянии от разворотного круга, чтобы Марлиз Бертельс не заметила меня сразу, если вдруг стоит у своего кухонного окна.

Слева от дома старухи возвышался двухэтажный особняк с бежевым фасадом, коричневыми деревянными окнами и небольшим ухоженным палисадником — насколько вообще можно было судить об этом в такое время года. Участок обрамлял невысокий штакетник с деревянной калиткой. На табличке у звонка значилось: «Сем. Лайстроффер». Я припомнил, что уже где-то встречал эту фамилию.

Возраст женщины, открывшей мне дверь, определить было непросто. Она носила джинсы и сохранила вполне спортивную фигуру, однако лицо и шея выдавали, что шестидесятилетний рубеж она миновала уже давно. Выглядела она очень ухоженно: каштановые крашеные волосы были собраны на затылке белым платком. В целом — весьма элегантная женщина.

Я представился и на всякий случай показал служебное удостоверение. Она проигнорировала его и приветливо кивнула.

— Добрый день, господин комиссар. Полагаю, вы снова насчёт Юлианы? Есть какие-нибудь новости?

— Нет, к сожалению, пока нет, но у меня к вам несколько вопросов. Найдётся для меня минутка?

Минутка нашлась.

Гостиная, куда она меня провела, выходила в сад широкой стеклянной стеной и была выдержана преимущественно в чёрно-белых тонах: белые шкафы, белый стол, чёрный кожаный диван, чёрный телевизор. Лишь ворсистый ковёр ярко-оранжевого цвета вносил кричащее разнообразие в эту строгую гамму.

Мы расположились на диване наискосок друг от друга. Я достал блокнот и положил перед собой.

— Фрау… Лайстроффер, прошу прощения, я не уточнил заранее ваше семейное положение. Вы замужем?

— О да, уже сорок один год, и — представьте себе — счастливо. — Мимолётная располагающая улыбка скользнула по её лицу. — Мой муж сейчас в городе, я наконец уговорила его купить новую пару ботинок. Но скажите же, какие у вас ещё вопросы? Я рассказала вашим коллегам всё, что знаю, а знаю я не так уж много, если речь о семье Кёрприх. Оба они всегда были очень милыми и приветливыми, их дочь — прекрасно воспитанная девочка.

Она выдержала короткую паузу.

— Бедное дитя.

— Мои вопросы касаются вовсе не семьи Кёрприх, а вашей соседки — фрау Бертельс.

Выражение её лица изменилось.

— Ой-ой…

— Ой-ой? Что это значит? Вы не любите фрау Бертельс?

Она слегка подалась вперёд, опёрлась предплечьями о колени и сцепила пальцы.

— Видите ли… — произнесла она, разглядывая собственные руки.

У меня возникло ощущение, что она тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем произнести его вслух.

— Люди меняются, когда стареют, все мы меняемся. Одни становятся мудрыми и добрыми, другие — недовольными и порядком отравляют жизнь окружающим… иногда.

— И Марлиз Бертельс, по-вашему, относится ко второй категории?

Прошло некоторое время, прежде чем она нерешительно кивнула. Потом посмотрела на меня открыто.

— Мне неприятно говорить о людях, если нечего сказать хорошего, но фрау Бертельс — непростой человек. Думаю, это оттого, что она так давно одна. Её муж умер пятнадцать или шестнадцать лет назад.

— В чём это выражается? Я имею в виду — что она непростой человек.

— Да во всём понемногу. Она целыми днями сидит у окна и наблюдает за тем, что происходит на улице. О каждом жителе нашей улицы фрау Бертельс может что-нибудь рассказать, и редко это бывает что-то хорошее.

Я делал пометки в блокноте.

— Как складываются ваши личные отношения с ней? Вы поддерживаете контакт?

— Нет, разве что случайно столкнёмся на улице. Я всегда с ней здороваюсь, иногда она отвечает, иногда — нет.

— Хм… А насколько хорошо вы знаете доктора Лихнера?

Она поджала губы.

— Доктора Лихнера? Шапочно. Мы были у него в гостях раза два-три — на открытии его практики и однажды на дне рождения, куда он пригласил пол-улицы, но не более того…

— Что вы о нём думаете?

Тут она выпрямилась.

— Это случайно не из-за ссоры, которая произошла между ними осенью?

— Какой ссоры?

— Значит, дело не в ней?

— О ссоре между фрау Бертельс и доктором Лихнером нам до сих пор ничего не известно. Когда именно это произошло и из-за чего?

— Ну, мы каждый год в октябре устраиваем небольшой соседский праздник на разворотном круге — так сказать, проводы лета. Каждый приносит что-нибудь: салаты, что-то для гриля, напитки… уютные посиделки среди соседей. В прошлом году фрау Бертельс на этом празднике отпустила крайне оскорбительное замечание в адрес подруги доктора Лихнера. Он это услышал и совершенно потерял самообладание. Повысил голос и назвал её выжившей из ума нахальной старой каргой.

— Что?! Довольно бурная реакция для психиатра, — заметил я.

Она кивнула.

— Думаю, она по-настоящему испугалась. Она расплакалась и тут же ушла с праздника. С тех пор они не обменялись ни единым словом.

Она подождала, пока я всё запишу.

— Мы потом обсуждали это, и Ханс — мой муж — сказал, что психиатр тоже человек и ему тоже должно быть позволено проявлять чувства.

Тень улыбки тронула уголки её губ.

— Он сказал, что она ещё легко отделалась. Если бы она так высказалась обо мне, от него она услышала бы совсем другое.

Возникла короткая пауза, потом она склонила голову набок и посмотрела на меня.

— Скажите, господин комиссар, а вы и у других соседей расспрашиваете обо мне и моём муже?

Вполне логичный вопрос, — подумал я. И прозвучал он ни раздражённо, ни недружелюбно.

— Нет, я этого не делаю, фрау Лайстроффер. Речь идёт только о фрау Бертельс и докторе Лихнере.

— И почему же эти двое так вас интересуют, если позволите спросить?

— Речь идёт о показаниях, которые они дали. Большего я, к сожалению, сказать не могу. Надеюсь, вы понимаете.

---

 

Отправить