15 февраля 1994 года.

 

Около половины одиннадцатого позвонил вахтёр: некая Николь Клемент стоит внизу и желает поговорить со старшим комиссаром Менкхоффом. Я уже собрался спуститься, чтобы встретить её на проходной и проводить на третий этаж, но Менкхофф вскочил первым:

— Не трудитесь, Зайферт, я сам. Небольшая разминка с утра мне не помешает.

Николь Клемент в то утро собрала волосы наверх. На ней были чёрные джинсы и красная стёганая куртка, из-под которой выглядывала белая водолазка с воротником, доходившим до самого подбородка. Она выглядела сногсшибательно — даже несмотря на то, что глаза её были всё так же печальны, как и накануне.

Интересно, какой она бывает, когда смеётся? Видел ли доктор Лихнер когда-нибудь её улыбку?

По просьбе Менкхоффа она сняла куртку. Он принял её и нашёл свободный крючок на нашей вешалке. Несколько прядей выбились из причёски и упали на плечи — словно тонкие штрихи, которые художник-абстракционист небрежно нанёс чёрным карандашом на чистый лист бумаги.

— Могу я предложить вам кофе? — спросил я.

Она благодарно кивнула.

Когда я вернулся из кухни, она уже сидела перед столом Менкхоффа, а мой напарник как раз объяснял ей, что в трёх следственных группах отдела по расследованию убийств КК11 работают в том числе сотрудники из других подразделений.

Сильно сомневаюсь, что она об этом спрашивала.

Я поставил чашку перед ней и сел за свой стол. Отсюда мне был хорошо виден её профиль.

— Итак, фрау Клемент, что привело вас к нам? Может быть, вспомнилось что-то, что поможет в расследовании?

Прозвучало ободряюще — приглашение выговориться, облегчить душу. Бернд Менкхофф в своём лучшем расположении духа.

— Нет, то есть… да, в общем-то, но мне не вспомнилось ничего нового. Просто… я иногда бываю немного рассеянной и забываю разные вещи. И… вчера я, наверное, слишком разнервничалась и просто забыла, что было в тот вечер.

— В тот пятничный вечер, о котором я вас спрашивал?

Она робко кивнула и при этом болезненно поморщилась. Менкхофф бросил на меня быстрый взгляд.

— Да. Мне всё вспомнилось. Значит, Йоахим пришёл в тот вечер домой в двадцать минут восьмого. У него с собой были два больших пакета. В одном — две пары джинсов и футболка. Голубая. Другой был полон продуктов.

— Фрау Клемент.

Она повернула голову в мою сторону и при этом охнула. Я снова переглянулся с напарником.

— Что с вами, фрау Клемент?

Менкхофф поднялся и обошёл стол.

— У вас травма?

— Нет-нет, ничего страшного, я просто ушиблась.

Менкхофф подошёл к ней и осторожно протянул руку.

— Позвольте взглянуть?

Она отшатнулась.

— Нет, пожалуйста. Правда, ничего серьёзного.

— Тогда и вреда не будет, если я просто посмотрю.

Она не двигалась — лишь смотрела на него со страхом в глазах. Он добавил настойчиво:

— Прошу вас.

Слеза скатилась из уголка её глаза, прочертив дорожку по щеке до самого подбородка. Менкхофф повторил — тихо, бережно:

— Пожалуйста, фрау Клемент. Покажите мне, что у вас там.

Наконец она сдалась. Словно что-то внутри неё надломилось. Она сидела с опущенными плечами, подняла правую руку и осторожно просунула пальцы между шеей и воротником. Медленно потянула ткань вниз — и нашим глазам открылся тёмно-синий кровоподтёк.

Мне была видна только одна сторона её шеи, но я поставил бы всё содержимое своего бумажника на то, что с другой стороны — точно такой же след. Я знал эти отметины по фотографиям из курса судебной медицины, которые нам показывали во время учёбы.

Следы удушения. Я был в этом почти уверен.

---

 

Отправить