23 июля 2009 года.

 

Доктор Лихнер выглядел удивительно спокойным, когда я попросил коллегу отпереть тесную камеру предварительного заключения на первом подземном этаже. По дороге вниз мы с Менкхоффом условились, что сначала я попробую поговорить с Лихнером один на один.

— Доброе утро, доктор Лихнер, — сказал я. — Хорошо спали?

Он сидел на нарах и тёр ладонью щёку.

— Да, но завтрак в номер и гостевая ванная оставляют желать лучшего. Чего вам нужно, господин главный комиссар?

— Я хоте…

— Ваш коллега послал вас вперёд? Думает, я скорее заговорю с вами, раз именно он тогда повесил на меня это дело? Забудьте, Зайферт. Вы в той грязи по уши увязли вместе с ним, так что вы такой же продажный, как и он. И кроме того — я наконец хочу связаться со своим адвокатом. Дайте мне ваш мобильный, я готов поспорить, что здешний телефон на прослушке. Меня бы это, во всяком случае, ничуть не удивило.

Лоб мой покалывало нестерпимо, и в этот момент я отлично понимал ярость Менкхоффа. Меня так и подмывало выплеснуть вскипающую злобу и высказать ему всё, что я о нём думаю, — но такого удовольствия я ему доставлять не собирался.

— Телефон здесь в полном порядке. Понятия не имею, что с вашим адвокатом, — произнёс я как можно спокойнее. — Он всё равно мало что предпримет, когда увидит, что у нас на вас есть.

— Что? Что у вас на меня может быть?

Он изобразил веселье, однако в его голосе сквозила неуверенность.

— Прилягте ещё ненадолго. Сегодня после обеда вас этапируют в следственный изолятор.

— Вы сами в это не верите, Зайферт. У вас нет и никогда…

Дальше я не расслышал — я уже захлопнул дверь камеры.

Менкхофф, ждавший двумя метрами дальше по коридору, усмехнулся.

— Так и надо. Теперь у него поджилки трясутся.

Я покачал головой.

— Не уверен. Как обстоят дела сейчас, через несколько часов он будет над нами смеяться.

Менкхофф отвернулся.

— Поехали посмотрим, что найдётся в его берлоге. Тогда он тоже считал себя в безопасности, а мы всё-таки нашли нужные улики у него дома.

 

Когда мы покинули управление и направились к «Ауди», я дал себе слово внимательно наблюдать за напарником, пока мы будем в квартире Лихнера.

Я не мог совладать с этими тихими сомнениями в методах Бернда Менкхоффа — они возвращались снова и снова, как лёгкий прибой, волны которого не способны причинить ущерб одним ударом, но за долгие годы могут выточить скалу.

— Слышал что-нибудь от Терезы? — Я как раз свернул на Крефельдер-штрассе и бросил короткий взгляд на Менкхоффа. — Как у неё в Нью-Йорке?

— Звонит каждый вечер, пока Луизе ещё не пора спать. Из-за разницы во времени это хорошо совпадает — в Нью-Йорке как раз полдень. Вчера я не застал её, но фрау Крист сказала, что всё в порядке.

— Когда она возвращается?

— Через три дня, в воскресенье.

— Расскажешь ей о Лихнере?

Он ответил не сразу.

— Нет. По телефону — точно нет. Зачем?

Я не стал расспрашивать дальше. Брак Бернда и Терезы Менкхофф с трудом поддавался определению, даже если, как я, время от времени видеться с ними в неформальной обстановке. Дочь свою оба любили беззаветно, и порой мне казалось, что она-то и есть подлинное — а быть может, и единственное — связующее звено между ними.

Они были вежливы друг с другом, не ссорились — по крайней мере, не при посторонних, — однако за все эти годы я ни разу не видел между ними ни тени нежности. Даже простого — взять друг друга за руку — и того не было. Их брак представлялся мне отлаженным деловым партнёрством, но я не верил, что Тереза выбрала это добровольно.

 

Добравшись до Цеппелинштрассе, я пропустил Менкхоффа вперёд и смотрел ему в спину, пока он поднимался по стёртым каменным ступеням. Если в квартире Лихнера есть что-то, что уличает нашего подозреваемого, на этот раз улику, надеюсь, найду я.

Менкхофф как раз отпирал дверь, когда из соседней квартиры вышла рыжеволосая соседка Лихнера. Насколько я мог судить, на ней была та же одежда, что и накануне. Она резко остановилась и посмотрела на меня; судя по выражению лица, чувствовала она себя скверно.

— Добрый день, фрау Ульрих, — сказал я. — Хорошо, что я вас встретил, мы бы всё равно вскоре позвонили вам. Вспомнили что-нибудь о докторе Лихнере и его дочери? Может быть, когда именно вы в последний раз видели ребёнка?

Прежде чем она успела ответить, чья-то рука слегка отодвинула меня в сторону, и рядом встал Менкхофф. Он окинул женщину взглядом с ног до головы, но не произнёс ни слова.

— Я… мне надо идти. Сейчас некогда.

Менкхофф скрестил руки на груди, и женщина невольно сделала шаг назад. Было видно — она боится моего напарника.

— Ну… ладно… если не надолго… Только я ничего больше не знаю, чем вчера, в общем…

— Тогда напрягите наконец извилины! — рявкнул Менкхофф, и она вздрогнула. — Я хочу от вас прямо сейчас точно знать: когда вы впервые увидели этого ребёнка, сколько раз с тех пор и когда — в последний раз. И если ваш ответ мне не понравится или я почувствую, что вы мне врёте, — я заберу вас в управление и буду допрашивать лично до тех пор, пока не узнаю всё, что мне нужно. Вам понятно?

Глаза её сначала расширились, потом рот приоткрылся и тут же сомкнулся, а затем уголки губ поползли вниз, и она разрыдалась.

— Я… я же не хотела, правда. Но она мне триста евро дала, а это куча денег для меня, и это только за то, чтобы я так сказала.

Она закрыла лицо руками, плечи её ходили ходуном.

Мы с Менкхоффом одновременно шагнули к ней.

— Что вы такое говорите? — спросил я. — Фрау Ульрих, послушайте…

Медленно она опустила руки. Щёки были мокрыми, и она по-прежнему всхлипывала. Её взгляд перешёл с меня на Менкхоффа.

— Меня теперь арестуют?

— Если вы немедленно не скажете нам правду — всю, со всеми подробностями, — да, — громко произнёс Менкхофф. — Ну?..

Она стянула с плеча пластиковую сумку и принялась в ней рыться, пока не выудила бумажный платок, в который шумно высморкалась.

— Эта женщина… она позвонила мне в дверь и сунула триста евро под нос. Я должна только сказать, что Лихнер тут жил с девочкой, которой примерно три года, если кто спросит. И что я её уже несколько дней не видела. Вот. А триста евро у меня уже нету — еды купила, одежды немного.

— Женщина? — переспросил я, и в тот же миг Менкхофф тоже что-то заговорил, так что она не могла разобрать ни слова. Я жестом предложил напарнику продолжить.

— Ещё раз, — начал Менкхофф. — Какая женщина к вам позвонила, как она выглядела и за что именно дала вам деньги?

Беата Ульрих пожала плечами.

— Не знаю точно, как она выглядела. На ней была большая шляпа, волосы светлые, до плеч. Только я думаю, это был парик.

— И эта женщина дала вам триста евро за то, чтобы вы рассказали нам, будто доктор Лихнер живёт здесь с ребёнком?

Она кивнула.

— Но доктор Лихнер ведь действительно живёт здесь с ребёнком, разве нет?

Она уставилась на свои туфли и не отвечала. Я слышал, как рядом со мной участилось дыхание Менкхоффа.

— Так есть у него ребёнок или нет?! — крикнул он.

Ещё мгновение она молчала, потом опустила плечи и покачала головой.

— Не думаю. Ни разу не видела.

— Да вы что, совсем с ума сошли?! Вы понимаете, что за это можно сесть в тюрьму?!

Она пробормотала что-то в пол — я не разобрал.

— Что? — рыкнул Менкхофф.

— Я… Ну вот, я ж теперь правду сказала. Простите, честное слово, — ответила она — едва слышно, но ровно настолько, чтобы мы смогли разобрать слова.

— Ей жаль.

Менкхофф отвернулся, покачивая головой, и несколько секунд смотрел на дверь квартиры Лихнера. Потом глянул на часы и снова обратился к соседке:

— Вы явитесь в управление к половине двенадцатого. Там я запротоколирую ваши показания, после чего вы будете сидеть с нашим сотрудником столько, сколько потребуется, чтобы составить фоторобот — точный портрет женщины, которая дала вам деньги. Если вы не придёте вовремя или не дадите внятного описания — я действительно отправлю вас за решётку. Вам понятно, фрау Ульрих?

— А как я туда доберусь?

— Это меня не волнует. Вы будете вовремя, ясно?

Она молча кивнула, и слёзы текли по её щекам.

— А теперь убирайтесь, пока я не сорвался.

Он отвернулся, и я последовал за ним.

Чувства мои метались между облегчением — похищения, судя по всему, не было — и полной растерянностью.

— Значит, Лихнер всё это время жил здесь один, но в регистре есть запись о его дочери. Откуда тогда эта женщина в шляпе знала о ребёнке? Чего она добивалась этой затеей? И кто она вообще такая?

— Может быть, мать?

— И зачем ей это? Спор об опеке или что-то подобное?

Мы стояли в тесной прихожей квартиры доктора Лихнера, дверь я за собой закрыл.

— Не торопись, Алекс. Мы пока не знаем, где на самом деле правда. Кто сказал, что к этой Ульрих не пришёл кто-то только что и не сунул ей деньги? За то, чтобы она несла нам эту чушь про женщину в шляпе и парике?

— Хм… Но кто мог это быть?

— Кто-то, кто хочет помочь Лихнеру, например. Откуда мне знать — старый приятель, новая подружка? Давай сначала обыщем эту дыру. Потом, в управлении, мы как следует прижмём нашу даму из соседней квартиры. Пока мы не знаем ничего наверняка.

И он, к сожалению, был чертовски прав.

 

Квартира выглядела точно так же, как при нашем визите накануне. Чем бы ни занимались здесь коллеги из криминалистической лаборатории, следов их работы не осталось. Впрочем, оно и понятно — они лишь взяли пробы с различных поверхностей, но систематического обыска не проводили.

Этим предстояло заняться нам. И действовать нужно было осторожно — ордера на обыск у нас по-прежнему не было. По существу, всё, что мы сейчас делали, балансировало на грани законности. Лихнера полагалось бы доставить к следственному судье ещё утром. А то, что мы только что услышали от соседки, отнюдь не улучшало расклад в наших глазах — в глазах судьи тем более. По-хорошему, именно в этот момент нам следовало остановиться.

Следовало бы…

Менкхофф взялся за дело с такой угрюмой решимостью, что я пришёл к выводу: услышанное не успокоило его, а, напротив, подстегнуло ещё сильнее. Действовал он аккуратно, но не пропускал ни малейшего закутка, при этом ему приходилось брать в руки и поднимать вещи, о которых ещё утром он заявлял, будто от одного прикосновения к ним можно подхватить желтуху.

Пока я осторожно заглядывал за и под прогнившие предметы мебели в так называемой гостиной, он занялся хлипким стеллажом у стены. Каждая вещь на полках окутывалась облаком пыли, стоило Менкхоффу её сдвинуть, — точно каракатица, выпускающая чернильное облако, чтобы отпугнуть хищника. Скрыть следы этого потом было уже невозможно, но в случае чего мы свалили бы всё на криминалистов.

Большинство находок были довольно отвратительны, и чем дольше продолжались наши поиски, тем непостижимее мне казалось, что человеческое существо способно обитать в подобных условиях.

Кухня представляла собой крохотное помещение с проржавевшей раковиной, помятым холодильником и низким белым шкафчиком из прессованных древесно-стружечных плит, на котором стояла электрическая двухкомфорочная плитка. Верхние кромки шкафчика разбухли, желтоватая кромочная лента почти повсюду отошла и оттопыривалась на добрый сантиметр.

Я потянул на себя обе дверцы. Они шли туго и издавали скрежещущий звук. Внутри, кроме двух кастрюль, в которых, вероятно, много лет назад в последний раз готовилось что-то съедобное, и выцветшей картонной упаковки с не опознаваемым крошащимся содержимым, — шкаф был пуст.

Настоящий кошмар ждал в ванной. Когда я приподнял крышку унитаза и рискнул бросить взгляд, тема для меня была мгновенно закрыта. В ответ на недоумённый взгляд Менкхоффа, наблюдавшего из гостиной, как я уже через несколько секунд выскочил из тесного помещения, я сказал:

— Если хочешь это обыскать — пожалуйста, вперёд, не стесняйся. Меня туда и десять лошадей не затащат.

 

Дальше я занялся свежеотремонтированной комнатой.

Работа здесь была выполнена безукоризненно: линия, на которой пастельно-жёлтый цвет аккуратно оклеенных рельефными обоями стен встречался с белизной потолка, шла как по струне. Нигде одна краска не заходила на другую.

Плинтусы выглядели новыми, стыки в углах были подогнаны безупречно — всё было пригнано друг к другу идеально. Примерно посередине стены, противоположной двери, была врезана узкая дверца высотой около тридцати сантиметров — по всей видимости, ревизионный люк дымохода. И сама дверца, и её края были чистыми, нигде ни мазка лишней краски.

Комната производила впечатление полностью обновлённой. Что бы здесь ни находилось прежде — от этого не осталось ровным счётом ничего. Словно кто-то целенаправленно уничтожил каждый, даже самый мельчайший след.

— Алекс, иди сюда!

За годы совместной работы я научился распознавать все оттенки голоса Менкхоффа. Были гневный и язвительный, деловой и — изредка — даже шутливый.

Тон, которым он окликнул меня в эту секунду, означал торжество.

А это, в свою очередь, могло означать только одно: мой напарник что-то нашёл.

---

 

Отправить