15 февраля 1994.

 

Бернд Менкхофф уже сидел за своим столом, когда я вошёл в кабинет. Вернее сказать, не столько сидел, сколько полулежал: голени он закинул на угол столешницы, в руке держал кружку дымящегося кофе.

Я удивлённо взглянул на часы. Десять минут девятого. За то недолгое время, что мы работали в паре, я ещё ни разу не заставал его в кабинете так рано.

— Доброе утро, коллега. Надеюсь, хотя бы вы провели спокойную ночь, — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то… Печаль? Подавленность?

— Доброе утро. Вы уже здесь, в такую рань? Похоже, вам не слишком-то удалось выспаться.

Он провёл свободной рукой по глазам.

— Нет. Почти совсем не спал.

Я повесил куртку на вешалку и сел за свой стол.

— Всё думаешь об этом Лихнере?

Менкхофф разглядывал собственные ботинки, свисавшие за краем стола, и покачивал ступнями вперёд-назад. Тёмные тени под глазами старили его на добрый десяток лет.

— Да, и о нём тоже. О нём, о Николь Клемент… Странные у них отношения.

— Хм… Возможно, таким женщинам, как она, нужен кто-то, кто абсолютно уверен в себе и решает всё за них. Она производит очень хрупкое впечатление. Почти беспомощное.

Он поставил кружку на стол и убрал ноги со столешницы.

— Нет, я так не думаю. Полагаю, у него свои методы. Ты же сам его видел — можешь представить, что этот тип вытворяет с ней в разговорах? Он психиатр. Он точно знает, на какие кнопки нужно давить.

Я задался вопросом, к чему он клонит.

— Ты считаешь, что доктор Лихнер мог убить Юлиану?

Он кивнул.

— Я вполне это допускаю.

— Не знаю… Только потому, что какая-то старушка якобы что-то видела? Причём вспомнила она об этом, во-первых, чертовски поздно, а во-вторых, то, что она описывает, вообще невозможно.

Менкхофф отвернулся от меня и уставился в окно. Несколько секунд он молчал.

— Меня от всего этого дерьма тошнит.

Казалось, он разговаривает с оконным стеклом. Голос его изменился — стал тихим и монотонным.

— Такие типы, как этот Лихнер, вызывают у меня отвращение. Эти ублюдки, которые считают себя настолько умными, что с улыбочкой пляшут у нас на голове. И почему они это делают? Потому что могут. Потому что наша правовая система защищает преступников от полиции куда надёжнее, чем жертв — от преступников.

Он помолчал мгновение и продолжил, не меняя тона:

— Мы стираем ноги до крови, пытаясь раскрыть убийство маленького невинного ребёнка, а какой-то мерзкий ублюдок потешается над нами. И ради чего мы всё это терпим? Чтобы поздно вечером прийти в квартиру, которую называешь своим домом, хотя это никакой не дом, потому что тебя там почти никогда не бывает, и где… где ты садишься перед телевизором, один, и позволяешь этой чепухе на экране лить тебе в уши до тех пор, пока глаза сами не закроются, а потом… потом надеешься, что хотя бы не вскочишь через час в холодном поту, потому что тебе приснилось мёртвое детское лицо.

В то время я ещё плохо знал своего коллегу — того самого, чей остекленевший взгляд был сейчас устремлён куда-то за окно, в никуда. Но одно я видел ясно: последние двадцать четыре часа изменили старшего комиссара Бернда Менкхоффа.

---

 

Отправить