23 июля 2009.

 

— Приветствую, коллеги. Как обстоят дела? С чего начнем? Я готов. Как говорится, с новыми силами за работу.

Йенс Вольферт стоял посреди нашего кабинета, звонко хлопая в ладоши, а затем потирая их так, словно собирался растереть между ними что-то в порошок.

— Для начала присядьте, — сказал я, едва сдерживая усмешку при виде лица Менкхоффа.

Тот разглядывал нашего юного коллегу так, будто перед ним было инопланетное насекомое. Вольферт пододвинул к себе один из стульев для посетителей и выжидающе посмотрел на нас.

— Ну хорошо, — начал Менкхофф. — Поскольку ваш напарник сейчас на больничном, сегодня вы, вероятно…

— До конца недели, — перебил его Йенс. — Так сказала начальница, когда я был у нее в кабинете сегодня утром. Или, если выражаться точнее, до тех пор, пока мой напарник не вернется в строй. Это может случиться уже в следующий понедельник, но вполне возможно, что ему продлят больничный еще на неделю. А это значит, что я и дальше буду работать с вами, господин главный комиссар.

Я опустил голову и уставился в пол, чтобы Вольферт не заметил, с каким трудом я прячу улыбку. Я точно знал, что последует за этим, и Менкхофф меня не разочаровал.

— Если вы перебьете меня еще хоть раз, коллега, наше сотрудничество закончится, не успев начаться. И поверьте, это станет вашей наименьшей проблемой. Раз уж мы об этом заговорили: то же самое произойдет, если в моем присутствии вы еще хоть раз заведете свою шарманку в духе «я-всё-расскажу-своему-отцу». Это понятно?

— Но я ведь только…

— Я хочу услышать от вас, понятно ли это, коллега.

— Да, э-э… да. Понятно.

— Вот и славно. Теперь, когда мы с этим разобрались, можем приступать к работе. Времени у нас в обрез.

Я протянул Вольферту свой вчерашний отчет.

— Вот, взгляните, чтобы понимать, о чем вообще речь.

Он отмахнулся.

— У меня уже есть копия, я в курсе. Доктор Йоахим Лихнер, психиатр. Отсидел тринадцать лет в тюрьме за то, что убил маленькую девочку, а ее тело, спрятанное в мусорный пакет, выбросил в Ахенском лесу. Чуть больше двух лет назад вышел на свободу. Теперь подозревается в похищении собственной дочери. Мотив неясен, есть кое-какие зацепки, но пока всё очень шатко. Если мы быстро не найдем ничего стоящего, то через пару часов нам, вероятно, придется попрощаться с доктором Йоахимом Лихнером.

Мы с Менкхоффом быстро переглянулись, и я бросил свой отчет обратно на стол.

— Очень хорошо. Выходит, начальница уже сообщила вам всё, что нужно знать.

— Нет-нет, я думаю, у старшего советника уголовной полиции Бирманн на такие вещи попросту нет времени. Если задуматься, сколько всего навалилось на эту женщину… уму непостижимо. Она лишь передала мне отчет, но читать-то я умею.

Вольферт, несомненно, был самой странной птицей в нашем одиннадцатом отделе. Он умел вывести из себя за считанные минуты, но… каким-то столь же непостижимым образом я находил его вполне нормальным парнем.

Менкхофф откашлялся.

— Женщина, которая числится матерью девочки. Та, с восточноевропейской фамилией. Я хочу, чтобы вы как можно быстрее выяснили, кто она такая, где живет, когда в последний раз видела дочь, ну и так далее.

— Хотите, чтобы я занялся этим прямо сейчас, господин главный комиссар? То есть не дожидаясь окончания планерки?

— Я сказал: как можно быстрее. Это чертовски важно. Мы должны знать, находится ли девочка у матери или нет.

Вольферт поднялся.

— Всё разузнаю.

Менкхофф подождал, пока за ним закроется дверь кабинета, и лишь тогда произнес:

— Возможно, от него всё-таки будет толк. Если бы только он не действовал мне так колоссально на нервы своей пустой болтовней.

Я отмахнулся.

— Думаю, как только он поймет, что его здесь принимают как равного, разговоры о папочке прекратятся сами собой.

— Будем надеяться. А теперь давай послушаем, что накопали наши лабораторные умники на Цеппелинштрассе.

Он снял трубку и начал набирать номер. Я тем временем решил сделать нам кофе.

Пару месяцев назад один из коллег собрал со всего отдела деньги на новую кофемашину. Сумма набралась приличная, так что мы смогли позволить себе профессиональный супер автомат.

Машину «кормили» цельными зернами, и она перемалывала свежую порцию для каждой чашки. С тех пор и без того внушительное потребление кофе на нашем этаже подскочило еще сильнее — и не только во время ночных дежурств.

Я достал из шкафчика две кружки, поставил их под дозатор и нажал кнопку с символом двух чашек. Пока жернова с оглушительным треском делали свое дело, я думал о докторе Йоахиме Лихнере.

Он сейчас сидит и ждет, когда наконец-то сможет дозвониться своему адвокату, чтобы тот вытащил его на свободу.

И это неминуемо произойдет, если мы не найдем доказательств того, что он похитил свою дочь. По большому счету, нам пока просто везло, что до этого юриста было так сложно дозвониться. Издав громкий щелчок, кофемашина выплюнула в контейнер две плотно спрессованные таблетки отработанного жмыха.

Когда я вернулся в кабинет с двумя дымящимися кружками в руках, Менкхофф уже закончил разговор.

— Ну что?

— Дерьмо. Почти никаких следов. Несколько разных волосков, женские, но ничего, что совпадало бы с ДНК Лихнера. Может, его подружки, а может, остались от предыдущей жилички, черт его знает. В остальном… как бы отвратительно ни выглядел этот свинарник, в котором он обитает, — не считая мест вроде полок или шкафов, где пыль лежит сантиметровым слоем, там всё чисто. Так, будто кто-то в панике надраил полы.

Менкхофф раздраженно вздохнул.

— Даже ДНК самого Лихнера почти не удалось найти. Ни единой частички кожи, даже в ванной. Аж тошно.

Я поставил перед ним горячую кружку.

— Значит, одно из двух: либо он почти не появляется в этой квартире, либо потратил на уборку несколько дней. По крайней мере там, где мы могли бы хоть что-то обнаружить.

Менкхофф сделал глоток кофе.

— Господи, Алекс, это же очевидно, ты ведь сам видел эту помойку! Я бы там ни к чему не притронулся без риска подхватить желтуху. В картонной коробке валяются заплесневелые остатки еды, которым как минимум пара недель. И при этом старая деревянная столешница, на которой стоит эта коробка? Вычищена до блеска! Так не бывает! Ни отпечатков пальцев, ни пылинки, ничего. Алекс, он уничтожил все следы своей дочери, это же нутром чуется, мать твою.

Я знал, что он прав, вот только… — Боюсь, нам это мало чем поможет. Ни один судья не отправит Йоахима Лихнера в СИЗО только за то, что тот прибрался у себя дома. До тех пор, пока мы не докажем, что ребенок не живет с матерью…

Менкхофф кивнул и поднялся с места.

— И этот ублюдок прекрасно об этом знает. — Он взглянул на наручные часы. — Половина десятого. Надеюсь, Вольферт быстро что-нибудь нароет. Пошли к Лихнеру. Кто знает, может, за ночь он всё обдумал и теперь соизволит с нами поговорить.

— Сомневаюсь, Бернд.

— Я тоже сомневаюсь, черт возьми! — огрызнулся он. — Но мы должны хоть что-то делать. И если он не откроет рот, то позже мы в любом случае еще раз осмотрим его халупу. Может, всё-таки найдем зацепку, которая нам поможет.

— Ты ведь не отступишься, да? Как и тогда.

Он уже направлялся к двери, но вдруг замер и резко обернулся ко мне.

— Что? При чем здесь «тогда»? А ну-ка послушай меня, Алекс: тогда Лихнер был осужден на законных основаниях. И не в последнюю очередь потому, что я не сдался. Даже если какой-то желторотый юнец имел на этот счет иное мнение.

— Дело было только в этом, Бернд?

— Что, черт возьми, это должно значить?

Я смотрел в его лицо, видел в нем раздражение, а может, и настоящий гнев, и меня разрывали сомнения.

Должен ли я прямо сейчас высказать ему всё, что думаю? Всё, что думал тогда, и то, как сильно эти мысли тяготили меня все эти годы?

Я так часто взвешивал все «за» и «против»… Я хотел прояснить эту ситуацию раз и навсегда. Но сделать это сейчас было совершенно невозможно. Если Лихнер действительно похитил собственного ребенка, у нас оставались лишь смехотворные часы на то, чтобы это доказать.

Я покачал головой.

— Да ладно, забудь. Ты прав. Просто у меня такое чувство, что ты ненавидишь Лихнера до глубины души.

— И в этом ты чертовски прав, Алекс. — Его тяжелый взгляд впился в меня.

— А теперь мы можем идти?

---

 

Отправить