22 июля 2009.

 

После телефонного разговора Менкхоффа мы решили наконец поехать домой. Что бы там ни произошло с исчезнувшей девочкой, этим вечером мы уже вряд ли могли чем-то помочь. Мы сидели рядом в тягостном молчании и смотрели на дорогу перед собой.

Образы, которые, как мне казалось, я давно забыл, за последние часы вновь всплыли на поверхность сознания. Вспомнились бесконечные ночи во время давнего суда над Лихнером. Ночи, когда сон лишь на несколько минут заключал меня в свои свинцовые объятия, а затем жестоко отпускал, заставляя в панике вскакивать с постели.

Затем в памяти всплыли недели и месяцы после вынесения ему приговора. Каждый день я повторял про себя, как мантру: «Абсолютно невероятно, чтобы опытный полицейский, судья и прокуроры ошиблись, а правильное предчувствие оказалось лишь у такого зеленого юнца, как я».

Я бросил быстрый взгляд в сторону. Менкхофф смотрел на меня. Вероятно, он наблюдал за мной всё это время.

— Ну, давай, скажи это, Алекс, — он ободряюще кивнул. — Давай же, у тебя на лице написано, что ты опять хочешь прочитать мне лекцию о том, чего мне нельзя говорить такому мудаку, как Лихнер. Так что, пожалуйста, ни в чем себе не отказывай.

Я свернул с трассы А4 на А44 и плавно влился в ночной поток машин.

— Нет, я не собираюсь указывать, что тебе можно или нельзя говорить Лихнеру. Но я скажу другое: на мой взгляд, ты снова бросаешься в это дело с головой, не разбирая дороги.

— Ах, вот, значит, какой у тебя взгляд! Надо же. А вот пятнадцать лет назад ты предпочел отсидеться со своим «взглядом» в тени и позволил мне подставлять голову под удар. Почему же ты тогда не открыл рот, господин главный комиссар? А каково тебе было, когда выяснилось, что я всё-таки оказался прав? Когда его осудили, и все, включая тебя, хлопали меня по плечу? Ты ведь тогда радовался, не так ли?

Его голос достиг той самой характерной громкости, которая означала: «Менкхофф в ярости». Именно поэтому я постарался говорить как можно спокойнее. Это его злило, а мне в тот момент именно этого и хотелось.

— Я не открыл рот тогда, потому что был еще сопляком, а ты бы просто оторвал мне голову. И ты сам это прекрасно знаешь, господин главный комиссар.

Мы доехали до района Бранд, и я свернул на улицу, где он жил. Дальше мы ехали в молчании, пока я не остановился у дома Менкхоффа. Он отстегнул ремень безопасности и серьезно посмотрел на меня.

— Доверься мне, Алекс.

Его голос снова звучал абсолютно спокойно. Я кивнул.

— Я делаю это уже много лет. Но это не значит, что я всегда считаю правильным то, что ты творишь.

— Ты действительно думаешь, что было ошибкой закрыть его сегодня вечером?

— Нет, не думаю. Всё указывает на то, что у него действительно есть дочь. Нет, это было правильно, но всё же… Когда я только перешел в убойный отдел и проработал там всего пару месяцев, один опытный полицейский — который, по случайному совпадению, был еще и моим напарником, — сказал мне одну очень важную вещь: «Если вы даете волю чувствам, то теряете объективный взгляд и упускаете детали». Так вот, этот сове…

Бернд Менкхофф тяжело положил руку мне на плечо, коротко сжал его и вышел из машины. Прежде чем захлопнуть дверь, он еще раз наклонился к окну.

— В восемь?

— В восемь. И передавай от меня привет Луизе, если она еще не спит. Он кивнул, и дверь захлопнулась с глухим, солидным звуком.

Дорога от дома Менкхоффа до Корнелимюнстера, где мы с Мел вскоре после свадьбы в 2000 году купили перестроенный в современном стиле фермерский дом, заняла меньше десяти минут. Я проехал по Грахтштрассе и в Краутхаузене свернул на Бильстермюлер-штрассе. Пять минут спустя я припарковал свою «Ауди» перед домом и вышел из машины.

В гараже хватало места только для одного автомобиля, и мы договорились ставить туда кабриолет «Гольф» Мел, а мою служебную машину оставлять на улице. Она работала в филиале банка на Театерштрассе в Ахене и терпеть не могла зависеть от общественного транспорта.

Я взглянул на часы. Без пяти десять. Как раз началось то время суток, которое я так обожал в летние месяцы: эти двадцать или около того минут, когда надвигающаяся ночь каждую минуту набрасывает на свет всё новые и новые тончайшие вуали тьмы, медленно и неотвратимо приглушая день.

Сделав глубокий вдох, я отпер входную дверь. Возможно, Мелани еще сидит на террасе, и мы выпьем по бокалу вина. Уже от входа в гостиную я увидел её через широко распахнутые стеклянные двери.

Она сидела на террасе с книгой в руках, положив босые ноги на подушку соседнего стула. Её светлые волосы до плеч были собраны в конский хвост, который спадал на край белой майки. Когда я подошел ближе, она опустила книгу и с улыбкой посмотрела на меня.

— Ну что, полуночник, у тебя уже закончился рабочий день?

Я наклонился к ней и поцеловал в нос, усыпанный нежными веснушками.

— Прости из-за ужина, правда. Мы уже стояли перед домом Бернда, когда раздался этот звонок.

Она отложила книгу на стол, и улыбка исчезла с её лица.

— Я правильно поняла по телефону? Вы действительно задержали того самого психиатра из прошлого?

— Доктора Лихнера, да. Представляешь, как у нас вытянулись лица, когда он вдруг оказался прямо перед нами.

— Вы что, заранее не знали, в чью дверь звоните?

Я примирительно поднял руку:

— Я сейчас всё расскажу, только быстро налью себе вина. Тебе плеснуть?

Её укоризненного взгляда было достаточно. Разумеется, она будет.

Мне потребовалось пять минут, чтобы изложить ей самое важное, и она ни разу меня не перебила. Когда я закончил, Мел сделала глоток и оперла бокал о бедро.

— Что же это за человек, который похищает собственного ребенка? Как думаешь, он действительно мог причинить ей вред?

— Не знаю, но я точно знаю, что тип он крайне странный. Ты ведь помнишь ту историю. Кажется, я в жизни не встречал человека, столь невыносимо высокомерного и полного такого ядовитого сарказма, как он.

— И всё же тогда у тебя были сомнения.

— Да, и, возможно, именно поэтому. Наверное, в то время мне просто не хотелось верить, что самое очевидное и есть истина. Это казалось слишком… простым.

— А как же та история с Берндом и Николь Клемент? На мгновение перед моими глазами всплыло искаженное яростью лицо Менкхоффа. Не сегодняшнее, а то, из прошлого, пятнадцатилетней давности.

— Это, конечно, тоже сыграло свою роль. Тебе нужно было видеть его тогда, когда он рассказывал о том, как Лихнер вел себя с ней. В какой-то момент я просто перестал понимать: действительно ли он убежден в виновности Лихнера или… или он просто хотел защитить от него Николь.

— Но со временем это всё улеглось.

— Да, улеглось.

Я никогда не рассказывал Мелани, насколько сильными были мои тогдашние сомнения. О том, что я ставил под сомнение своего напарника, самого себя и свою работу так, как никогда больше с тех пор. И сейчас я тоже не собирался об этом откровенничать.

Мы выпили еще по бокалу, и я попросил Мелани рассказать, как прошел её день. Я надеялся, что это хоть немного отвлечет меня и позволит уснуть без лишней головной боли. Она рассказала о коллеге, у которого были проблемы с алкоголем: днем управляющий филиалом застал его в тот самый момент, когда он доставал бутылку из ящика стола и прикладывался к горлышку. Примерно через полчаса мы убрали посуду с террасы и поднялись наверх.

В ванной я выдавил на зубную щетку бело-красного червяка пасты и критически оглядел себя в зеркало. В молодости у меня были русые волосы, а летом они и вовсе выгорали до светло-пшеничного цвета. Теперь же они приобрели оттенок, который вообще трудно было назвать цветом. Он не имел ни малейшего отношения к блонду, был довольно темным, но при этом ни коричневым, ни черным. Лишь несколько прядей, падавших на лоб, еще отливали былым светом.

Я посмотрел в свои собственные глаза и вспомнил, как Мелани описала их при нашем знакомстве: «Сияющие глаза большого мальчишки, светло-серо-голубого цвета, самого редкого оттенка, который я когда-либо видела». Я невольно усмехнулся.

Когда пару минут спустя я скользнул в постель, Мелани спросила: — А что насчет матери девочки? Той женщины с иностранным именем. Не может ли быть так, что Лихнер спрятал ребенка, потому что она, возможно, хотела его забрать?

Я поправил одеяло.

— Хм, но зачем тогда ему вообще отрицать, что у него есть ребенок? В этом же нет никакого смысла, верно? Ну да ладно, завтра утром нам в любом случае придется проверить эту Зофию как-её-там.

— Как думаешь, теперь сможешь уснуть?

— Без понятия. Сейчас в голове крутится слишком много мыслей.

— Возможно, я смогу заставить эти мысли исчезнуть. Попробуем? — с соблазнительной улыбкой она приподняла край своего одеяла. Я придвинулся к ней, и Мелани действительно развеяла весь этот мысленный вихрь, круживший вокруг доктора Лихнера, Бернда Менкхоффа, исчезнувшего ребенка и неизвестной женщины. По крайней мере, на какое-то время.

Когда полчаса спустя я в изнеможении повернулся на бок, прошло совсем немного времени, прежде чем мои мысли вновь неотвязно закружили вокруг напарника и человека, который проводил эту ночь в одной из камер предварительного заключения полицейского управления Ахена.

---

 

Отправить