Глава 5
Наконец грузовики остановились на лесной заставе, где прибывших бойцов уже ждали командиры подразделений.
Встречал их комбат, с седыми висками, в низко натянутой из-за холодов фуражке:
– Бойцы! Нам поставлена задача участвовать во вспомогательном ударе на участке Шестаковка – Мухортовка. Но неожиданно фашисты атаковали наш участок, удар пришелся на правый фланг рубежа. За последние сутки все атаки отбиты, линия обороны восстановлена, однако есть большие потери в личном составе, поэтому вас направили сюда в качестве подкрепления. Сейчас по спискам вас распределят по подразделениям, потом со своими командирами вы отправитесь на участки обороны, где вам поставят боевую задачу.
Началась перекличка и распределение личного состава по взводам, ротам и батальонам. Звучали фамилии, прибывшие делились на группы и пешком отправлялись в расположение своего подразделения.
Фамилию Шубина выкрикнул высокий лопоухий старлей. Когда разведчик подошел к нему поближе, парень представился:
– Старший лейтенант Ключевской, командир двенадцатой стрелковой роты. – Он замялся на несколько секунд, смущаясь перед своей разношерстной командой.
И было отчего: ему, совсем еще молодому командиру, бойцов собирали поспешно: случайный набор дал ему людей, которые были значительно старше его по возрасту. И он теперь не понимал, как ему обращаться к ним, и даже стеснялся командовать.
Усатый старшина приободрил лейтенанта:
– Ты не пужайся. Мы же в армии, ты командир, значит, командуй, а мы тебя послухаемся. Мы ж за дисциплину, за устав.
Старший лейтенант откашлялся и выкрикнул:
– Стройся!
Бойцы выстроились в шеренгу, а потом по команде гуськом зашагали за своим командиром. Полчаса петляний между деревьями – и они оказались неподалеку от линии окопов. Еще приближаясь к месту своего расположения, бойцы услышали выстрелы и грохот. С каждым шагом внутри все сжималось от страха и понимания – враг совсем рядом. Последние метры они преодолевали бегом, согнувшись, и, наконец, с облегчением выдохнули, когда кубарем, один за другим, скатились в неглубокий окоп. Хотя огонь немцы вели неприцельный и был он больше для устрашения, ужас от близкой опасности мгновенно затаился внутри людей.
Кто был поопытнее, старался не обращать внимания на треск и уханье, что разрывали воздух над головой. Нет смысла шарахаться от каждого звука, надо сосредоточиться на обстановке и быть готовым к бою. А вот новичкам, что впервые оказались на передовой, пришлось трудно. Они дергались от непривычного грохота, крутили головами, все время ожидая опасности. Им казалось, что вот-вот фашисты пойдут в атаку. Новенькие с удивлением посматривали на бывалых, изумляясь их выдержке.
Капитан Шубин внимательно слушал старлея, одновременно отмечая, что немцы не собираются атаковать. А вялая стрельба – это только меры предосторожности, предупредительный огонь, который должен щекотать нервы на наших позициях.
Тем временем старший лейтенант Ключевской объяснял задачу:
– Наблюдаем за противником, огонь на поражение не открываем, только на подавление по моему приказу. Наша задача – действовать в том случае, если немцы вдруг начнут атаковать. Основной удар – восточнее нас, в десяти километрах. Противник задействовал тяжелую технику и начал танковую атаку. Туда сейчас направлена артиллерия и все противотанковые средства. Наши товарищи бьются изо всех сил, удерживая линию обороны. А мы здесь на своих позициях нужны, чтобы не дать немцам уйти левым флангом. Сейчас распределю вас по окопам, кто-то останется в резерве, чтобы сменить потом караульных. В общем, ждем в боевой готовности приказа командования, чтобы при необходимости отразить немецкую атаку.
Ключевской повел солдат по окопчикам, распределил по огневым точкам.
Шубину молодой командир объяснил:
– Товарищ капитан, вы пока в запасе. Там, с остальными товарищами, вы, как опытный боец, могли бы провести… ну, навроде собрания. Моральный дух поддержать, а то тяжело им на передовой, некоторые первый раз. Я тоже первые дни так боялся, все мне казалось, вот-вот убьет. А от страха голова совсем не работает. Уж вы-то знаете, как важно сохранить боевой дух и трезвую голову. Если пойдем в наступление, мне не паника нужна, а осмысленные действия.
– Хорошо, – согласился Глеб с его просьбой, хорошо понимая, что многие из прибывших напуганы передовой и нуждаются в поддержке кого-то опытного.
А потом все же решился на личную просьбу, вспомнив о белоснежном подарке, что ждал своего часа:
– Скажите, а связисты далеко отсюда?
Лейтенант прикинул в уме:
– Да около километра узел связи, ближе к линии обстрела. А что такое? Надо передать сведения?
– Нет… – Капитан не сразу решился объяснить свою просьбу. Они на передовой, а он с такими глупостями.
– Мне отлучиться туда нужно. Буквально туда и обратно, я сразу же вернусь. Девушке надо передать теплую вещь, она замерзнет. Связистка, она… я… забрал у нее, вот вернуть надо.
От смущения Глеб сбился: он не мог объяснить свою вину перед Галиной, не решался рассказать старшему лейтенанту про ту ночь и теплоту, что случилась между ними за короткие часы.
И вдруг у Ключевского заблестели слезы в красных от недосыпа глазах:
– Девушка – это очень важно, идите! Обязательно идите, товарищ капитан! Я… у меня тоже девушка, любимая, санинструктор… Люда. Ее убили. Умерла, а я даже не успел с ней попрощаться. Если бы я знал, то придумал бы что-нибудь. Записку бы ей отправил, сбежал! Пускай хоть штрафная рота, но я сказал бы ей, если смог… увидел бы… Простите!
Ключевской отвернулся в сторону, скрывая свою боль. Потом он вдруг повернулся к сырой земляной стене и застонал. Трех суток не прошло, как ему передали записку, что Людмилы не стало. А знакомы они были всего три месяца, с того момента, как она стала санинструктором в их батальоне. Но Артему Ключевскому хватило тогда одной минуты, чтобы влюбиться в короткие темные кудряшки и скромную улыбку. «Людочка», как называли ее раненые, поначалу растерялась, когда в полевой госпиталь, в скромную палатку с крестом, вдруг ворвался долговязый лейтенант.
Не обращая внимания на окровавленные повязки и стоны тяжелораненых бойцов, он вдруг твердо сказал:
– Я не знаю, как вас зовут, ничего про вас не знаю. Я вас увидел только что, когда вы выходили на улицу за водой. Но я уже знаю, я уверен, что вы прекрасны, вы идеал! И я знаю, что полюбил вас тотчас же, как увидел. Можете смеяться надо мной, гнать меня, но в моем сердце вы теперь будете навсегда.
Раненые замерли, прислушиваясь к разговору, некоторые даже заулыбались. Не смеялась одна лишь Людочка, она кинула внимательный взгляд на пылкого поклонника и вдруг замерла. Да, высокий и совсем не статный, смешно торчат большие уши из-под офицерской фуражки. Но вот его глаза – они так сияли! А как он говорил – будто из книжек, которые Людочка обожала. И она, не обращая внимания на пристальные взгляды, спокойно ответила:
– Спасибо. Зовут меня Людмила. А вас?
С того дня с восхищением и радостью о них говорил весь батальон. Любовь, нежная и трепетная, расцвела словно редкий цветок, который удивительным образом выжил в жутком котле войны. Каждый старался помочь влюбленным, как мог. Вот только в гуще боевых будней непросто ухаживать или ходить на свидания, а если уж сказать точно – совсем невозможно.
Людочка сутками дежурила в госпитале, рискуя жизнью, выносила с передовой раненых. В то время как Ключевской поднимал бойцов в атаки, наступал и отступал. За три месяца им удалось увидеться лишь пару раз – прогуляться на березовой опушке под звуки выстрелов, а потом еще раз посидеть холодной февральской ночью на лавочке рядом с госпитальной палаткой плечом к плечу. И в эти полчаса влюбленные не произнесли ни слова, только смотрели друг на друга, будто впитывая каждую черточку любимого человека.
Зато ежедневно вели переписку, и весь батальон старался им помочь, передавая записки из рук в руки от Людочки к Артему и обратно. Ни дня не пропустили они, обмениваясь своими мыслями, стихами, теплыми пожеланиями.
И вот три дня назад, когда их батальон на правом фланге неожиданно атаковали немцы, лейтенант после ожесточенной контратаки вернулся в окоп, где ждал его сам комбат. Он вдруг крепко схватил Ключевского за плечо:
– Товарищ лейтенант, плохая у меня для тебя новость. Людочка, санинструктор… – Голос комбата вдруг сорвался от внутренней боли, до чего же жутко приносить такое известие своему подчиненному. – Подстрелил ее немецкий снайпер на поле, когда раненого тащила. Не спасли… Ты уж прости нас…
Артем тогда смог даже кивнуть. Не закричал, не разозлился, просто замер и боялся пошевелиться. Когда комбат ушел, залез в карман гимнастерки и достал записку на обрывке листка, которую не успел переслать Людочке. Шел в атаку и только об этом и думал. Вот сейчас, сейчас, дрогнет немец, откатится назад, они вернутся в окопы, и он кинется искать, с кем передать весточку любимой. Но не успел… И так горько, ужасно было ощущать пустоту, что больше некому писать, нет его Людочки, не прочитает она его слов, не ответит больше никогда.
Горе свое лейтенант запер глубоко внутри, так же, как и неотправленную записку. Хранил ее, лишь иногда прикасался, содрогаясь от безумной боли внутри. Поэтому, когда капитан-разведчик вдруг упомянул о девушке, у Ключевского снова все вспыхнуло внутри. Загорелась огнем душевная рана – никогда не сможет он больше передать своей Людочке подарка или записки. Никогда… Ее больше нет…
И от ужаса перед смертью и болью Ключевской сквозь слезы выдавил:
– Идите, товарищ капитан, обязательно идите.
Глеб поспешил из блиндажа в указанном лейтенантом направлении, выбрался наверх и короткими перебежками добрался до ближайшей траншеи.
В конце ходов сообщения бойцы указали ему на крайний окоп:
– Там связисты сидят! Только с командованием связи нет, обрыв, говорят.
– Уже второй час как устраняют.
Здесь звуки боя были уже совсем рядом. Немецкие пули свистели в воздухе, рвались с глухим уханьем снаряды, горло драло от пороховой гари, а перед глазами висела сизая дымка.
Теперь и думать было нечего добраться до окопа перебежками – только ползком, вжимаясь в землю всем телом, чтобы не стать мишенью для немецких снайперов.
Здесь никто не шел в атаку, но немцы все равно вели сплошной огонь, чтобы предупредить попытки советских бойцов пойти в наступление.
Капитан Шубин быстро преодолел короткий отрезок и спустился в маленькую узкую траншею.
– Галя, Галина, – он кинулся к девушке, которая, сжавшись в маленький комочек, сидела в глубине окопчика.
Глеб торопливо вытащил шаль и попытался отдать ей:
– Вот, я достал, чтобы ты не мерзла! Не стесняйся и прости меня! Галя, Галина! Галя! – Шубин с недоумением пытался заглянуть ей в глаза, но девушка не откликалась на его слова. Она дрожала, как осинка, обхватив себя руками.
– Ты замерзла? Хочешь, давай я портянки тебе сухие принесу! Надо чтобы ноги в тепле были! – Капитан беспокоился, что Галине стало плохо. Ему очень хотелось обнять ее, согреть, такой хрупкой и беспомощной она была.
Шубин не смог удержаться и одной рукой обхватил дрожащие плечики:
– Давай согрею!
Девушка вдруг подняла на него взгляд, полный ужаса, в больших глазах застыли слезы:
– Мне не холодно, я боюсь! Мне так страшно, я должна идти, а не могу пошевелиться! Надо устранить обрыв! Но я знаю, что я умру там. Я умру, умру…
Глеб погладил ее по спине, почувствовав, как под толстой ватной курткой дрожит, словно в ознобе, худенькое девичье тело. Принялся уговаривать ее:
– Ты пригнись! Вжимайся в землю. Вот, как будто ящерка, и все пули мимо пролетят.
Хотя сам разведчик внутри тоже содрогался, но не от страха, а от злости к фашистам.
Женщины, хранительницы очага, матери, любимые, невесты, которые должны заботиться, любить, растить детей, вынуждены идти на страшную, мучительную погибель от вражеского огня! Война – не место для женщины, они не должны умирать, не должны сражаться и погибать на поле боя! Это против природы, против любых законов жизни!
Галина замотала головой:
– Нет, ничего не поможет. Я точно знаю – я обратно не вернусь. Нас было трое, мы по очереди решили ходить на обрывы. Еще утром, как только прибыли сюда, связь пропала. Сначала ушел Роман, потом Лиля, никто не вернулся. Вот только я осталась, теперь моя очередь идти, больше некому. Но я знаю, я не вернусь оттуда, как они. Там, наверное, снайпер сидит или мины, не знаю…
Последние слова она прошептала еле слышно. Девушка, наконец, начала двигаться медленно, будто замороженная. Побрела к концу окопа и стала карабкаться наверх. Впереди ее ждала жуткая бездна – неминуемая смерть. Но она шла навстречу ей, выполняя приказ, не имея права отказаться. Двигалась и будто уже умерла душой заранее, до того сковало ее ожидание – сейчас, вот сейчас ее не станет.
Вдруг разведчик перехватил связистку за локоть:
– Я с тобой пойду.
Девушка несколько секунд смотрела на капитана, не понимая, что он имеет в виду. Потом вяло возразила:
– Вы разведчик, а не связист. Такая у нас служба, ничего не поделать. Не надо, я сама. Прощай, Глеб, прощай. Спасибо тебе за все – за шаль и за ту ночь. Я пойду.
Галя говорила слова тусклым, посеревшим голосом. Ожидание смерти придавило ее, лишило жизни, потому что девушка отчетливо понимала – она не вернется назад.
Уже двое из ротных связистов не вернулись назад, а значит, и ее ждет неминуемая смерть.
Но разведчика было уже не остановить. Шубин был убежден, что он просто обязан помочь Галине. И не только потому, что девушка ему симпатична.
– Послушай, в этом нет смысла – идти и понимать, что ты погибнешь. Боевая задача – восстановить связь, а не пополнить собой потери. Если немцы устроили ловушку, то я с ней разберусь. Ты будешь заниматься своим делом – чинить обрыв, а я – своим. Разведаю, что задумали фашисты.
На бледном личике Гали засветилась надежда:
– Правда? Вы правда пойдете со мной?
– Обязательно. Не с тобой, а на вылазку. Это не дело – отправлять людей на смерть, мы на войне и должны сражаться, а не покорно умирать. Вот что: я выдвинусь вперед. Ползем по-пластунски, ты за мной. Медленно, вжимаясь в землю, даже голову не поднимай. Пускай дышать будет трудно, я знаю, грязь в носу и во рту, но ты терпи. Двигайся точно за мной, след в след, и слушай меня внимательно. Любой мой приказ выполняешь беспрекословно. Если там засада, то вернемся назад. Я поговорю с твоим командиром, отправим группу бойцов на захват. Пойми же, не можешь ты одна, хрупкая девушка, против них действовать. Даже я, разведчик с опытом, не сунусь под вражеским огнем один против нескольких немцев. Так что сейчас разведка, а там уже решим по результату.
Галина послушно кивнула, ее тоскливая обреченность исчезла – теперь она была не одна против неизвестной угрозы, разведчик Шубин пришел ей на помощь.
Капитан первым выбрался из окопа и распластался на земле так, чтобы прикрыть своим телом девушку от случайной пули с вражеской стороны.
– В каком направлении двигаемся?
Галя вытянула руку:
– Вон там, по левой стороне кабель, вдоль него надо ползти и искать обрыв.
– Понял. – Глеб нахмурился. – Руку не поднимай, снайпер может заметить движение и взять нас на прицел. Тогда вообще не сможем двигаться, пока он по нам будет пристреливаться. Ни голову, ни ногу, ни руку, ни … – Он покосился на женские бедра. – В общем, распластайся по земле, как я.
Галя даже голову опустила вниз.
– Ох, – простонала девушка.
Лицо ее сразу облепила жидкая грязь, холодная влага впиталась в ткань куртки, просочилась до гимнастерки. Но Галина мужественно сцепила зубы – нельзя жаловаться и плакать, она не имеет права. Она должна починить связь.
Вместе они осторожно двинулись вдоль полосы кабеля на расстоянии тридцати метров, связистка внимательно разглядывала черную полоску – выискивала глазами прореху, где оборвались жилы. А разведчик так же тщательно следил за обстановкой вокруг – он не обращал внимания на резкое цвирканье пуль и визг осколков. Шубин понимал, что они находятся вне зоны попадания. Главное – не выйти за границы прямо под обстрел, хотя с той стороны вели огонь лениво, больше для острастки, чтобы держать советских бойцов в окопе.
Двигались они вдоль кабеля долго, тот пока тянулся ровной линией без разрывов. Разведчик и связистка все дальше и дальше уползали от линии окопов, прямо по краю открытого поля в сторону плацдарма, где шли активные боевые действия. Грохот разрывов становился сильнее, превращаясь в жуткий хор, который то гремел басом тяжелых орудий, то заходился сухим стрекотом автоматов. От сизой дымки разъедало глаза и горло, даже земля вздрагивала от ударов снарядов. Они словно ползли в ад, где небо и земля, человек и железо, огонь и кровь слились в один жуткий бушующий котел.
