Глава 4
Глеб смотрел вниз – прямо под его ногами беззвучно раззевались огромные пасти немецких овчарок. Он видел их огромные клыки в клочьях превратившейся в пену слюны. Тут же в него целились черные отверстия немецких стволов, такие огромные, что за ними не было видно лиц фашистов.
«Только не упасть, только удержаться», – мысленно приказывал себе Шубин.
Он вцепился что было сил в ветку, подтянулся всем телом, пытаясь спастись от смерти, которая ждала его внизу. Ноги заскользили по обледенелой коре, начали бить по воздуху, разведчик в ужасе впился в мягкие еловые лапы – нет, он не выпустит их, не упадет на оскаленные пасти. Нет! Он не сдастся!
Кто-то вдруг тронул Глеба за плечо, мягко и осторожно. Он закрутил головой в темноте, взмахнул рукой, защищаясь. Девичий тонкий голосок ойкнул от боли.
И капитан вдруг вспомнил – он в штабе, а не в рейде. Разведка уже завершена, он вернулся назад.
Глеб прищурился на тусклый свет и вдруг заметил тоненький женский силуэт. Женщина гремела рукомойником и всхлипывала.
– Извините, что напугал вас.
Глеб поднялся с лавки и в ужасе увидел, что девушка смывает с лица кровь. Он, наверное, ударил ее во сне, когда ему приснился кошмар!
Смущенный разведчик пробормотал:
– Простите, ради бога. Извините. Давайте приложим что-нибудь холодное.
Он заметался в незнакомом пространстве, пытаясь найти что-нибудь подходящее.
– Ничего. – Девушка снова всхлипнула. – Не винитесь. Я сама виновата. Вы так стонали. Ну, я подбежала, хотела вас разбудить тихонечко. А вы как махнули рукой, ну и задели немного по носу. Ничего, сейчас пройдет.
– Да как же «ничего». – Глеб не находил себе места. Ударил незнакомую девушку, скорее всего дежурную радистку из узла связи, да еще так сильно, что у нее пошла носом кровь. – Вы же плачете! Простите, мне очень стыдно. Мне и вправду кошмар приснился.
– Да я не из-за носа, – снова всхлипнула дежурная. – Из-за шали.
Глеб закрутил головой и разглядел на полу у лавки темную пуховую шаль. Вернее, то, что от нее осталось – два разлохмаченных куска. Наверное, это он порвал ее платок, когда во сне отчаянно хватался за мягкие еловые лапы.
– Это вы меня укрыли платком, а я вам его порвал? Ох, даже не знаю, как и прощения попросить за такое.
Глеб был сам не свой от того, что натворил спросонья. Давно ему не было так стыдно!
Девушка, наконец, вышла на свет керосиновой лампы, вздохнула тяжело, махнула рукой – не надо переживать:
– Да не обращайте внимания. Обратно сошью, заштопаю. Мне просто бабушка эту шаль с собой на фронт дала. Бабули нет уже, она умерла через год, как я добровольцем пошла. Мне соседка письмо прислала, что похоронили. Здоровье у нее и так было не очень, а тут еще голод, холод, за меня переживала, вот и не выдержало сердце. Обычно с фронта в тыл похоронки шлют, а у меня наоборот – из тыла весточка о смерти пришла. Вот я храню ее, бабушка вязала. А вы так замерзли, ну прямо в калачик свернулись на этой лавке, я пожалела и накрыла вас. Она такая мягкая, хоть и старенькая. Повяжешь, и кажется, будто меня снова бабушка обнимает. А когда вы ее порвали, а потом мне еще рукой по носу стукнули, я прямо расстроилась. Не на вас, что вы! Я понимаю, человек из разведки, нервы шалят. Всякое бывает. Просто грустно стало, что бабушки уже нет. Она меня всегда утешала, если я, бывало, коленку разобью или поранюсь до крови. Вот и сейчас кровь, а бабушки нет, некому пожалеть…
У девушки хлынули слезы ручьем, она закрыла руками лицо:
– Простите меня, я такая глупая. Не боец, а девчонка маленькая – все плачу и плачу, никак не могу остановиться.
Шубин ничего не смог придумать лучше. От безутешных рыданий и огромного чувства стыда он сгреб в охапку хрупкую фигурку и прижал к себе:
– Ну ничего, все хорошо. Война скоро кончится, обязательно. Все хорошо будет. Все хорошо.
Он не знал, как еще утешить эту несчастную девушку. Не словами, а нутром понимал, что плачет она не из-за шали или разбитого носа, а от того, что накопилось горе внутри, боль и страх, которые каждый день испытывает человек на войне.
И все-таки его объятия подействовали – девушка еще несколько раз всхлипнула и затихла. Потом выскользнула из крепких объятий и тихо предложила:
– Вы, наверное, есть хотите? Вы ведь трое суток в разведке были.
– Это откуда такие сведения? – удивился капитан. Он только утром прибыл с оккупированной территории, а уже весь штаб в курсе, как прошла разведка.
Радистка смутилась:
– Да ведь вы герой, все знают. Пятнадцать человек немцев в плен взяли вдвоем, без оружия. Мне дежурный велел, чтобы я сидела тихо, как мышонок, пока вы спите. Оставили вам обед и ужин, паек офицерский. – Она указала на маленькую печку в углу. – Вон все стоит в тепле. А на подоконнике консервы, сухари и сахар, это все вам принесли. И форму еще чистую.
– Форму… – Глеб повел плечами. Ему, конечно, хотелось сейчас же переодеться в чистое, но он понимал – сначала надо сходить в баню. Тело пропиталось потом и грязью за эти бесконечные трое суток, одежда стояла колом, нещадно отдавая болотным смрадом.
Кажется, и дежурная из узла связи почувствовала отвратительный запах, потому что спросила:
– Ополоснуться хотите?
От ее вопроса разведчик залился краской стыда. Видимо, несет от него ужасно, что девушка предлагает ему помыться. А он еще полез к ней со своими объятиями, вот дуралей, совсем одичал в лесу! Хорошо хоть в помещении полумрак – не видно, что щеки у него полыхают огнем от стыда.
Но связистка потянула его за рукав куда-то по темному коридорчику:
– Да вы не стесняйтесь. Мы с девчатами здесь сделали каморку без окошек, а в полу дыра. Воды на печке нагреешь, ведро на себя выльешь – так хорошо сразу. Это вы, мужчины, терпите, а нам прямо невыносимо иногда, баня-то редко. Волосы стричь жалко, я их дустом посыпаю, чтобы от вшей избавиться. Ох, как горло он дерет, глаза режет, а я терплю, уж больно косу жалко!
Девушка на ощупь отдернула шторку и указала на крошечный пятачок:
– Вот! Тут и мыло есть. Форму я вашу принесу сейчас, вытираться шторкой, и воды я вам нагрела, сейчас принесу!
– Я сам, сам! – Капитан Шубин чувствовал себя ужасно неловко, что молодая девушка так хлопочет над ним. А он доставил ей одни неприятности: порвал любимую шаль, разбил нос и заставил дышать его вонючей одеждой.
Глеб бегом вернулся обратно, схватил с печки ведро и потащил его по коридору. Ну хоть это он сделает правильно – негоже, чтобы девушка носила для него тяжелые ведра с водой.
И только перед тем, как нырнуть в коридорчик, он спросил:
– А вас как зовут?
– Младший сержант связи Конева! – звонко ответила девушка и потом уже тише добавила: – Да вы называйте меня по имени – Галя.
– Я Глеб, капитан Шубин, – представился разведчик и исчез за плотной занавеской.
Какое же это было удовольствие – смыть теплой водой слой грязи. Он долго скреб себя мочалкой, пригоршнями обливался с ног до головы. И, даже дрожа от холода, все равно не спешил натягивать форму, наслаждаясь своей чистотой. Будто смыл все тяготы трех страшных суток в голоде и холоде рядом со смертью на виду у немцев. Внутри вдруг будто развязался тугой узел напряжения, который чувствовал разведчик, привыкший к постоянной опасности рядом.
Закончив плескаться и смывать с себя накопленную усталость и беспокойство, уже одетый в чистое, капитан Шубин прошел обратно по узкому коридорчику из закутка в комнату штаба. Там при тусклом свете керосинки Галина сидела в наушниках у большого мигающего лампочками аппарата и что-то сосредоточенно записывала.
Глеб не стал беспокоить ее, тихонько пошерудил в печке угли, подкинул дров, выстроил на горячей поверхности котелки со снедью. Есть хотелось неимоверно, но он тянул время, ожидая, когда его знакомая освободится и разделит с ним ужин. Очень уж капитан мечтал продлить такое приятное знакомство этой необычной ночи. Война была где-то далеко, она отодвинулась и затихла на пару часов, давая разведчику возможность вспомнить о радостях обычного существования.
Галина долго возилась с записями, хмурилась и выбивала ответы на аппарате связи. Глеб решил не смущать девушку, до того она выглядела серьезной и совсем не обращала на него внимания. Он вышел на крыльцо и с удовольствием вдохнул полной грудью свежий воздух. Мартовскую сырость можно было буквально потрогать руками – она висела в воздухе плотной завесой. От ее ледяных объятий, на контрасте с теплом натопленного дома, разведчика мгновенно начал трясти озноб. Но несмотря на дрожь в теле и сырость, которая проникала под одежду, капитан Шубин радостно втягивал аромат этого вечера. Как приятно чувствовать не гарь и копоть, а скорое приближение тепла.
В ледяной свежести проскальзывали запахи южного ветра, который нес на застывшее под снегом пространство долгожданную весну. Приближающееся тепло радовало: станет чуть-чуть легче жить и воевать. Какое же тяжелое испытание для разведчиков – часами лежать в ледяной каше из воды и снега, сутками идти по вязкой размытой жиже. Распутица, влажность и ночной мороз, продирающий до костей, мучали не меньше, чем опасная близость врага. Да, эта последняя вылазка далась ему очень тяжело, от холода несчастный Волченко слег с лихорадкой. Да в принципе и результатом рейда капитан Шубин был доволен не до конца. Планировалось пройти совсем другой маршрут, а они освоили его лишь частично из-за болезни одного из разведчиков и плотного кордона немцев, не смогли проникнуть в главный немецкий узел обороны. Глеб не привык к полумерам, относился к выполнению поставленной задачи щепетильно, делал все, чтобы выполнить ее так, как запланировано. Он, как опытный разведчик, знал, что от его работы, от собранных им сведений зависят тысячи жизней. Поэтому корил себя за любой промах или слабость, как сейчас. Пускай распутица и непогода, немецкая охрана и бесконечные дозоры, но если бы он мог вернуться назад, то пошел бы один и проник в каждый намеченный населенный пункт.
Но дело уже было сделано, они вернулись назад, оставалось только сожалеть о недоделанной работе. Разведчик мотнул головой, стряхивая тяжелое чувство вины. Надо принять все как есть. Ведь он мог погибнуть и погубить своих товарищей, мог не вернуться назад. Но он здесь, в тыловой части, живой, здоровый, он опять обманул смерть! Так что надо ловить короткие минуты отдыха. Как же приятны эти простые радости – чистая одежда, теплый кров. Они дают надежду, что война скоро закончится, впереди ждет победа, а потом мирная жизнь. Вот такая, как сейчас, когда горит огонь в печи, в комнате за столом сидит красивая девушка, а на печке их ждет горячая еда. Они могут просто разговаривать, ужинать, а не бежать со всех ног и не прятаться в окопах от пуль. Это уже победа – отвоеванная назад земля, где налаживается обычная жизнь, без страха и горя.
Война идет уже четвертый год. Курское сражение и битва за Сталинград стали ее переломными моментами. Теперь немецкая армия под командованием своего фюрера не наступает, а бежит, оставляет оккупированные земли. Конечно, каждый километр залит кровью погибших советских воинов, продвижение вперед дается с трудом, но самое главное, что Красная армия теперь наступает. Медленно, выгрызая все новые рубежи, идет вперед.
От этой мысли у капитана трепетало сердце, внутри разливалась теплая, как весенний ветерок, надежда. Глеб замер на несколько секунд с закрытыми глазами, переживая радостные мысли.
Ночную тишину нарушил стук в окошко, женская рука махнула за стеклом – идите внутрь.
Когда Глеб вернулся обратно в узел связи и по совместительству штаб, девушка кивнула ему на стол, где она выставила котелки с едой, положила ложку и краюху хлеба:
– Что же вы, товарищ капитан, не едите? Это все ваше, садитесь, пока горячее! Вот, я вам ложку свою дала. Все готово!
Как настоящая хозяйка, Галина постелила на стол чистую тряпицу. Приглушенный свет керосинки, симпатичная Галина, вкусный ужин – от всего этого веяло невероятным домашним теплом.
Глеб улыбнулся:
– Зовите меня просто Глеб. Так не хочется сейчас думать, что мы на войне, что вы младший сержант Конева, а я капитан Шубин. Глеб и Галина – так будет лучше. А не ужинал я, потому что вас ждал. Давайте вместе поедим.
Связистка опустила глаза и сурово ответила:
– Я на службе, товарищ капитан. И… вы… это ваше все. Не привыкла я никого объедать.
Сталкивалась уже Галина с интересом мужского пола и всегда отказывала, считая, что на войне нет места для личной жизни. Хотя и понравился ей этот молчаливый разведчик, но его предложение перейти на «ты» девушку насторожило.
Глеб мгновенно понял, что радость разделить ужин воспринята ею совсем не так, как он предполагал. И поспешил успокоить связистку:
– Вы не подумайте ничего, Галя. Я не дамский угодник какой, совсем не ухаживать за вами взялся. Вы не то подумали! Вы девушка очень красивая, но я же так… Тьфу. – Он смутился от того, что не может объяснить создавшееся положение. – Извините. Одичал на передовой, отвык с людьми разговаривать, а уж с женским полом – так и вовсе… – Глеб растерянно махнул рукой, не зная, как продолжать. – Просто так редко получается по-домашнему поесть. За столом, из чистой посуды, горячее! Еще и женщина рядом! Как будто мирная жизнь настала. Словно я с работы пришел и с женой ужинаю.
Галина заметно оробела, заалела от его слов, но все-таки села за стол. От искреннего смятения разведчика она поверила, что он не думает ни о чем таком, и постаралась сгладить общую робость. Она отломила кусочек хлеба.
– Ничего, что ложкой одной? Мы-то с девчатами привыкли уже, как одна семья. Давайте я вот хлебушком подцеплю немножко.
Сначала оба смущались, ели молча. Но потом от горячей еды и спокойной обстановки стало легче, спала, наконец, завеса неловкости.
Галя удовлетворенно выдохнула, чувствуя, как по телу растекается теплая сытость:
– Ух, аж в жар бросило. Такая я голодная была, прямо живот сводило.
– Угу, – отозвался Глеб с набитым ртом.
Она не удержалась и снова принялась за еду.
– Ой, в это время всегда такой аппетит волчий, прямо ужас какой-то. Я обычно воду пью, чтобы хоть немного отвлечься. Бывает, по три-четыре кружки за ночное дежурство выпиваю.
Их поздний ужин совсем не походил на свидание, слишком жадно оба ели. И только когда голод был утолен, они принялись отхлебывать из больших кружек чай и не спеша смаковать ночное угощение.
Галя разрумянилась.
– Согрела-а-сь, – протянула девушка. – Я ведь мерзлячка страшная, девчата надо мной смеются, что я вечно как капуста кутаюсь в сто одежек.
– Вам поэтому шаль бабушка прислала? – Глеб до сих пор чувствовал себя виноватым, что испортил Гале пуховый платок.
А она вдруг засветилась от воспоминаний, улыбнулась мягко:
– Ой, шаль – это такое, вырастили меня в ней… Считайте, что шалью маленькую спасли от смерти. Я ведь родилась и сразу заболела страшной чахоткой. Родители с бабушкой жили в бараке при заводе, топили плохо, с дровами и углем беда была. Вот и застудили, как домой привезли. Месяца не было мне, бабушка рассказывала, как лихорадка со мной случилась, да такая сильная, что врачи не хотели меня в больницу брать. Родителям работать надо было, четверых детей кормить, а я младшая в семье – не шутка. Они уже тоже смирились, что я в живых не останусь. Не ела ничего, не росла, даже не плакала, только лежала, говорят, как кукла. Бабуля привела откуда-то собаку, пуховую такую – Дама назвали. Родители так возмущались, сами от получки до получки живут, в одной комнате ютятся, ребенок больной, а тут животина! Но бабушка моя – деревенская, не привыкла лекарствами и микстурами лечиться. Она решила, что выходит меня по-своему. Вот с той собаки начесала шерсти, спряла ее и связала для меня шаль, носки, варежки, шапочку. Рассказывала: бывало, замотает меня как куклу, так что только рот да нос торчат. Привяжет к себе поясом шерстяным и домашними делами занимается. Кашеварит, стирает. А я сплю в тепле да рожок с молоком козьим сосу. И помогло! Врачи потом удивлялись, что такую слабенькую выходили. Это бабулечка меня спасла шерстяными своими платками, а та собака с нами всю жизнь прожила. Уж такая пуховка! С нее всей семье бабушка вещи вязала. И шапки, и шали – чего только не было, а мне жилеты, костюмы, даже платье смастерила! Представляешь, все соседи удивились! Мы продавали варежки даже с носочками, до того много было шерсти от нашей Дамочки.
Галя улыбнулась, вспомнив свою довоенную жизнь. А потом погрустнела, заскучав по любимой бабушке:
– Умерла она год назад, так и не дождалась победы. Собаки тоже давно нет, а вот шалью я по сей день греюсь. Без нее мерзну, даже если печь рядом топится. Перед смертью бабушка мне прислала посылку из старых запасов, когда нас на фронт забрали, чтобы я не застудилась здесь. Вот такая история…
– Простите.
Разведчику было стыдно, что его ночной кошмар привел к такой оплошности. Глеб не мог найти слов, до того внутри все сжалось от понимания, что он натворил. Шаль ведь была единственной весточкой от любимой бабушки, последнее, что осталось у девушки. И теперь из-за него она будет мерзнуть!
Галина снова вздохнула, однако упрекать капитана не стала, даже попыталась утешить:
– Ничего, я понимаю. Что уж тут поделать, вам ужасный кошмар снился, наверное. Вы так кричали и руками махали. Мне тоже плохие сны снятся здесь, на войне. Кажется, что я все ползу к обрыву связи, чиню, а он снова рвется. Представляете? Прямо у меня в руках раз – и опять голые концы провода. Я плачу, кричу, ругаюсь на кабель, а он… рвется и рвется! И так всю ночь… засыпать иной раз страшно. Да и утром девчата ворчат, что я кричала или плакала ночью – обрыв, обрыв!
Глеб был вне себя от смятения и не знал, как утешить девушку. Он размочил в чае краюху хлеба, сверху накрошил рафинад и протянул собеседнице:
– Вот, это вместо конфет! Очень вкусно, попробуйте, если глаза закрыть – будто пирожное ешь! Меня так тоже бабушка научила.
Галя доверчиво прикрыла глаза и откусила кусок. Она тщательно прожевала, проглотила и восхищенно заметила:
– Ой, и правда, как пирожное! – Распахнула большие глаза. – Какая у вас бабуля выдумщица. – Девушка улыбнулась, позабыв на секунду о тяготах войны и о потере любимой шали. Восхитилась вслух: – Вот ведь, умели же они выкрутиться, такие умницы! Все знали – и как лечить, и как накормить вкусно!
Глеб вдруг расхохотался от нахлынувших воспоминаний:
– Я ее маленький «баба Каша» называл! Не мог выговорить «баба Катя», вот и переиначил. Она подругам своим рассказывала, это я так люблю ее кашу, что даже имя ей новое придумал. Ох, она так смеялась, баба Каша! И готовила, правда, очень вкусно!
Следом звонким колокольчиком зазвенела Галя, от ее смеха будто искры рассыпались по темным углам. В блиндаже стало еще теплее и уютнее, уже ничто не напоминало, что это узел связи. Обычный дом, обычный ужин знакомых людей, которые заболтались друг с другом до ночи и позабыли о времени и сне.
Капитан Шубин и сержант Конева действительно не заметили, как досидели под разговоры и горячий чай почти до рассвета. Когда солнце уже принялось расцвечивать горизонт розовым и золотым и разогнало над позициями ночной сумрак, Галина спохватилась:
– Ой, все болтаем и болтаем. Мне же надо сводки принять!
Она снова уселась к аппарату, а капитан собрал посуду, ополоснул ее в знакомом закутке. Когда он вернулся назад, в комнате уже возился с бумагами дежурный офицер. При виде разведчика он замялся:
– Товарищ капитан, вам не сообщили? Вас временно включили в состав четвертого стрелкового батальона, он расположился в двенадцати километрах отсюда, на левом фланге линии немецкой обороны. Будете поддерживать наступление танковых частей на вспомогательном ударе на участке Шестаковка – Мухортовка.
– Есть присоединиться к действующей части.
Капитан кивнул, чтобы не смущать дежурного офицера. Он понимал, почему тот с опаской сообщил о временном переводе. А ну как знаменитый разведчик возмутится и откажется участвовать вместе с пехотой в наступлении, потребует, чтобы ему поручили его службу.
Но капитан даже и не подумал протестовать, только уточнил:
– А где батальон сейчас? Командир в курсе? Как туда добраться?
Дежурный покопался в кипе бумаг:
– Да где же он? Вот, нашелся! – он протянул капитану узкий желтый лист бумаги. – Вам сейчас, значит, за довольствием, за формой и оружием на склад. В четыре вечера грузовиками пополнение будут отправлять на передовую, вместе с ними и поедете. Ну, а там уж сориентируетесь, батальон двое суток как выдвинулся на тот участок, уже не догнать. Так что вам сейчас на склад.
– Паек я уже получил, а остальное в оружейке.
Глеб неловко сгреб консервы, ему некуда было сложить промасленные банки. Он хотел было отдать их Галине, ну хоть какая-то компенсация за испорченную вещь. Но не решился подойти: девушки из узла связи уже стояли на общем построении, передавая друг другу дежурство. Шубин внимательно всмотрелся в тонкую фигурку, которая жалко сутулилась от утреннего озноба в прохладном помещении. Дверь без остановки открывалась и закрывалась – прибывали посыльные, командиры подразделений – с наступлением нового дня их общий ночной уют выветрился сквозняком словно дорогой сон.
Капитану ничего не оставалось, как с довольствием в руках выйти из блиндажа, где начинала бурлить привычная суматоха.
Глеб двигался по ходам сообщения и думал только об одном: где ему достать пуховый платок или шаль для Галины. Некрасиво вот так оставлять девушку без необходимой для нее, тем более любимой вещи, на улице все еще стоят морозы, и теплая вещь ей непременно пригодится.
Задача невероятно трудная – добыть посреди войны пуховый платок, это почище, чем взять «языка». Эту мирную вещь не купить, не отнять, не заказать, она – редкость для сурового военного времени. Фашисты отняли у людей все.
Склад находился в прифронтовом городишке, разбитом немцами. Шубин добрался до места пешком и скоро уже шагал по пустым улицам задумчивый, крутил головой по сторонам, высматривая хоть кого-нибудь из оставшихся мирных жителей. Вдруг удастся разузнать или выменять паек на какую-нибудь куртку или жилет, а может быть, носки. Пускай не совсем то, что нужно, зато замена Галиной потере.
Неожиданно из-за неприметных ворот прямо на дорогу темным клубком выкатилась сухонькая старушка и бухнулась перед Шубиным на колени:
– Богом молю, сынок. Дай одну баночку, внучку накормить. Пятый день без еды сидим, по соседям уже просила – у всех так. Она прозрачная у меня с голоду уже стала, одни глаза остались, даже не встает от слабости. Стыдно просить, но деваться некуда, жизни в ней вообще не осталось.
Глеб, ошарашенный ее просьбой, сунул в тонкие, как птичьи лапки, руки старушки все банки сразу:
– Вот, держите, забирайте все! Берите!
Пожилая женщина, не веря своему счастью, прижала богатство к груди:
– Неужто это все мне, а? Как же это? Ох, теперь мы спасемся! Спасибо! Спасибо, дорогой ты мой человек! Как тебя звать? Я за тебя всю жизнь молиться буду. Отведу молитвой смерть, болезнь – все отведу. Вымолю для тебя жизнь долгую и счастливую. Спас ты нас, спас от костлявой. Ведь я уж помирать собралась. Думала, выйду на улицу, не найду сегодня еды, так и лягу рядом с внучкой! Вместе погаснем с ней, как две свечечки, что мучиться-то. Зима не сошла еще: ни в лесу, ни в поле, ни на огороде ничего нету. Только и остается, что принять судьбу свою.
Глеб поднял старушку с земли:
– Ты что, мать, нельзя так! Фашистов прогнали, а ты помирать собралась! Сейчас самое время жить, мирная жизнь только начинается! Ты уж потерпи! Скоро и продукты привезут, все привезут! Ты давай, не падай духом.
Старушка с ним не спорила, молча семенила рядом. Она тряслась от волнения, прижимая нежданный подарок к груди, все еще не веря в свое спасение. Она только обливалась слезами в ответ и крестила своего спасителя.
Не надеясь на удачу, Шубин все же спросил у нее:
– Молиться – это дело твое, конечно, мать. Я в Бога не верю, а вот в человека – да! Ты, если помочь мне хочешь, подскажи лучше, есть тут у вас из соседей, кто вяжет?
– А что такое? – Старушка навалилась на обледеневшую воротину и зашаркала валенками по скрипучим дощечкам, которыми был вымощен двор. – Ты скажи, для чего? Я ведь мастерица знатная, вязать умею, шить. Если что подлатать – так мигом! Не смотри, что старая, глаз у меня вострый еще – заплаток наставлю, или где петля выскочила, мигом поправлю.
Капитан рассказал свою просьбу:
– Да надо мне найти позарез, где тут шаль у вас достать или выменять можно? Мне надо очень, даже не представляешь как, бабуль! Для девушки одной хорошей, мерзнет она, заболеть может. Может, по соседям пройтись, поискать? Времени у меня немного, но я готов работой отблагодарить. Помочь могу по дому, дрова наколоть или, может, починить что взамен. Не обязательно новую – любую, главное, чтобы теплая была!
– Ой, ой, – снова запричитала старушка и вдруг потянула разведчика за собой.
Они прошли через дворик, по скрипучему крыльцу поднялись в темные сени, там женщина нырнула в огромный сундук. Долго копалась, затем неожиданно вытащила большую белую пуховую шаль. Протянула своему спасителю, сияя от радости. От красоты вязаного полотна – нежной, пуховой паутинки – у Глеба сначала заискрило в глазах. Он поначалу даже засомневался: не сон ли это, неужели случайная встреча обернулась таким подарком?
Старушка прямо в руки вложила ему невесомый, но такой теплый сверток:
– Вот, забирай. Уж завернуть не во что, ты за пазуху сунь, чтобы не замарать. Сама вязала, себе на свадьбу, а потом прибрала в сундук, как внучка народилась. Берегла платочек этот, замуж в нем выходила зимой за своего Алешу, потом хотела так же внученьку свою в люди проводить. А как война началась, все на похороны откладывала его, глупая, переживала, вдруг в гробу замерзну. Ой, дура… – запричитала пожилая женщина. – Живым тепло надо, а я все для могилы берегла. Ох, правильно ты мне сказал: старуха глупая, сдалась, помирать собралась. А война того гляди закончится, жить надо! Ох, а я все про кладбище! Тьфу, голова седая да глупая! Забирай ее, милый, забирай! Не нужна она мне, никаких гробов! Жить буду и тебе желаю жить долго-долго и счастливо. До победы дожить и тебе, и девушке твоей хорошей, свадьбу вам справить, деток нарожать. Жизни тебе счастливой, уж про то молиться буду каждый день. Это подарок мой тебе на хорошую жизнь, забирай, забирай!
Из промерзлой комнатки позвал тонкий голос:
– Баба, ты с кем там?
Пожилая женщина протянула в комнату:
– Олюшка, сейчас кушать будем! Еды я нашла! Я тебе разведу с водичкой, будешь жидкое и горячее кушать!
В ответ радостно зазвенело:
– Бабулечка, ты волшебница!
Глеб осторожно засунул платок поближе к сердцу – пальцы приятно утонули в пуховой нежности. Он радостно улыбнулся – точно волшебница, не иначе!
Женщина обняла его на прощание:
– Как зовут тебя?
– Глеб. – Шубин понимал, что не нужны его спасительнице ни его чин, ни звание.
Она перекрестила его:
– Спасибо тебе, Глебушка, молиться буду за тебя каждый день. Спас ты нас сегодня, внучку и меня!
Получив неожиданный подарок, разведчик кинулся обратно в штаб, оттуда – в узел связи. Однако у аппарата сидела совсем другая девушка – дежурство Галины закончилось. На вопросы разведчика связистка пожала плечами – наверное, младший сержант Конева отправилась в казарму, как обычно.
Глеб решил, что не стоит пока беспокоить девушку, пускай отдохнет после дежурства. Он спрятал подарок поглубже и направился искать старшину, чтобы получить снаряжение. Себе же пообещал, что непременно до отъезда найдет Галю и вручит ей подарок.
Однако, когда капитан Шубин после сборов и сытного обеда в офицерской кухне явился в штаб, уже готовый к отправке на передовую, с вещмешком и «мосинкой» на плече, его ждала неожиданная новость.
Девушка, что сменила Галину на посту, нахмурилась в ответ на расспросы:
– Конева, так уже отбыла. Вместе с остальными отправили грузовик полчаса назад на передовую. Там потери большие, затребовали специалистов по связи, вот их и кинули на подкрепление. Даже не знаю, когда теперь вернется.
Неприятное известие огорошило разведчика. Он несколько секунд растерянно крутил головой, осознавая, что опоздал. Война грубо вмешалась в его планы и сделала все по-своему – разъединила их с Галиной. И все же разведчик упрямо решил: он найдет девушку и обязательно отдаст ей подарок!
С этим твердым намерением капитан Шубин вместе с остальными бойцами погрузился в машину и выдвинулся к линии фронта.
В машине было очень тесно, так что с трудом можно было повернуться. Грузовик набивали битком, чтобы как можно быстрее перебросить подкрепление на передовую.
Советские войска заметно продвинулись за сутки, теперь путь до переднего края занимал почти два часа. За день солнце разогрело стылую дорогу, затянув ее густой коричневой жижей. Полуторки надсадно пыхтели, таща свой груз. Время от времени солдатам приходилось выгружаться из кузова и толкать ревущие машины. Из-за этого путь казался еще дольше, а изматывающая дорога – еще непроходимее.
Ехали молча, никаких привычных прибауток и разговоров. Каждый из сидящих в кузове бойцов понимал – они едут на серьезное дело, впереди их ждет победа или… Когда смерть заглядывает в лицо, тяжело шутить и думать о будущем. Вспоминается, что не успел в этой жизни: не написал письмо матери с теплыми словами, не увидел жену.
А капитан Шубин больше всего переживал из-за шали, она казалась ему такой важной. Ведь без этого теплого пухового платка замерзнет хрупкая красивая девушка Галина. Она была так добра к нему, на короткое время стала ему родной и близкой, поэтому разведчик боялся, что не сможет исполнить свое обещание. Глеб мысленно перебирал варианты, как узнать, куда направили связистку, и передать ей теплый привет. Время от времени капитан осторожно, кончиком пальца, чтобы не испачкать мягкую белизну, проверял, на месте ли подарок, не привиделась ли ему встреча со старушкой.
