17. Новый поворот

1369–1421 годы п. Х.

1950–2001 годы н. э.

В мае 1967 года Насер начал воинственные речи в адрес Израиля и, желая показать, что не шутит, блокировал Израилю доступ к Красному морю. Откровенно говоря, никаких военных действий Насер сейчас предпринимать не мог: основная часть его армии, семьдесят тысяч человек, прочно застряла в Йемене. Но почему бы просто не поговорить? Чтобы морально подавить врага, иногда хватает и громких слов!

А иногда нет. 5 июня Израиль одновременно, без предупреждения, атаковал Египет, Сирию и Иорданию. Впрочем, «без предупреждения» – здесь выражение достаточно условное: напряжение между Израилем и арабами нарастало уже несколько месяцев. Но никто из арабских государств не ожидал, что война начнется этим июньским утром – и никто не был к ней готов.

В первые двадцать четыре часа Израиль практически полностью уничтожил египетские ВВС, не дав им подняться в воздух. В следующие пять дней – захватил все территории, отведенные ООН для несостоявшегося государства Палестина. Теперь они превратились на Оккупированные Территории, управляемые Израилем, но населенные в основном палестинцами. На седьмой день война была окончена: эта неделя непоправимо изменила мир.

Быть может, вы полагаете, что абсолютных побед не бывает. Пожалуй, так и есть, когда в схватке сходятся две монолитные силы. Но в 1967 году, когда Израиль одержал самую решительную победу в новейшей военной истории, он сражался не с монолитом. Арабская сторона представляла собой клубок дрязг и противоречий.

Шестидневная война нанесла Насеру тяжелейший удар и положила конец его карьере. За четыре следующих года он потерял всё, включая и жизнь.

Будь Насер в самом деле лидером монолитного арабского блока, его поражение могло бы побудить «арабов» вступить с Израилем в переговоры и выработать какие-то основы для мирового соглашения. Но «арабов» не существовало. И Насер был, в сущности, лишь одним из нескольких соперников в борьбе за лидерство в одном из нескольких политических течений, популярных среди так называемых арабов: светском модернизме. Напав на арабов, Израиль атаковал только это течение; разгромив Насера, нанес урон лишь этой западнической, модернистской, светской, националистической тенденции, и даже не во всех ее выражениях. С падением Насера ушел в прошлое «насеризм», странная смесь светского модернизма с исламским социализмом. Образовавшийся вакуум власти начали заполнять иные, более опасные силы – силы, в которых было больше примитивного и иррационального.

После этой войны арабские беженцы, сгруппировавшиеся вдоль израильских границ, оставили надежду, что их спасет какое-либо арабское государство, и решили отныне полагаться только на себя. Эти беженцы, число которых после войны превысило миллион, к этому моменту уже вполне могли называть себя палестинским народом: общий драматический исторический опыт, несомненно, дал им общую идентичность и сделал «нацией» в классическом смысле слова. Теперь уже они превратились в «народ без земли»; и среди палестинцев начали возникать группировки, провозглашающие своей целью восстановление Палестины любой ценой. Крупнейшие из них влились в коалицию под названием Организация освобождения Палестины (ООП), основанную в 1964 году как механизм, с помощью которого палестинцами могли «управлять» арабские правительства. После Шестидневной войны палестинцы взяли эту организацию под контроль и начали управлять ею сами. Председателем ее стал человек по имени Ясир Арафат, инженер на полставки и на полную ставку революционер, и под руководством этого квазиправительства палестинцы начали с израильтянами затяжную войну. Таково было первое следствие Шестидневной войны.

Во-вторых, падение Насера открыло путь второму арабскому светскому и националистическому движению – тому, что основал Мишель Афляк. Его партия соединилась с Сирийской социалистической партией: вместе они образовали Социалистическую партию Баас, идеология которой сочетала государственнический социализм с пламенным арабским национализмом. После Шестидневной войны в этот новый Баас хлынули разочарованные армейские офицеры: так у этой и без того не слишком здоровой смеси национализма с социализмом появился отчетливый милитаристский окрас. То, что началось как искренне либеральное и модернистское движение, выступавшее за права женщин, равенство для религиозных меньшинств, свободу слова, гражданские свободы, демократию, просвещение и тому подобные прогрессивные идеалы – теперь стремительно двигалось в сторону национал-прогрессизма с тоталитарными обертонами. Кредо Баас свелось к выкрикам: «Нация! Наша нация должна развивать заводы, индустрию, делать бомбы!» Еще до Шестидневной войны партия Баас получила контроль над Сирией; после Шестидневной войны вторая ветвь той же партии захватила власть в Ираке и начала строить там полицейское государство, возглавить которое вскоре предстояло безжалостному диктатору Саддаму Хусейну. Обе партии Баас поначалу пользовались народной поддержкой – арабские граждане их стран боялись Израиля, были тяжело поражены исходом войны 1967 года и отчаянно искали то, что сможет восстановить их гордость. Однако для средних классов в Сирии и Ираке ее обаяние померкло, когда они ощутили на себе вкус жизни под сапогом идеологии, не имеющей за душой ничего, кроме силы. Таково было второе последствие Шестидневной войны.

И наконец, третье последствие, самое зловещее. Шестидневная война обозначила собой поворотный пункт в борьбе между светскими модернистами исламского мира – и приверженцами других течений исламской мысли и действия, вышедших из XIX века: ваххабизма и различных вариантов политического исламизма.

В Саудовской Аравии у ваххабитов уже имелось свое государство. На статус центра арабского мира давно уже притязал Египет, однако Саудовская Аравия ощущала, что тоже может претендовать на центральное положение, отчасти потому, что владеет священными исламскими городами Меккой и Мединой. Любая слабость Египта усиливала Саудовскую Аравию. А ведь она и так была очень сильна! Нефть приносила ваххабитам богатство, США исправно снабжали оружием. Пока Египет оправлялся от поражения, ваххабитские клирики начали потихоньку, используя свои ресурсы, вести по всему мусульманскому миру миссионерскую активность, основывать религиозные школы, строить мечети, назначать имамов, учреждать благотворительные организации, с помощью которых ваххабиты проникали в жизнь бедных сельских мусульман повсюду, от экваториальной Африки на юге и до южного Афганистана и Пакистана, где их приверженцы уже насчитывали более миллиона человек.

Когда Насер потерял лицо в Шестидневной войне, египетские массы попросту повернулись к нему спиной. Вместо этого они обратились к огромному антинасеровскому движению, пронизывавшему всю страну. «Братья-мусульмане» распространились и за пределы Египта – в Сирию, Иорданию, Арабские Эмираты и другие страны Аравии. Более того: изначальное движение начало давать побеги, один радикальнее другого. Одной такой его ветвью стал «Египетский исламский джихад» в Египте, основанный человеком по имени аль-Завахири, который, в свою очередь, стал наставником недоброй славы саудовского джихадиста Усамы бен Ладена.

Некоторые идеологи, вдохновленные Кутбом, пришли к мысли, что джихад – не просто «обязанность» любого благочестивого мусульманина, но и «шестой столп» ислама, наряду с молитвой, паломничеством, милостыней, постом и исповеданием единобожия. Некоторые экстремисты, как Абдулла Аззам, палестинец, воевавший с СССР в Афганистане, шли еще дальше и заявляли, что джихад – единственный способ отличить мусульманина от немусульманина: согласно учению Аззама, кто не готов к вооруженной борьбе, о том как о мусульманине и говорить нечего. Таких беззаветных революционеров, пожалуй, следует именовать уже не просто «исламистами», а «джихадистами». Для подавляющего большинства мусульман их идеология была совершенно неприемлема, в ней даже трудно было узнать ислам: это была щепка исламизма, ответвления политического ислама, который, в свою очередь, является ветвью ислама в целом.

Каковы же были в целом результаты Шестидневной войны? Израиль получил Оккупированные Территории. Они должны были стать для страны буферной зоной на случай следующих атак. Однако на этих территориях израильские власти столкнулись с новой угрозой – постоянно набирающими обороты восстаниями, именуемыми интифадами, и против повстанцев им пришлось принимать всё более и более жесткие меры. Год за годом, десятилетие за десятилетием бесконечная борьба с ними истощала силы нации и разрушала в глазах мирового сообщества веру в ее правоту.

Что касается другой стороны, здесь война радикализировала ООП, придала сил партии Баас и «Братьям-мусульманам», которые принялись вести активную проповедь джихада за пределами Египта. Шли годы, джихадисты становились всё более радикальны и постепенно от классических военных действий, в которых лишь случайно гибнут невинные гражданские – печально, но такое происходит во всех войнах – перешли к совершенно особому виду насилия, называемому в наши дни терроризмом и направленному именно на случайных, ни в чем не повинных людей. Короче говоря, Шестидневная война нанесла сокрушительный удар миру во всем мире, для мусульманских стран стала катастрофой, да и Израилю, в конечном счете, ничего хорошего не принесла.

Такой сюжет разворачивался после Второй мировой войны на Аравийском полуострове. Теперь вернемся немного назад и проследим за другим сюжетом, происходившим в то же время немного восточнее, на берегах Персидского залива. Здесь также произошло важнейшее событие, быть может, по значимости не уступающее Шестидневной войне, ибо оно установило в исламском мире определенный образ США и определенное отношение к ним – как выяснилось далее, ничем не исправимое.

Соединенные Штаты мусульмане начали замечать лишь после Первой мировой войны, и первое их впечатление было очень положительным. Во время Второй мировой войны они восхищались военной мощью американцев, быстротой и эффективностью их действий, щедростью в раздаче гуманитарной помощи, особенно в свете идеалов, провозглашаемых американцами – свободы, справедливости, демократии. Американцы утверждали, что их политическая система способна спасти все народы мира от бедности и угнетения; сам такой посыл был мусульманам понятен и вызывал уважение. Американские идеалисты проповедовали демократию с пламенной ревностью, отчасти напоминающей религиозные движения; благодаря им демократия американского образца превращалась в соперницу иных глобальных идеологий – коммунизма, фашизма… и ислама. Религиозные мусульмане могли отвергать этические притязания американцев, но мусульмане – светские модернисты возлагали на них большие надежды, не видя внутренних противоречий между американскими идеалами и исламом, как они его понимали.

Когда «Четырнадцать пунктов» Вудро Вильсона так и не осуществились, мусульмане винили в этом не США, а европейскую «старую гвардию». В последние дни Второй мировой войны президент США Франклин Делано Рузвельт вернул Америке моральное лидерство, приняв (вместе с Уинстоном Черчиллем) Атлантическую хартию, призывающую к освобождению и демократизации всех стран. Черчилль позднее уверял, что не это имел в виду, но американцы от своей Хартии никогда не отрекались. Более того, сразу после войны Соединенные Штаты добились принятия в ООН Всеобщей декларации прав человека – еще одно доказательство (если требовались новые доказательства), что Америка стоит за политическую свободу и демократию во всем мире.

Для иранцев все это выглядело очень привлекательно. После Второй мировой войны они решили вернуться к проекту, дорогому сердцу местных светских модернистов: заменить династическую деспотию демократией местного образца. Многие годы на пути у этого замысла стоял Реза Пехлеви, но теперь ему пришлось уйти: союзники, благородные союзники сместили его во время войны за заигрывания с нацистами! Иранцы поняли: настало время восстановить конституцию 1906 года, возродить из небытия парламент и провести настоящие выборы. Наконец-то они построят светскую демократию, о которой так долго мечтали!

С такими большими надеждами иранцы отправились голосовать и избрали своим премьер-министром светского модерниста по имени Мохаммед Мосаддык. Тот объявил своей задачей вернуть стране полный контроль над самым драгоценным ресурсом – нефтяными запасами, и, вступив в должность, отозвал договоренности с «Бритиш Петролеум» и объявил, что национализирует всю нефтяную индустрию в стране.

Кончилось это плохо.

ЦРУ США немедленно бросилось наперерез «этому безумцу Мосаддыку» (как назвал его государственный секретарь США Джон Фостер Даллес). В конце августа 1953 года группа военных при усиленной поддержке ЦРУ совершила в Иране кровавый государственный переворот: тысячи трупов лежали на улицах, а сам Мосаддык, самый популярный человек в стране, отправился под домашний арест, из-под которого так и не вышел. Молодой шах, сын Реза-шаха Пехлеви, также носивший имя Реза-шах Пехлеви, подписал договор с Соединенными Штатами, согласно которому все права на «управление» иранскими запасами нефти получал международный нефтяной консорциум.

Трудно переоценить то чувство предательства, которое вызвал этот переворот в самом Иране, и ту дрожь гнева, что поразила при этом весь мусульманский мир. Всего три года спустя вмешательство Эйзенхауэра помогло Египту оставить за собой Суэцкий канал, однако авторитета среди мусульман это американцам не добавило: все лавры достались Насеру. Почему? Слишком серьезен был ущерб от иранского переворота, совершенного по указке ЦРУ. По всему исламскому миру, а может быть, и по всем странам, едва освободившимся от ига колонизации, распространилось убеждение: империалистический проект жив, только возглавляет его теперь не Великобритания, а Соединенные Штаты Америки. С точки зрения исламского мира история, произошедшая в Иране, по-прежнему строилась вокруг борьбы светских и религиозных импульсов. Как лучше всего возродить ислам, как вернуть мусульманам утраченную силу, как сбросить ярмо Запада – вот что обсуждалось, вот какие движущие мотивы стояли за событиями. Но Иран стал теперь частью общемирового сюжета, а этот сюжет строился вокруг соперничества супердержав за власть над планетой. В этой игре основными движущими мотивами игроков были Холодная война и борьба за нефть. То же было верно и для всего Срединного мира: вплоть до конца ХХ века во всех политических событиях Дар-аль-Ислама прослеживались и те, и эти мотивы, сложно переплетенные друг с другом.

К востоку от Ирана Холодная война выглядела попросту как второе издание Большой Игры. Изменения чисто косметические: прежняя царская Россия называлась теперь Советским Союзом, роль Великобритании перешла к США. Но проявления всё те же: интриги, давление, угрозы насилием, а иногда и кровопролитие.

Впрочем, увеличился размах. «Линия фронта» Большой Игры проходила по южным границам России. Но основным мотивом Холодной войны стала решимость США остановить мировую экспансию Советского Союза; а поскольку новые национальные государства появлялись повсюду и большинство из них имело потенциал, достаточный, чтобы стать союзником той или другой стороны, «линии фронта» пролегали теперь по всему земному шару. Каждую спорную страну обе супердержавы принимались накачивать деньгами и оружием: одна поставляла помощь правительству, другая – каким-нибудь антиправительственным мятежникам, в зависимости от того, на чью сторону склонялось новое государство.

Основным полем Большой Игры были Иран, Афганистан и Центральная Азия; этот же регион остался в игре и сейчас. В XIX веке русские стремились пробиться через Афганистан к Персидскому заливу и добыть себе незамерзающий порт для военного и торгового флота. То же самое пытался сделать и Советский Союз, однако теперь ставки повысились: геологи подтверждали, что около 65 процентов мировых залежей нефти расположены под водами Персидского залива и вокруг него, а также в нескольких исламских странах Северной Африки (чуть позже геологи обнаружат, что значительную часть оставшихся мировых запасов нефти также следует искать на мусульманских территориях, в Центральной Азии к северу от Афганистана). Мир шел по пути индустриализации, и значение нефти всё росло.

Нефть имела для мусульманского мира огромное политическое значение; но, быть может, еще сильнее воздействовала она на само мусульманское общество. Начиная с 1930-х годов страны-экспортеры пытались пересмотреть кабальные условия ранних нефтяных сделок. Каждые несколько лет то одной, то другой из них удавалось добиться от иностранных нефтяных корпораций нового соглашения на более выгодных условиях. К 1950 году страны – экспортеры нефти в целом получали около 50 процентов дохода от экспорта. Так в этот регион рекой потекли деньги.

Внезапное обогащение могло бы оказать совсем другой эффект, если бы еще до открытия нефтяных запасов в странах-экспортерах были созданы демократические институты. Будь власть в этих обществах распределена более или менее равномерно, будь участие в управлении страной открыто для всех классов, обогащение могло бы высвободить творческую энергию миллионов и породить культурный ренессанс.

Однако время и обстоятельства не позволили сложиться подобным институтам. Мусульманские общества предавались тоске по утраченному величию. Их правящие классы были одержимы созданием инфраструктуры, которая поможет это величие вернуть. Они отчаянно стремились догнать Запад – и не сомневались, что выполнить эту задачу способно лишь централизованное государство, которое ни с кем не делится своей властью. Они не собирались ждать, пока необходимая инфраструктура вырастет органически, или позволять своему народу модернизироваться самостоятельно, в том темпе и тем путем, который его устраивает. С каждой минутой исламские общества всё сильнее отставали от Запада: им требовалась модернизация – и прямо сейчас!

И нефть могла исполнить эту мечту. Всё, что нужно – продавать нефть и вкладывать деньги в инфраструктуру! Богатство, накопленное правящей элитой нефтедобывающих стран, вошло в легенды; и верно, что некоторое (впрочем, крохотное) меньшинство арабской и персидской элиты, сказочно разбогатев, принялись прожигать жизнь на дорогих курортах и в казино. Но не следует думать, что правящий класс этих стран просто прикарманивал выручку от нефти. Огромные суммы – чем больше, тем лучше – вкладывались в «развитие» согласно прописям светских модернистов. В одной стране за другой правительство обзаводилось системой государственных школ, возводило заводы и небоскребы, создавало национальные авиакомпании, радиостанции, студии телевещания, газеты…

И в одной стране за другой развитие такого рода, инициируемое государством и его функционерами, порождало новый класс управленцев – образованных специалистов и бюрократов, призванных руководить этим процессом. Эта «технократия», как ее иногда называют, была классом наемных служащих: они работали на государство, а государство выплачивало им зарплату из денег, вырученных на добыче и продаже нефти. Оно по-прежнему собирало налоги с крестьян, пастухов, ремесленников, торговцев и прочих, работающих в сфере традиционной экономики, однако значимость этих налогов почти исчезла. Доход от традиционной экономики совсем не так велик! С выручкой от нефти его не сравнить – и налогами, собранными с традиционной экономики, не профинансировать амбициозную программу модернизации.

Перестав зависеть от налогов, собираемых с традиционной экономики, правящая элита перестала нуждаться в союзниках из традиционного мира. Прежде даже в самых тоталитарных диктатурах властной элите приходилось все-таки соблюдать некоторые условности, как-то показывать народу, что она «своя». Но в мусульманских странах, разбогатевших на нефти, элита могла сколь угодно культурно отдаляться от народа, не опасаясь никаких последствий. Ладить ей требовалось не с народом, а с агентами мировой экономики, бывающими в стране наездами. Так «модернизация» резко разделила эти «развивающиеся» общества надвое: с одной стороны – «правящий клуб», с другой – «все остальные».

Правящий клуб был не маленьким. В него входили технократы – целый социальный класс, а также правящая элита: в династических монархиях – королевская семья со всеми своими многочисленными родственниками, в «республиках» – правящая партия и аппаратчики. Однако во всех этих странах правящий клуб составлял меньшинство от населения в целом; и в каждой из них пропасть между правящими классами и массами становилась всё шире.

Люди из клуба чувствовали себя частью захватывающего проекта: они преображали свою страну. Те, кто в клуб не входил, оставались пассивными благополучателями: модернизация – это было то, что случалось с ними, а не то, что делали они сами. Вдруг поблизости появилась больница: хорошо, теперь есть куда пойти лечиться. Вдруг проложили асфальтированную дорогу: тоже неплохо, теперь можно быстрее добраться до города. Но люди, не входящие в клуб, никак не участвовали в модернизации, не принимали никаких решений, не имели права голоса в том, куда, на что именно направить поступающие в страну деньги. Модернизация не становилась их делом – они оставались ей чужими.

Не получали они и важного побочного продукта модернизации: увеличения возможностей исполнить свои личные мечты и планы, каковы бы они ни были. В сущности, хоть в целом нефтедобывающие страны становились всё богаче, те, кто не входил в «правящий клуб», делались относительно беднее и беднее.

Единственная возможность чего-то добиться в собственной стране для большинства людей состояла в том, чтобы пойти в государственную школу, хорошо учиться, поступить в вуз, в идеале – поехать учиться за границу, получить степень, лучше всего в какой-нибудь технической дисциплине, и прорваться в технократию. Кто пошел по этому пути – тот, при старании и удаче, мог закончить тем, чтобы ходить на работу в костюме и жить более или менее «как на Западе». Как на Западе – значит, что ты ходишь на работу по часам, твоя семья тяготеет к «нуклеарной», твоими излюбленными развлечениями могут стать выпивка, театр или ночные клубы. А твои дети уже будут слушать рок-н-ролл, бегать на свидания, самостоятельно выбирать себе жену или мужа.

А те, кто не шел по этой дороге, продолжали носить традиционную одежду: перан-у-тумбан, шальвар-камиз, сари, галабею, куфию – в каждой стране свою. Повседневное расписание их определялось пятикратной молитвой, а говоря о своей семье, они чаще всего имели в виду большую разветвленную сеть родственников, связанных друг с другом сложными обязательствами. Мужа или жену им, скорее всего, выбирали другие – совет старших родственников, в котором сам жених или невеста не имели права голоса.

Ясно, что дипломаты, бизнесмены, другие функционеры с Запада предпочитали иметь дело с людьми в костюмах, понятными и культурно близкими. С носителями другой культуры они почти не сталкивались.

Те, кто ходил на работу в костюмах, имели немало шансов поселиться в доме европейского типа, с современной кухней и ванной, с водопроводом, электричеством и канализацией. Те, у кого костюмов не было, куда чаще жили в домах с такими же кухнями и ванными, как и у многих поколений их предков, с каким-нибудь самодельным водоотводом и, вполне возможно, с удобствами во дворе, а источником энергии вместо электричества служили им дрова или древесный уголь: ими и топили, и освещали.

У тех, кто входил в правящий клуб страны, доходы находились на вполне приличном мировом уровне. Те, кто остался в традиционной экономике, как правило, зарабатывали намного меньше: на жизнь в деревне или в городских трущобах денег хватало, но не хватало на то, чтобы вырваться из бедности.

И такая динамика наблюдалась не только в нефтедобывающих странах. Схожие процессы шли и в государствах, не имеющих нефти, если они представляли какую-то стратегическую ценность для противников в Холодной войне – а кто тогда ее не представлял? Египет, Афганистан, Пакистан и многие другие страны, подходящие под это определение, получали постоянную и щедрую «помощь на развитие» от той из супердержав, которую поддерживали. На дороги и больницы, школы и аэропорты, вооружение и полицейскую экипировку – словом, на всё, что правящая элита считала необходимым для страны, она могла получить средства в виде грантов или внешних займов. Конечно, это не нефтяные деньги; однако по сравнению с привычными доходами от традиционной экономики – деньги очень серьезные. И в этих странах, скинув с себя зависимость от налогов, элита освободилась и от необходимости ладить с простым народом. И здесь разрастались технократии и углублялась пропасть между двумя мирами.

Этот раскол во многих местах оказался виден невооруженным глазом. Каждый крупный город, от Касабланки до Кабула, представлял собой, в сущности, два города. Один – Старый Город, где живут и трудятся представители традиционной экономики. Все здесь одеваются и выглядят совсем не так, как в Новом Городе, современном, где ведутся дела с внешним миром. Два города по-разному застроены, в них по-разному пахнет, даже люди по-разному ходят по улицам и смотрят друг на друга. Быть может, такое разделение существует во всех бывших европейских колониях, но в мусульманских странах оно особенно ощутимо.

Разумеется, верно, что и в Европе резкие перемены, вызванные индустриальной революцией, разделили общество на жестко отделенные друг от друга классы. И в Лондоне был блестящий Сити и был Чипсайд, аристократические кварталы и трущобы. Однако здесь раскол проходил именно по экономическим границам. Богатые лучше питались, лучше одевались, удобнее жили, получали лучшее образование, говорили с другим, более изысканным произношением – и всё же в культурном смысле оставались такими же англичанами, как и бедные.

А в мусульманском мире раскол стал не только экономическим, но и культурным: пропасть между мирами порождала отчуждение и вызывала всё тот же антиколониалистский протест, но уже против собственной элиты. Иногда такой протест выливался в беспорядки. Поскольку демократических институтов или пространства для дискуссий в этих культурно разорванных странах не было, правительство просто подавляло беспорядки силой и продолжало жить как раньше. Так место иностранных колонизаторов заняли местные элиты. От Марокко и Египта до Пакистана тюрьмы полнились недовольными и диссидентами. Но нигде культурное и политическое напряжение не ощущалось так ясно, как в Иране. Шах Реза Пехлеви-младший оказался светским модернистом в духе Ататюрка: однако если Ататюрк был демократом с аристократическими привычками, шах – автократом с замашками тоталитарными. Чтобы держать страну в узде, он создал тайную полицию под названием САВАК, а затем, словно желая посыпать соли на раны сограждан, подписал с Соединенными Штатами договор, обеспечивающий американским гражданам полный иммунитет от иранских законов – откровенный, демонстративный удар по иранскому суверенитету.

Тирания шаха вызвала к жизни движение сопротивления, пропитанное духом Джамалуддина аль-Афгани. Его ведущий теоретик доктор Али Шариати был социалистом, мусульманским интеллектуалом, получившим образование в Сорбонне. Он пропагандировал свое видение исламского модернизма: отвергал то, что называл «отравлением Западом», и искал основы прогрессивного социализма в исламской традиции. Шариати говорил, например, что в настойчивом утверждении единства Бога в исламе отражается мечта о единстве человечества на Земле. «Многобожие», запрещенное исламом, в наше время воплотилось в разделении общества на классы по признаку происхождения и доходов. Три идола, которых мусульманам следует забрасывать камнями во время паломничества в Мекку – это, по Шариати, воплощения капитализма, деспотии и религиозного ханжества. В исламских легендах и преданиях он искал топливо для революционного пыла: например, восстание Хусейна против Язида ибн Муавии стало для него символом человеческой борьбы за свободу, справедливость и спасение; если Хусейн смог вдохновить свой маленький отряд на борьбу с огромным государством, значит, и у маленькой группы революционеров-подпольщиков численностью всего в несколько сот человек нет причин не объявлять войну иранскому шаху и супердержаве, которая его поддерживает.

Исламское социалистическое сопротивление воплотилось в подпольной группировке под названием Муджахидин-э-Хальк. С середины 1950-х годов до иранской революции 1978 года эта небольшая группировка вела борьбу против шаха и тайную войну с САВАК. Члены Муджахидин-э-Хальк (их называли еще исламскими марксистами) терпели заточение, казни и жестокие пытки – так шах надеялся сокрушить сопротивление. Жестокости, которым подвергались эти люди, не поддаются описанию.

Однако в это же время в Иране начал набирать силу совершенно другой тип религиозного сопротивления, исходящий от ортодоксального религиозного истеблишмента и воплотившийся в мрачной фигуре клирика аятоллы Хомейни.

Подобно суннитским ваххабитам, Хомейни объявил, что мусульмане отпали от «истинного» ислама, основанного на буквальном понимании Корана, преданиях Пророка и (поскольку иранцы – шииты) его наследников-имамов. Хомейни нападал на шаха не за деспотизм, а за модернизм – за то, что тот ввел западный дресс-код, поощрял права женщин, разрешал открывать ночные клубы, и так далее, и тому подобное.

К шиитской традиции обратился Хомейни и для того, чтобы создать новое политическое учение: государственная власть по праву должна принадлежать единственному в мире избранному представителю Сокрытого Имама – избранному, которого можно узнать по глубокой религиозной учености, благочестию и почтению, которое питают к нему другие ученые. Такой человек называется факих, лидер, имеющий право и власть устанавливать законы. В современном мире, заканчивал Хомейни, этот факих – я.

В 1964 году шах изгнал Хомейни из Ирана, однако суровый клирик обосновался в соседнем Ираке и оттуда отдавал распоряжения растущей армии иранских религиозных ревнителей, беззаветно преданных ему одному.

Шестидневная война 1967 года укрепила в мусульманах убеждение, что Соединенные Штаты возглавили новое империалистическое наступление на исламский мир, застрельщиком которого стал Израиль. В конце концов, военная мощь Израиля связана именно с поддержкой США! Это заключение еще раз подтвердилось в 1973 году, когда преемник Насера Анвар Садат начал четвертую арабо-израильскую войну, напав на Израиль в Йом-Киппур, один из важнейших иудейских религиозных праздников. На этот раз египетской армии поначалу удалось одержать несколько побед, но массивные поставки оружия из США переломили ситуацию, и победителем снова остался Израиль.

Случилось так, что во время этой войны ОПЕК – Организация нефтедобывающих стран – собралась на очередное совещание, где намеревалась обсудить обычные деловые вопросы: координацию добычи нефти, регулировку цен и тому подобное. ОПЕК была основана в 1960 году; из двенадцати стран – ее членов девять были мусульманскими. В то самое время, когда лидеры ОПЕК съехались поболтать, в столицах их стран проходили массовые демонстрации протеста: народ негодовал против очередного унижения, нанесенного арабскому миру Израилем и США. До сих пор ОПЕК не особенно интересовалась политикой, но на совещании 1973 года ее члены решили нанести ответный удар, используя доступное им оружие – нефть. Они объявили эмбарго на поставки нефти в страны, поддерживающие Израиль.

Это решение потрясло индустриализованный мир. Я жил тогда в Орегоне – и помню, как бензин там выдавали чуть ли не по карточкам: покупать бензин разрешалось по определенным дням, в зависимости от того, на четную или нечетную цифру оканчивается номер твоей машины. Помню, как через день мне приходилось вставать еще до рассвета (была зима), плестись на местную заправку и занимать очередь. Бензина не хватало: иногда случалось, что, пока подходила моя очередь, он уже заканчивался. Мне, да и всем вокруг, казалось, что мы присутствуем при конце цивилизации. Возможно, в этом была доля истины. В результате эмбарго ОПЕК цена нефти взлетела с трех до двенадцати долларов за баррель; а сейчас, когда я пишу эти строки, нефть продается по сто тридцать долларов за баррель.

Негодование Запада вылилось в медийный образ злодеев-арабов, ныне хорошо знакомый миру: хитрые богачи с лисьими повадками и длинными носами сидят на своей нефти и лелеют коварные планы мирового господства. Стереотип, удивительно, даже пугающе схожий с тем, что создали сто лет назад европейские антисемиты для описания евреев, особенно воображаемого иудейского тайного общества, так называемых «сионских мудрецов», строящих заговоры – разумеется, с целью править миром.

Но в самом деле, нефтяное эмбарго помогло ОПЕК ощутить свою потенциальную силу. Продолжалось оно всего несколько месяцев, но по его завершению нефтедобывающие страны начали куда свободнее и смелее распоряжаться своим ресурсом. В результате элиты этих стран сделались еще богаче – что еще более обострило уже описанный нами раскол мусульманского общества на два мира.

Все это время светские силы Дар-аль-Ислама боролись за «модернизацию» своих стран, стремясь обрести как можно большую независимость от международных сил и великих держав. Однако среди носителей традиционной экономики, людей, исключенных из процесса модернизации, по-прежнему процветали иные, подавленные и даже преследуемые течения мусульманского возрождения: политические исламисты, салафиты, ваххабиты, деобандиты, джихадисты и так далее. Они проповедовали, что мир расколот на две части, несовместимые и исключающие друг друга: область мира и область войны, территория мусульманского братства – и территория безжалостной языческой алчности и насилия.

Люди, которым они проповедовали, оглядывались вокруг – и видели: в самом деле, общество расколото на два мира, это очевидно, не замечать этого может только слепой. А когда джихадисты предсказывали апокалиптическую битву между теми, кто останется верен букве откровений, полученных Мухаммедом в Аравии VII века, и теми, кто примет сторону Сатаны в его стараниях увести людей от Бога – люди, живущие в расколотом обществе, и здесь сразу понимали, о чем речь: каждое утро, просыпаясь, они видят, что стали еще немного беднее – а тем временем с телеэкранов нагло ухмыляются им люди, что живут, быть может, в одном с ними городе, но в совершенно ином мире, купаясь в сказочном богатстве. Их приводила в восторг мысль об апокалипсисе, который потрясет мир, сбросит недостойную безбожную элиту во прах, а Небо и Землю отдаст благочестивым беднякам.

Однако вплоть до 1970-х годов мало кто на Западе уделял внимание этому подземному пламени народного гнева. Господствующий на Западе нарратив мировой истории гласил, что «отсталые слои населения», своего рода реликт прошедших эпох, сами постепенно исчезнут, по мере того, как развивающиеся страны станут развитыми, деспотии осознают свои ошибки и перейдут к демократии, панацея, именуемая образованием, истребит предрассудки и заменит их научным мышлением, а примитивные эмоции уступят место бесстрастному свету разума. Согласно этому учению, главная проблема «отсталых слоев» как в мусульманском мире, так и в других странах – не условия жизни, а ложные воззрения. Еще немного подождать, еще немного модернизироваться, а потом…

А потом мир светских модернистов начал рушиться.

Первым «слетел» Зульфикар Али Бхутто – премьер-министр Пакистана, высокообразованный человек, выпускник Беркли, лидер светской, левой, социалистической Народной партии. В 1977 году генерал-исламист по имени Зия уль-Хак сместил его и бросил в тюрьму. Скоро пакистанские деобандиты начали требовать его казни. Карманный суд диктатора рассмотрел очень расплывчатые «преступления», вынес приговор, и Бхутто был повешен. Ту же судьбу претерпел Кутб в Египте тринадцать лет назад.

Следующим пал шах Ирана. В 1978 году коалиция светских левых, исламских социалистов и шиитских революционеров, сторонников Хомейни, изгнала его из страны – и на несколько мгновений показалось, что теперь Муджахидин-э-Хальк и их союзники-модернисты создадут наконец в Иране прогрессивное правительство, основанное на новой идеологии исламского социализма.

Но Хомейни ловко переиграл своих временных союзников по революции. 4 ноября 1979 года группа студентов, его последователей, захватила американское посольство и взяла в заложники шестьдесят шесть американских граждан. Последовало годовое противостояние с Америкой, которое Хомейни использовал, чтобы ослабить соперников и укрепить свою власть. Но, возможно, успех Хомейни не стоит объяснять только его хитростью, безжалостностью и талантом политического игрока. Быть может, он победил, потому что в самом деле выражал глубочайшие устремления иранского простого народа. А импульс этот на тот момент состоял в том, что не надо корректировать курс светского модернизма – надо от него отказаться, прекратиться всякое движение в этом направлении и дать Исламскому Пути еще один шанс. Так или иначе, в 1980 году Хомейни превратил Иран в «Исламскую республику», управляемую самыми консервативными из числа иранских ортодоксальных шиитских улемов.

Настала очередь светских модернистов в Афганистане. Их падение началось с яркой, но недолгой победы светского импульса в самой крайней его версии. Небольшая группка афганских коммунистов организовала заговор и свергла династию Надир-шаха, правящую страной с 1920-х годов. Все члены этого клана бежали или были убиты. Затем в Афганистан вторгся Советский Союз и взял на себя прямое управление страной. Но этот левый поворот оказался кратким и бессмысленным – после него маятник лишь с большей силой качнулся вправо. Началось массовое восстание под племенными и религиозными лозунгами. Из восьмилетней партизанской войны с СССР страна вышла полностью исламистской. Мало того: сопротивление афганских крестьян привлекло в страну ревностных исламистов со всех концов мусульманского мира, от джихадистов из Аравии до деобандитов из Пакистана; спонсорами для них выступали ваххабиты из нефтедобывающих арабских стран Персидского залива. Многие впервые узнали вкус крови в афганских горах; среди них был и Усама бен Ладен.

В сущности, в последние два десятилетия ХХ века исламские светские модернисты терпели поражение или получали тяжелые удары практически повсюду. В Алжире светское правительство оказалось в осаде Исламского фронта спасения. В Палестине светская ООП уступила место религиозным идеологам Хамаса. Укрепился в этом регионе и «Исламский джихад», еще одна воинственная группировка с религиозной идеологией. В Ливане серия свирепых нападений Израиля опустошила лагеря беженцев вдоль южной границы, разрушила Бейрут, заставила ООП перенести свою штаб-квартиру в Тунис; все это освободило место для рождения шиитской радикальной партии Хезболла, которая теперь фактически правит южной половиной страны и мечтает уничтожить Израиль так же страстно, как когда-то мечтала ООП.

В Сирии и Ираке «Братья-мусульмане» (и их ответвления) начали долгую и жестокую войну с партией Баас – войну, на Западе практически незамеченную. В 1982 году в Сирии правительственные войска подавили мятеж «Братьев-мусульман» в Хаме.

Саддам Хусейн, правитель Ирака, был суннитским светским модернистом и заклятым врагом радикального религиозного исламизма. В 1980 году, сразу после прихода к власти Хомейни, Хусейн вторгся в Иран. Быть может, он полагал, что страну, измученную внутренними неурядицами, легко удастся покорить, быть может, положил глаз на иранскую нефть, а может быть, опасался, что Хомейни ударит первым – и на то были серьезные причины. Хомейни открыто заявлял, что планирует экспорт революции – и Ирак, соседнее светское государство с большой долей шиитского населения, был для этого самой очевидной мишенью. Каковы бы ни были мотивы Хусейна, обеим странам война принесла катастрофу. Обе почти полностью потеряли целое поколение молодых мужчин и юношей. Со времен Первой мировой на поле боя не встречались лицом к лицу такие огромные армии, не несли такие потери – и не выигрывали в результате очень мало или вовсе ничего. На протяжении войны США помогали Ираку деньгами и оружием, подогревая готовность Хусейна биться до последнего иракца, поскольку опасались, что теперь, когда возможность влиять на Иран США потеряли, в этом регионе укрепится Советский Союз. И здесь мы видим катастрофическое сплетение исламского нарратива с западным: один сюжет рассказывает о борьбе светского модернизма и исламизма, желающего «вернуться к корням», другой – о соперничестве супердержав и контроле над нефтью, облаченном в риторику «демократии» и «тоталитаризма».

Ирано-иракская война окончилась в 1988 году: победителей в ней не было, если не считать победителем Иран просто потому, что он выстоял. Ирак лежал в руинах, казна его была пуста. Два года Саддам Хусейн зализывал раны, а затем, в 1990 году, решил поправить свои дела маленькой победоносной войной. Он вторгся в соседний Кувейт и «аннексировал» его, надеясь присоединить нефть этой страны к своей собственной. Хусейн всегда был склонен к авантюрам; однако, по всей видимости, посол США в Ираке Эйприл Гиллеспи дала ему какие-то основания верить, что в этой авантюре США его поддержат.

Но вместо этого Соединенные Штаты, возглавив коалицию из тридцати пяти стран, устроили против своего бывшего союзника так называемую «Бурю в пустыне» – короткую войну, которая разрушила значительную часть иракской инфраструктуры и завершилась бомбардировкой разбитых и отступающих частей Саддама по дороге в Басру, на шоссе, которое с тех пор получило название «Дорога смерти». В этот раз Ирак потерпел однозначное, полное, сокрушительное поражение; однако Саддам Хусейн удержался у власти, сохранил и армию, и Республиканскую Гвардию, и возможность подавлять и сокрушать мятежников, поднявших голову после этой неудачной войны – возможность, которой немедленно и яростно воспользовался.

После войны ООН наложила на Ирак санкции, которые практически отрезали его от мира и снизили уровень жизни иракцев от вполне европейских стандартов в 1990 году до уровня беднейших стран мира. Доходы людей упали на 95 процентов. Распространялись болезни – и не было лекарств, чтобы их лечить. Прямым результатом санкций стала смерть, по разным подсчетам, от двухсот тысяч до полумиллиона детей. Один сотрудник ООН, Дэнис Хэллидей, из-за санкций ушел в отставку, заявив: «Пять тысяч детей умирают каждый месяц… Я не хочу участвовать в выполнении программы, которая приводит к подобным цифрам». Иракцы, уже много лет страдавшие от жизни в полицейском государстве, под властью одержимого войной диктатора, теперь погрузились в пучину невыразимого ужаса. Единственной частью иракского общества, на которую санкции почти не оказали действия, стала та, против которой они были направлены: верхушка партии Баас, сам Саддам Хусейн и его окружение.

А на востоке Советский Союз, вторгшийся в Афганистан менее чем за год до начала Ирано-иракской войны, теперь, менее чем через год после окончания войны между Ираком и Ираном, оттуда ушел. Еще три года афганские коммунисты цеплялись за власть, но в конце концов им пришлось уйти; к этому времени Советский Союз уже рушился под собственной тяжестью, входившие в его состав восточноевропейские республики требовали независимости, в конце концов объявила себя независимой и сама Россия – и от советской империи не осталось и следа.

Консервативный американский историк Фрэнсис Фукуяма писал, что коллапс Советского Союза знаменует не только окончание Холодной войны, но и конец истории: либеральная капиталистическая демократия победила, ни одна другая идеология отныне не бросит ей вызов, осталось прибраться по углам – и дружно, всем миром, сесть на поезд, едущий в единственно верном направлении. Эту мысль он изложил в книге под названием «Конец истории и последний человек».

Но на другой стороне планеты джихадисты и ваххабиты сделали из тех же судьбоносных событий совсем иные выводы. В Иране, говорили они, ислам низверг шаха и изгнал американцев. В Афганистане мусульмане не только одолели Красную Армию, но и дали толчок к развалу Советского Союза. Глядя на это, джихадисты, как им казалось, различали закономерность. Первая Община тоже победила две супердержавы своего времени, Византийскую империю и империю Сасанидов, просто потому, что Бог был на ее стороне. Современным мусульманам тоже противостоят две супердержавы – и одну из них мусульмане уже погубили! Осталось разделаться со второй. История подходит к концу? Ну нет! Джихадисты и ваххабиты считали, что все интересное только начинается!

Много лет они описывали мир как поле боя двух реальностей, Дар-аль-Ислам и Дар-аль-Харб. Много лет предсказывали апокалиптическую схватку между добром и злом, Богом и Сатаной, великую мировую битву, которая разрешит все противоречия и все фракции сольет в единый мир, вселенскую Медину.

Для Запада окончание Холодной войны означало, что Афганистан можно просто бросить. Что там еще делать? Соединенные Штаты и их союзники из Западной Европы вкачивали в страну миллиарды долларов деньгами и оружием – а теперь просто ушли, отвергнув все предложения провести какую-нибудь конференцию, разработать какую-нибудь дорожную карту, помочь запустить какой-нибудь политический процесс, который поможет стране найти путь назад, к миру и порядку. Резидент ЦРУ Милтон Берден высказался лаконично и предельно ясно: «Да на хрен он нужен, ваш Афганистан?» Племенные ополчения, сражавшиеся с Советами, теперь направили американское оружие друг против друга. Советы уже чумой прошлись по афганской сельской глубинке; теперь гражданская война между несколькими партизанскими армиями уничтожила города. А иноземные джихадисты, слетевшиеся в Афганистан в 1980-х, сочли эту разоренную и измученную страну отличной базой для наступления на Запад.

Первым делом следовало создать в Афганистане чистую версию желанной для них общины – такой, в которой каждый мужчина, женщина и ребенок живут в точности по букве закона Божьего, а если что-то нарушают, то терпят суровое наказание. Для этой цели джихадисты, финансируемые ваххабитскими деньгами из саудитских ресурсов, помогли создать Талибан – партию примитивной исламистской идеологии, родившуюся в лагерях беженцев на границе между Афганистаном и Пакистаном.

А однажды какому-то из подразделений воинствующих джихадистов, пирующих на трупе Афганистана, пришла мысль угнать пассажирские авиалайнеры и направить один из них на Мировой торговый центр в Нью-Йорке, а другой – на Пентагон (штаб-квартиру Министерства обороны США) в Вашингтоне.

День, когда это произошло – 11 сентября 2001 года – стал днем столкновения двух мировых историй. Теперь было ясно: Фукуяма глубоко заблуждался. История не окончена.