Послесловие

История не закончена, но период после Одиннадцатого Сентября еще недостаточно устоялся, чтобы стать историей: он пока принадлежит журналистам. Однако уже сейчас можно разглядеть, что в этом периоде отразилось столкновение двух великих и не согласованных друг с другом исторических нарративов.

В первые недели после террористических атак на Нью-Йорк и Вашингтон президент Джордж Буш – младший призвал Соединенные Штаты к военным действиям, использовав риторику, хорошо известную в американской и вообще в западной истории. Он говорил: террористы пришли уничтожить свободу и демократию, и мы должны защищать эти ценности, не жалея ни средств, ни жизни. Те же воинственные кличи звучали против нацистов в 1930-х годах и против коммунистов в 1950-х. После этого США вместе с коалицией союзников (по большей части, не проявляющих особого энтузиазма) отправили многочисленную армию в Ирак, и началась война, также пропагандистски освещаемая в духе Холодной войны, войн ХХ века и даже иных, более ранних глав западного исторического нарратива.

Но сами террористы считали ли, что борются против свободы и демократии? И точно ли ненависть к свободе движет воинствующими исламскими экстремистами нашего времени? Если и так, в джихадистском дискурсе мы этого не найдем: как правило, он сосредоточен не на свободе и ее противоположности, не на демократии и ее противоположности, а на дисциплине и расхлябанности, на моральной чистоте и испорченности нравов: противопоставления, связанные с несколькими веками доминирования Запада в исламских сообществах и с соответствующим разрушением общин и семей, эрозией исламских общественных ценностей, распространением пьянства, заменой религии развлечениями, секуляризацией богатой элиты вместе с растущей пропастью между богатыми и бедными.

Одна сторона говорит: «Вы испорчены». Другая отвечает: «Мы свободны». Это не тезис и антитезис – это два тезиса, никак не связанные друг с другом. Каждая сторона видит в другой персонажа собственного нарратива. В 1980-х годах Хомейни называл Америку «Великим Сатаной», и другие исламистские революционеры подхватили эту риторику. В 2008 году Джеффри Херф, преподаватель истории из Мэрилендского университета, заявил, что исламисты – это возрожденные нацисты, поскольку, как и нацисты, они ненавидят евреев и женщин: это, мол, основной движущий мотив их деятельности.

И вот так все время.

Херф и прочие сводят исламистское учение к необходимости отрезать головы, отрубать руки и прятать женщин в мешки. Тут не поспоришь: радикальные исламисты действительно все это делают. Однако сами они видят основной конфликт, раздирающий сегодня мир, как спор о Боге: один ли Бог, много или ни одного. По их убеждению, все проблемы человечества будут решены, как только мир признает единого Бога (и особую роль Мухаммеда как его провозвестника).

Светские интеллектуалы на Западе вполне могут соглашаться с мусульманами в вопросе о числе богов. Но этот вопрос не кажется им таким уж неотложным. Для них – для нас – основная человеческая проблема в том, как найти путь к удовлетворению потребностей и желаний всех так, чтобы при этом каждый принимал полное участие в решении собственной судьбы. Один Бог, два бога, три, десять, ни одного – какая разница? Об этом можно иметь разные мнения и совершенно не обязательно спорить: ведь разрешение этого вопроса не избавит нас от голода, бедности, войн, преступлений, неравенства, несправедливости, глобального потепления, истощения ресурсов и прочих бед, преследующих человечество. Такова светская позиция.

Однако «светский» и «западный» – не синонимы, что бы об этом ни говорили исламисты. Опрос, проведенный в 2001 году Нью-Йоркским университетом, показал, что 81 процент американцев идентифицируют себя с какой-либо организованной религией, и 77 процентов из них – с христианством. Из оставшихся многие говорят, что «верят в духовный мир». Декларирующих себя атеистами оказалось так мало, что для них не нашлось графы. Какой бы конфликт ни раздирал сегодняшний мир – это определенно не конфликт между верующими и неверующими.

В сущности, и на Западе хватает глубоко религиозных людей, считающих необходимым ставить в центр политики Бога: самые известные из них – евангелические христиане, приобретшие силу в США еще в 1970-е годы. После Одиннадцатого Сентября Тарик Али написал книгу «Столкновение фундаментализмов», в которой предположил, что напряжение между исламом и Западом является по сути религиозным спором между фундаменталистами-экстремистами. Если и так, эти две стороны не представляют противоположные друг другу учения. Христианские фундаменталисты, скорее всего, согласны с мусульманами по вопросу о числе богов; просто для них главный вопрос не в этом. Их дискурс вертится вокруг принятия Иисуса Христа как Спасителя (в то время как ни один мусульманин не скажет: «Мухаммед – наш Спаситель»). Так что спор между исламскими и христианскими фундаменталистами звучит так: «Бог только один!» – «Нет, Иисус Христос наш Спаситель!» И снова перед нами не спор, даже не диалог, а два монолога, словно люди в разных комнатах говорят сами с собой.

Тот факт, что мусульманский мир и Запад, двигаясь разными путями, пришли к одному и тому же событию, имел конкретные последствия. После 2001 года стратеги США действовали, исходя из убеждения, что этот крупнейший теракт современности каким-то образом вписывается в привычную им борьбу национальных государств. В конце концов, никакого иного контекста Европа на протяжении столетий просто не знала. Даже Холодная война свелась к конфронтации между объединениями государств, чьи правительства придерживались той или иной идеологии. Вот почему сразу после Одиннадцатого Сентября администрация Буша принялась смотреть туда, сюда, направо, налево и наискосок, под фонарь и под кровать, словом, куда угодно, только не прямо на террористов – в стремлении найти правительство, которое за ними стоит. Вслед за ним и американские стратеги – а также многие аналитики в западных СМИ – начали искать противника того же вида, класса, типа, из числа тех же стран, с которыми США вели войны в прошлом.

Вот почему после короткого вторжения в Афганистан и преходящей зацикленности на Усаме бен Ладене команда Буша сосредоточилась на Саддаме Хусейне как главном злодее и Ираке как государстве, ответственном за терроризм против западных граждан: стоит, мол, завоевать и «демократизировать» это государство – и чуме терроризма будет положен конец. Саддам Хусейн был пленен и повешен, Ирак полностью оккупирован, хоть и не покорен – но терроризма явно меньше не стало; что ж, тогда стратеги из правительства США переключились на Иран. В зависимости от того, что произойдет там, возможно, настанет очередь Сирии, Ливии, Саудовской Аравии, Пакистана и многих других стран оказаться «пособниками террористов».

Политика США прочно укоренена в западном нарративе: от всех бед в Иране, Афганистане и других проблемных регионах они прописывают демократию и выборы под контролем западных наблюдателей, в полной уверенности, что это лекарство подействует. Стоит успешно провести выборы – и в стране настанет демократия или, по крайней мере, она сделает большой шаг к этому райскому состоянию. Дальше о ней можно не беспокоиться.

Но мне всё вспоминаются выборы, проведенные в Афганистане после того, как талибы бежали из страны. По всей стране люди выбирали делегатов, которые должны будут представлять их на национальном собрании, организованном Соединенными Штатами, чтобы учредить новое демократическое правительство, укомплектованное парламентом, конституцией, президентом и кабинетом министров. Тем летом в Пагмане, городке неподалеку от Кабула, я встретил человека, сказавшего, что он голосовал на выборах. Я никак не мог представить его в кабинке для голосования: выглядел он точь-в-точь как традиционный деревенский крестьянин, каких я немало встречал в детстве – в длинной рубахе, мешковатых штанах, тюрбане и с бородой – так что я попросил его описать процесс голосования. Что именно он сделал?

– Дело было так, господин, – отвечал он. – Приехала к нам пара каких-то городских, раздали листки бумаги и долго-долго объясняли, где и как там ставить галочки. Мы их, конечно, вежливо выслушали: они ведь приехали издалека, так зачем им грубить? Но так-то мы и без этих городских прекрасно знаем, кто наш человек. Галочки мы поставили, как они сказали, но сами-то всегда знали, кто должен нас представлять – конечно, Ага-и-Сайаф!

– А как вы все договорились, что будете голосовать за Сайафа? – спросил я.

– Договорились? Да что вы такое говорите, господин? О чем тут договариваться? Его семья живет в этих местах со времен Доста Мухаммед-хана, а может, и еще дольше! Взойдите на вершину того холма, и увидите во-о-он там, через долину, его дом – самый большой дом в окру́ге! Каждый год он приезжает на ярмарку в Эйд и раздает детям сладости, и расспрашивает, как у нас дела и не случилось ли какой беды, а если кому нужна помощь, просто достает из кармана деньги и отдает ему, и так может раздать всё, что при нем есть. Вот настоящий мусульманин! А знаете, ведь двоюродный брат моей сестры женат на невестке Сайафа – так что он из наших!

Меня в тот момент поразило, насколько же поверхностной и ненужной формальностью оказалась для этого человека «демократия», которой придают такое значение западные планировщики, как мало соотносится она с его реальной жизнью. В нем встретились два потока истории – и стало заметно, как мало они связаны друг с другом. А если такое происходит в часе езды от Кабула – значит, происходит и по всей стране.

С точки зрения Запада кажется вполне нормальным (для некоторых) считать, что, помогая деньгами и оружием правителям Пакистана, Иордании, Ирака, Афганистана, Египта и т. п., которые кажутся нам приемлемыми, мы помогаем установить в этих странах демократию, не говоря уж о благах свободного рынка. Некоторым кажется вполне нормальным утверждать и то, что исламские ценности «отсталы» и нуждаются в корректировке со стороны более прогрессивных народов – если понадобится, даже и с применением силы.

Но с другой стороны все эти военные и пропагандистские кампании недавних времен выглядят как продолжение старой недоброй политики империализма – попытки ослабить и разложить мусульман в их собственных странах. Западные обычаи, юридические нормы, демократия с этой точки зрения представляются проектом, призванным атомизировать общество, разбить его на автономных индивидуумов, которые принимают решения, основываясь исключительно на выгоде. В конечном счете, как представляется мусульманам, вся эта система призвана разорвать межчеловеческие связи, настроить каждого мужчину, женщину или ребенка друг против друга и заставить соперничать друг с другом за материальные блага.

Одни и те же действия с одной стороны выглядят как кампания за предоставление гражданам равных прав, независимо от пола, а с другой – как вмешательство могущественных иноземцев в частные дела семьи, как ослабление и подрыв способности людей сохранять свое коллективное Я – семейные и родовые связи. Короче говоря, то, что с одной стороны кажется усилением отдельных людей, с другой стороны выглядит как ослабление и разложение целых общин.

На мой взгляд, конфликт, раздирающий современный мир, не стоит называть «столкновением цивилизаций», если понимать под этим: «Мы такие разные, что должны сражаться, пока не останется только один». Лучше понять его, как трения, возникшие при встрече двух совершенно непохожих друг на друга миров. Вот мусульмане – толпа людей, которые шли в одну сторону. Вот европейцы и американцы – толпа людей, которые шли в другую сторону. На перекрестке две толпы столкнулись: кто-то на кого-то налетел, кто-то кому-то наступил на ногу, возникла давка и свалка.

Выяснить, в каком направлении шли и те, и другие – вот минимальное начальное условие для того, чтобы разобраться в идейных основаниях нынешних споров. Само по себе это не принесет мира и любви: между нами есть не только «непонимания», но и вполне реальные противоречия. Начиная работать над этой книгой, я изложил ее идею нескольким коллегам-писателям, и двое из них тут же заявили, что конфликт между мусульманами и Западом организовали и подогревают какие-то скрытые силы, поскольку «люди-то везде одинаковые, и на самом деле все мы хотим одного»; конфликт, мол, развеется сам собой, едва на Западе поймут, что ислам, в сущности, ничем не отличается от христианства. «Они ведь тоже верят в Авраама!» – добавил один из них.

Такого рода упрощения порождены благими намерениями, но с ними далеко не уедешь.

С другой стороны, от либеральных мусульман в Штатах я часто слышу: джихад, мол, означает всего лишь «стараться быть хорошим человеком», и только ксенофобы, ненавидящие мусульман, могут воображать, что этот термин имеет какое-то отношение к насилию. Они стараются не замечать того, что означало слово «джихад» для мусульман на протяжении истории, начиная с времен Пророка Мухаммеда. Любому, кто уверяет, что джихад никак не связан с насилием, стоит вспомнить: древнейшие мусульмане «джихадом» именовали войну. А тем, кто утверждает, что древние мусульмане думали так, но мы, современные, должны выработать для «джихада» (и для других сторон ислама) совершенно новые определения, необходимо вначале одолеть учение, сложившееся на протяжении столетий, в которое мусульмане твердо верят: Коран, жизнь и деяния Мухаммеда, жизнь, деяния и речения его товарищей по первой мусульманской общине были откровением воли Божьей на Земле, и ни один смертный не в силах улучшить законы и обычаи тех времен и мест. Это учение заставляет всех мусульманских реформаторов начинать с того, что они, мол, не предлагают ничего нового, а только восстанавливают изначальное значение старого. Им приходится отрицать любое движение вперед и вместо этого настаивать, что они возвращаются к чистому, незапятнанному прошлому. Мусульманским мыслителям необходимо вырваться из этой ловушки.

Модернистский египетский богослов шейх Мухаммед Абдо написал несколько прославленных книг, в которых показывал, что в Коране предсказаны естественные науки и предписаны некоторые (но не все) современные общественные ценности. Цитируя Писание, он доказывает, что Коран предпочитает многоженству моногамный брак. Звучит довольно убедительно, однако ясно видно, что он сначала пришел к мысли о преимуществе моногамии, а затем уже начал искать ей подтверждения в Коране. Для самого этого заключения Коран ему не потребовался. Вопрос в том, откуда же явилось это заключение. Не от того ли, что богослов применил к глубочайшим вопросам человеческой жизни рациональное мышление?

Роль женщины в обществе – несомненно, точка серьезнейших разногласий между Западом и исламским миром, проблема, крайне нуждающаяся в интеллектуальном исследовании и деконструкции. Любое общество в любую эпоху понимало, что такая мощная и трудно управляемая сила, как сексуальность, способна разрушать социальную гармонию, и искало различные способы обуздать эту силу. Разногласие между исламской и западной культурами состоит не в том, надо ли угнетать женщин, как это часто объясняют на Западе. Благонамеренные люди с обеих сторон согласны, что никого не надо угнетать. И невозможно отрицать, что во многих мусульманских странах женщины тяжко страдают от репрессивных законов. Но необходимо понимать: принцип, за который выступают мусульмане – это не «право» угнетать женщин. Вот суть их позиции: за века своей истории мусульманский мир пришел к мысли, что общество должно быть разделено на мужскую и женскую «половины» и точки соприкосновения между ними должны находиться исключительно в частной сфере, дабы полностью исключить фактор сексуальности из публичной жизни общины.

И, должен сказать, я не представляю себе общество, в котором некоторые граждане считают, что весь мир должен быть разделен на мужскую и женскую половины, а другие полагают, что оба пола должны сосуществовать в одной социальной реальности, где мужчины и женщины ходят по одним улицам, делают покупки в одних магазинах, едят в одних ресторанах, занимаются в одних аудиториях, выполняют одну и ту же работу. Тут либо одно, либо другое – но не то и другое сразу! Я, со своей точки зрения, не вижу, как могут мусульмане жить на Западе, подчиняясь законам и обычаям западного общества, если для них мир разделен надвое, и как люди с Запада могут жить в исламском мире (не гостить, а жить постоянно), не отказываясь от своего взгляда на необходимость постоянного общения полов.

Я не предлагаю ответов – лишь задаю вопросы. И хочу сказать, что над этими вопросами мусульманским интеллектуалам стоит задуматься. Да они это уже и делают. Одно из самых смелых отклонений от ортодоксальной исламской доктрины возникло в Иране в те два десятилетия, когда эта страна изгнала американцев и объявила о своем культурном суверенитете. Там несколько анонимных авторов начали развивать мысль, что каждое поколение имеет право трактовать шариат по-своему, без оглядки на накопленные толкования прежних поколений религиозных ученых. Эта идея, как и другие ей подобные, вызвала преследования. О преследованиях сообщили на Западе; там в этом увидели очередное подтверждение того, что Иран – не демократическое государство. Но меня поразило то, что в мусульманском мире вообще возникла и прозвучала подобная мысль. И я задумался: случайно ли это произошло там, где мусульмане «закрылись» от внешнего мира и на несколько десятилетий получили возможность разбираться не с Западом, а с самими собой?

Но после Одиннадцатого Сентября администрация Буша усилила давление на Иран, и перед лицом этой внешней угрозы идеи, в которых чувствовался «западный душок», утратили всякую привлекательность: теперь от них несло предательством. Преследовать их больше не требовалось – они и так утратили всякую популярность в обществе, которое повернулось к консерватизму и выбрало главой государства ультранационалиста Ахмадинежада.

Между исламским миром и Западом немало неразрешенных вопросов, немало причин для дискуссий и даже для ожесточенных споров. Однако никакой внятный спор невозможен, пока обе стороны не пользуются одними и теми же терминами и не вкладывают в них один и тот же смысл – иначе говоря, пока обе стороны не действуют в одном понятийном поле или, по крайней мере, не понимают, каким понятийным полем пользуется другая сторона. Изучения множества нарративов мировой истории, возможно, поможет нам развить эту способность.

Все любят демократию – особенно лично для себя; но ислам – не против демократии, он просто в другом понятийном поле. В рамках этого понятийного поля возможны и демократия, и тирания, и еще множество состояний между ними.

В этом смысле ислам не противостоит ни христианству, ни иудаизму. У ислама, если взять его именно как систему религиозных верований, гораздо больше точек соприкосновения, чем различий, с христианством и еще больше с иудаизмом: стоит взглянуть на систему пищевых запретов, гигиенических и сексуальных предписаний в ортодоксальном иудаизме, и мы обнаружим почти такой же список в ортодоксальном исламе. Как заметил однажды пакистанский писатель Экбаль Ахмад, вплоть до недавних столетий уместнее было говорить об иудео-мусульманской, чем об иудео-христианской культуре.

Однако представление об исламе как «еще обо одной религии», в одном ряду с христианством, иудаизмом, индуизмом, буддизмом и т. п., уводит на ложный путь. Конечно, это верно: ислам – религия, такая же, как и остальные, определенный набор верований и практик, относящихся к этике, морали, Богу, Вселенной и человечеству. Но столь же уместно рассматривать ислам в одном ряду с такими явлениями, как коммунизм, парламентская демократия, фашизм и так далее, поскольку ислам – еще и социальный проект, комплекс идей о том, как следует вести политические и экономические дела, и целый свод уголовных и гражданских законов.

А еще вполне уместно рассматривать ислам в одном ряду с такими явлениями, как китайская цивилизация, индийская цивилизация, западная цивилизация и так далее, поскольку это еще и целая вселенная культурных артефактов, от философии до архитектуры и ремесел; практически во всех областях человеческой деятельности легко найти достижения, которые ислам может по праву назвать своими.

Или же – как я и постарался показать – ислам можно рассматривать одну из мировых историй, которые разворачиваются одновременно, и каждая из них включает в себя все остальные. Если смотреть на него в этом свете, ислам – эпический сюжет, медленно разворачивающийся в пространстве и времени, начиная с событий в Мекке и Медине четырнадцать столетий назад. Этот сюжет включает в себя множество персонажей-немусульман и много нерелигиозных событий. И иудеи, и христиане, и индусы – все они часть этой истории. Среди элементов сюжета – и индустриализация, и изобретение парового котла, и открытие нефти. Глядя с этой стороны, мы видим ислам как огромный корабль, на котором плывет сквозь время часть человечества, связанная общим набором представлений, общими убеждениями и целями.

То же можно сказать и о Западе.

Какая же из мировых историй настоящая? Философ Лейбниц выдвинул однажды идею, что Вселенная состоит из «монад»: каждая монада – это целая Вселенная при взгляде на нее с определенного угла, и каждая монада заключает в себе все остальные. Такова и каждая мировая история: это история всего человечества с определенной точки зрения, и каждая история заключает в себе все остальные: все события, произошедшие в мире, отражены в ее нарративе, пусть и многие из них – лишь в виде белого шума или фона, на котором развивается ее сюжет. История мира – это все они вместе. В том, чтобы изучать эти истории, сопоставлять их друг с другом, пытаться выстроить из них общую историю человечества, и заключена задача историка – невыполнимая до конца, но тем и увлекательная.