15. Расцвет светского модернизма

1336–1357 годы п. Х.

1918–1939 годы н. э.

К 1919 году Малая Азия была наводнена французскими и итальянскими войсками. В сердце Османской империи вторглась греческая армия под предводительством националистов, мечтавших о Великой Греции. Сам Стамбул был оккупирован англичанами. По всей Анатолии возникали отряды сопротивления; в единое движение объединил их генерал с ястребиным лицом и пронзительным взглядом. Это был Мустафа Кемаль, впоследствии получивший прозвище Ататюрк – «Отец турок». Его силы изгнали всех иноземцев, и в 1923 году он провозгласил рождение нового национального государства – Турции.

Турция не должна была стать возрожденной Османской империей. Ататюрк отвергал османское прошлое; империя была ему ненавистна. Ни на что, кроме Малой Азии, он не претендовал, ибо стремился к географически логичному, территориально связанному государству. Турция должна была стать страной с ясными и нерушимыми границами, населенной в основном этническими турками, с единственным государственным языком – турецким. В этой новой стране ислам предполагалось лишить какого-либо значения в общественной жизни и вытеснить в частную сферу, где он сможет существовать на тех же правах, что и все остальные религии, до тех пор, пока его приверженцы не досаждают соседям.

Так Турция стала первой страной с мусульманским большинством населения, которая объявила себя светским государством и начала официально проводить политику отделения религии от государства. От ислама Ататюрк отказался – однако, чтобы объединить страну, требовались какие-то новые принципы; и он разработал идеологию, основанную на шести столпах: национализме, светскости, реформизме, государственничестве, народничестве и республиканстве. Эту идеологию турки и сейчас называют кемализмом; в том или ином виде (обычно с упором на первые четыре пункта) она распространилась после Первой мировой войны по исламскому миру.

Национализм Ататюрка не следует путать с жестким милитаризмом Комитета за единение и прогресс. Корни обеих идеологий восходят к младотуркам, однако «младотуркизм» был широким движением, объединявшим в себе самые разные течения, от либерального конституционализма до фашизма. Национализм Ататюрка, выросший на либеральном фланге младотуркизма, был гибким и культурным.

Именно культурный национализм побудил Ататюрка отказаться от множества языков, на которых говорили в Османской империи, в пользу одного национального языка – турецкого. Многочисленные диалекты и варианты турецкого, на которых говорили жители старой империи, уступили место единому стандартному языку – и это оказался не «высокий» литературный турецкий, на котором говорили при старом дворе, а очищенный вариант простонародного, уличного языка масс. Некоторые энтузиасты требовали вычистить из турецкого все слова, проникшие в него из других языков, но Ататюрк охладил их пыл такой идеологемой: турецкий язык, заявил он, – отец всех прочих, так что слова, которые мы заимствуем из других языков, – это просто турецкие слова, которые возвращаются домой. Арабскую вязь, которой пользовались турки уже много веков, он отменил и заменил латинским алфавитом.

Модернист до мозга костей, Ататюрк не стал объявлять себя шахом или султаном. Он составил новую конституцию, учредил парламент, установил республиканскую форму правления и назначил себя президентом. Парламентская демократия, созданная Ататюрком, существует до сего дня, однако будем честны: пока Ататюрк был жив, едва ли какой-нибудь другой лидер смог бы победить его на выборах. Он же Отец Нации! Как можно голосовать за смещение отца? И хоть он был вовсе не военным диктатором, а его правящий круг – не хунтой (он учредил верховенство закона и сам ему повиновался), Ататюрк был армейским офицером и высоко ставил дисциплину. К своему ви́дению страны он вел народ железной рукой истинного полководца.

Каково же было ви́дение Ататюрка? Положить конец авторитету улемов, сместить ислам с роли основного судьи общества, легитимизировать светский подход к управлению государством. С точки зрения Запада такие замыслы звучали весьма умеренно. С точки зрения ислама – делали Ататюрка немыслимо радикальным экстремистом.

Первое, что сделал Ататюрк в этом направлении, – открыл сферу общественной жизни для женщин. Для этого он принял новые законы, дающие женщинам право голосовать, работать на государственной службе и владеть собственностью. Он объявил незаконным многоженство, запретил выплату калыма, повел пропаганду против традиционных брачных обычаев и ввел новые правила разводов, основанные на швейцарском гражданском кодексе, а не на Коране и хадисах.

Кроме того, он запретил женские покрывала и чадры: таков был один из пунктов нововведенного дресс-кода, обязательного как для женщин, так и для мужчин – например, феска тоже оказалась под запретом. Порицались тюрбаны и бороды. Впрочем, носить шляпы, кепки, фуражки и береты было вполне позволительно. Сам Ататюрк ходил в костюме и галстуке и призывал других турок поступать так же.

Религиозный истеблишмент был глубоко потрясен, когда обязательной частью государственных праздничных мероприятий сделались балы. Но что он мог сделать? Ататюрк был настойчив – и имел достаточно власти и уважения сограждан, чтобы добиваться своего. Он ввел закон, по которому все публичные чтения Корана отныне должны были проводиться не по-арабски, а по-турецки – для благочестивых верующих сущее богохульство; но парламент решительно его поддержал. Поддержал и тогда, когда он перенес выходной день с пятницы – о ужас! – на воскресенье! Вслед за этим правительство Ататюрка закрыло религиозные школы, распустило суфийские братства и упразднило вакфы – религиозные благотворительные организации, существующие с глубокой древности – заменив всё это государственными социальными службами. В 1924 году Ататюрк завершил свою секулярно-модернистскую революцию поистине эпохальным заявлением: он объявил, что халифата больше не существует.

Строго говоря, это ни для кого не было новостью. На практике халифат исчез с лица земли много столетий назад; однако в мире между Стамбулом и Индом он всё еще занимал важное место в общественной мысли и воображении, отчасти аналогичное месту древнего Рима на Западе: в нем воплощалась вековечная мечта о едином вселенском сообществе мусульман. На Западе призрак древнего Рима существовал вплоть до конца Первой мировой войны: следы его можно проследить в Австро-Венгрии, в сущности, финальной форме «Священной Римской империи», и в титулах монархов, на момент начала войны правивших Германией и Россией: и «кайзер», и «царь» происходят от «Цезаря». Рим был мертв уже много веков, но мечта о едином вселенском государстве не меркла до конца Первой мировой войны. То же верно и для халифата. Отменив халифат, Ататюрк отменил саму его идею: вот что взволновало мусульманский мир.

По крайней мере, это взволновало традиционалистов. Но многих ли интересовало их мнение? Ведь они остались не у дел. В сущности, на ближайшие полвека Ататюрк сделался образцом исламского лидера. Своя «версия» Ататюрка появилась и в Иране. После войны последний шах из Каджарской династии столкнулся с «революцией черни», партизанской войной, которую повели против него последователи Джамалуддина аль-Афгани. Силы шаха состояли из двух армий: одной командовали офицеры из Швеции, другой наемники из России. Слишком поздно шах понял, что реальную угрозу его власти представляют не бродяги-партизаны, а иностранцы, которые его поддерживают! Когда к «революции черни» начали присоединяться большевики, Великобритания занервничала. В России только что захватил власть Ленин, и им вовсе не хотелось, чтобы такое повторилось и в соседних странах. Британцы решили, что шах слаб и не способен подавить большевиков, так что помогли одному иранскому полковнику свергнуть его и сесть на престол самому.

Этот полковник, Реза Пехлеви, был светским модернистом на манер Ататюрка, только без любви к демократии (надо сказать, далеко не все светские модернисты были демократами). В 1925 году полковник объявил себя шахом и основал новую иранскую династию. Он провел в стране примерно те же реформы, что и Ататюрк, особенно в области дресс-кода. Чадры, покрывала, тюрбаны, бороды – всё это обычным гражданам было теперь запрещено. В новом Иране носить тюрбаны могли лишь зарегистрированные священнослужители, но для этого им требовалось предъявлять лицензию и сертификат – а где их взять, учитывая, что никакого института формальной «сертификации» священнослужителей в исламе отродясь не было? А всякий, кого ловили на улице в тюрбане и без лицензии, мог заработать тумаков и отправиться в тюрьму.

Примерно то же происходило в Афганистане, где в 1919 году унаследовал престол решительный и отважный молодой человек по имени Аманулла. Этот луноликий юноша с усами в стиле Эркюля Пуаро, пламенный поклонник младотурок, дал Афганистану либеральную конституцию, провозгласил освобождение женщин, щедро финансировал новорожденную систему светских школ – и, разумеется, принял новый дресс-код: никаких покрывал, бород, тюрбанов и прочего.

В этой политике дресс-кода особенно любопытно, что пятьдесят лет спустя, придя к власти в Иране и Афганистане, радикальные исламисты принялись делать то же самое, только наоборот: женщин вдруг начали заставлять носить чадру, а мужчин – избивать за появление в публичном месте без бороды. Но сам принцип, предлагающий бить людей и бросать их за решетку за форму одежды и прически – этот принцип принимали обе стороны.

Эти три правителя между Стамбулом и Гиндукушем продвигали светский модернизм, используя государственную власть. Другие части Дар-аль-Ислама жили все еще под имперской властью; однако в них возникали и расцветали мощные движения за независимость, возглавляемые всё теми же светскими модернистами. Например, в Индии самым видным мусульманским лидером был красноречивый адвокат с британским образованием по имени Мухаммед Али Джинна.

Короче говоря, в 1920-е годы светский модернизм распространился по всему мусульманскому миру: обаянию этого нового политического кредо покорялось одно общество за другим. Я называю это движение «светским модернизмом», хоть это и неточный термин; вернее было бы говорить «светский модернистский националистический государственнический прогрессизм», но даже такое неуклюжее словосочетание не описывает его целиком. Достаточно сказать, что это было широкое течение взглядов и отношений, основанных на идеях Саида Ахмада из Алигарха, Амира-Кабира в Иране, младотурок в Стамбуле и бесчисленных иных интеллектуалов, образованных трудящихся, специалистов, публицистов и политических активистов, представителей средних классов, сложившихся на Ближнем Востоке за предыдущее столетие. Мусульманские общества вдруг поняли, куда им нужно двигаться: в том же направлении, что и Запад! Разумеется, Запад вступил на этот путь раньше, и они сильно отстали – ну что ж, значит, надо спешить. Тем больше причин не обращать внимания на разные тонкости и нюансы, вроде демократии, и модернизироваться изо всех сил!

В Афганистане и Иране государство давило на граждан, однако в «прогрессивных» целях. Монархи в обеих странах спешили строить дороги и плотины, заводы и фабрики, больницы и офисные здания. В обеих странах создавались авиакомпании, учреждались государственные (и цензурируемые государством) газеты и национальные радиостанции. В обеих странах открывалось всё больше государственных светских школ. В Иране собственный университет уже был, теперь появился и в Афганистане. Оба правительства принимали меры, направленные на освобождение женщин и вовлечение их в общественную жизнь. Оба стремились сделать свои страны как можно более «западными», однако не видели связи между этим и расширением свободы подданных. Они обещали людям не свободу, а процветание и самоуважение.

Похоже было, что ислам как нарратив мировой истории подходит к концу. Пусть это было не так – но очень на это похоже. Встречное течение Запада взорвало мусульманские общества, погрузило их в глубочайшее уныние и мучительные, раздирающие душу сомнения. Светские модернисты предложили успокоить это смятение духа, развернув общество и двинувшись по течению вместе с Западом. Нет, большинство этих лидеров по-прежнему считали себя мусульманами; но понятие «мусульманин» приобрело для них новое значение. Большинство из них по-прежнему стремились сбросить со своего народа ярмо, наложенное западными державами – но занимались этим скорее как революционеры-антиколониалисты, чем как ревностные мусульмане, посланные Богом проповедовать и устанавливать ислам как единую общину. Эти элиты стремились сравняться с Западом, овладев его стандартами и идеалами – и в результате перенимали западный стиль мышления и утверждали западную систему ценностей.

Эти движения не оставались без народной поддержки. Традиционный, религиозный ислам по всему Срединному миру сейчас переживал упадок; его презирали, гнали, оттесняли в темные углы. Образованные люди смотрели на старозаветных ученых и клириков как на чудаков. Улемы, толкователи Писания, торговцы святынями, ортодоксальные верующие – все они столетиями составляли ядро Дар-аль-Ислама, и к чему же его привели? Создали отсталое, неповоротливое общество, не способное ни сконструировать автомобиль, ни изобрести аэроплан, не говоря уж о том, чтобы противостоять мощи Запада. Явная неудача ортодоксального ислама отвратила от него симпатии масс; значительная часть общества предпочитала теперь дать шанс кому-то другому. По всем признакам будущее принадлежало светским модернистам!

Или так только казалось.

Ведь светский модернизм был не единственным реформистским течением, которое породил мусульманский мир в XIX веке. Как насчет других? Например, ваххабизма? А что с учениками Джамалуддина аль-Афгани? Эти движения не следует путать с ортодоксальным исламом и старомодным религиозным консерватизмом. Они были такими же новыми, как и светский модернизм – и так же стремились опрокинуть сложившийся статус-кво.

Даже ваххабиты самим своим обращением к некоему мифическому моменту в отдаленном прошлом отвергали окостеневшее настоящее (и двенадцать веков, что к нему привели). А на Аравийском полуострове ваххабиты были всё еще сильны. В сущности, с основанием Саудовской Аравии, о котором мы расскажем далее, они обрели там государственную власть. За пределами Аравии ваххабиты не пользовались успехом у образованной элиты или нового среднего класса, однако успешно проповедовали малообразованным и обедневшим крестьянам в деревенских мечетях. В сердцах таких слушателей, особенно в Индии, их проповедь находила живой отклик. Когда они говорили о славном прошлом, вернуть которое можно, лишь возвратившись к нравам Первой Общины, бедные и обездоленные хорошо понимали, о чем и о ком речь. Разве не видели они, как их собственная элита отвергает мусульманский образ жизни, да еще этим и хвалится?! Так вот кто виновен в слабости мусульман! Если ваххабиты правы, получается, что бедность деревенских крестьян – вина богачей в городах.

В 1867 году группа индийских ваххабитов основала религиозное училище в городе под названием Деобанд. В течение пятидесяти лет миссионеры, вышедшие из этого училища, распространяли по всему Индостану ваххабизм в местном варианте. В конце 1920-х годов силу этих деобандитов узнал на себе Афганистан.

Аманулла, взойдя на престол, поразил всю страну тем, что объявил полную независимость от Великобритании и послал на границу войска. Значимых побед на поле боя не было ни у той, ни у другой стороны, но Аманулла сумел выторговать независимость Афганистана за столом переговоров: так он стал первым и единственным мусульманским монархом, победившим в прямой конфронтации с великой западной державой. Индийские ваххабиты восторженно провозгласили его новым халифом – но Аманулла был не из тех, кого радуют подобные титулы. Он немедленно «предал» деобандитов, проведя все те реформы, о которых мы уже говорили. Индийские ваххабиты поклялись низложить отступника.

Так они и сделали – но не сами. Они приняли помощь от Великобритании. Это может показаться странным: ведь Аманулла был определенно ближе, чем деобандиты, к британским ценностям. Его идеалы были европейскими идеалами. Но, возможно, именно поэтому британцы видели в нем угрозу. Они знали, на что способен революционер-антиимпериалист; они видели Ленина. А кто такие деобандиты, они не знали. Бородатые проповедники в тюрбанах, должно быть, выглядели для них какими-то живописными дикарями, которых легко использовать в своих целях. Так что британцы снабдили деобандитов деньгами и оружием, те начали военную кампанию против Амануллы и скоро, с помощью местных радикальных священнослужителей, погрузили Афганистан в хаос. В 1929 году им удалось свергнуть Амануллу и отправить его в изгнание.

Посреди всеобщего развала и замешательства афганской столицей овладел настоящий дикарь, бандит, известный под прозвищем «Сын Водоноса». Он правил страной девять неспокойных месяцев – и за это время не только ввел «чистое» исламское правление, но и отменил все реформы Амануллы, разрушил город и опустошил казну. Все, кто знает, что в конце века устроил в Афганистане Талибан, легко узнают в Сыне Водоноса прямого предшественника талибов. К тому времени, когда с ним было покончено, афганцы, измученные хаосом, страстно мечтали о сильной руке. И британцы пошли им навстречу: помогли занять афганский престол более сговорчивому члену старой династии, угрюмому деспоту по имени Надир-шах.

Новый шах тоже был светским модернистом, но осторожным. Он повел страну назад, на путь Ататюрка, но медленно-медленно, очень стараясь не раздражать британцев и умиротворить местных деобандитов: к радости последних, он социально и культурно угнетал своих подданных.

О ваххабизме сказано достаточно. А что с тем реформистским течением, которое представлял Джамалуддин аль-Афгани? Быть может, оно умерло? Вовсе нет. В интеллектуальном плане труд Джамалуддина продолжил его ближайший ученик Мухаммед Абдо, преподававший в знаменитом тысячелетнем египетском университете Аль-Азхар. Абдо сшил пестрые лоскуты идей своего учителя в единое и связное учение об исламизме. А его ученик и друг Рашид Рида продолжил исследовать вопрос о том, как выстроить на исламских принципах современное государство.

Нельзя не упомянуть и Хасана аль-Банну, быть может, важнейшего из идейных наследников Джамалуддина. Этот египетский школьный учитель был скорее активистом, чем философом. В 1928 году он организовал клуб под названием «Братья-мусульмане», изначально своего рода исламскую версию бойскаутов. Для исламизма это было ключевое событие, однако в те годы его практически никто не заметил.

Банна жил и работал в зоне Суэцкого канала: болезненные трения Востока и Запада он мог здесь наблюдать каждый день. Через канал – самый шикарный и современный архитектурно-инженерный комплекс в Египте – шла практически вся торговля между Европой и восточными колониями, и каждый корабль с грузом, проходя через канал, платил немалую пошлину. Управляла каналом европейская фирма, принадлежащая в равных долях Великобритании и Франции: ей и отходили 93 процента обильного дохода. В зоне Канала кишмя кишели западные специалисты, так что эта узкая прибрежная полоска земли превратилась в место острого столкновения двух миров. Вот инфраструктура магазинов, ресторанов, кафе, дансингов, баров и прочих мест, куда ходят европейцы; вот совершенно другая инфраструк тура рынков, кофеен и так далее, где бывают египтяне скромного достатка; и эти два мира переплетены, но явно различны.

Хасан Банна видел, как его собратья-египтяне старательно учат европейские языки, осваивают европейские манеры, рабски подражают европейцам, надеясь, что этот внешний лоск поможет им пробиться в западный мир – пусть и в качестве самых низкооплачиваемых рабочих. Вид этой зависти и унижения египтян перед иноземцами оскорблял его гордость. Он основал «Братьев-мусульман», чтобы помочь мальчикам-мусульманам чаще общаться друг с другом, больше узнать о собственной культуре и научиться самоуважению. После школы мальчики отправлялись в центр «Братьев-мусульман», играли там в спортивные игры, а Банна и его инструкторы давали им уроки по исламу и истории мусульманского мира.

Со временем в центр начали приходить отцы и старшие братья этих мальчиков, и «Братья-мусульмане» открыли вечерние программы для взрослых. Они сделались так популярны, что скоро начали открываться всё новые и новые центры. К середине 1930-х годов братство выросло из рамок детского клуба и превратилось в организацию для мужчин.

Эта организация постепенно выкристаллизовалась в политическое движение – движение, объявившее главными врагами страны светский ислам и «вестернизированную» египетскую элиту. «Братья-мусульмане» противостояли национализму – стремлению небольших отдельных стран, таких как Сирия, Ливан и Египет, сохранять свою независимость. Они призывали мусульман вместо этого возродить единую транснациональную Умму, новый халифат, который объединит в себе всех мусульман. Как и Джамалуддин, они проповедовали панисламистскую модернизацию без вестернизации.

«Братья-мусульмане» сформировались в те же годы, когда Соединенные Штаты вели борьбу с Великой Депрессией. В этот же период Германией овладевали нацисты, а в Советском Союзе укреплял свою власть Сталин. За пределами Египта о «Братьях-мусульманах» почти никто ничего не знал: не потому, что организация была секретной (поначалу «братья» не таились), а потому, что она почти не имела приверженцев среди египетской элиты и не представляла интереса для иностранных журналистов. Даже египетские газеты редко публиковали материалы о деятельности «Братьев-мусульман», а западная пресса и вовсе не обращала на них внимания. Да и с чего бы? Это было движение в основном городской бедноты; а иностранцы, проезжавшие через Египет, едва замечали этих плохо одетых людей, которые, словно тени, толпами бродили по улицам, брались за самую тяжелую работу, подносили европейцам чемоданы, оказывали разные услуги и просили «бакшиш» – так назывались в тех краях чаевые (писатель Сидни Джозеф Перельман шутил по этому поводу: мол, самое страшное в Египте – не жара, а алчность египтян).

По мере вестернизации и индустриализации число городской бедноты в Египте росло. С расширением этого класса и «Братья-мусульмане» переросли рамки политического движения и стали скорее питательной средой для недовольства любого рода: здесь распространялся протест против западного влияния, против собственной модернистской элиты, против собственного правительства, против национальных правительств в других мусульманских странах, даже против механизмов демократии – в той мере, в какой они отражали западные ценности.

Итак, к концу 1930-х годов светские лидеры по всему мусульманскому миру, будь они главами стран или лидерами движений за независимость, начали ощущать себя между молотом и наковальней: сверху по-прежнему давили на них европейские империалисты, а снизу подпирали недовольные исламисты. Что же им было делать?

Находясь под таким давлением, политики обычно стараются связать себя с какой-нибудь популярной в обществе страстью, чтобы получить народную поддержку, и часто используют с этой целью религию. Однако светские модернисты никак не могли искать себе поддержки в религии – именно ее они стремились убрать из публичного пространства. Так что вместо этого знамени они разворачивали два других. На одном значились лозунги «развития» и материального процветания, на другом – национализма. Например, в Иране режим Пехлеви старался установить свою преемственность с доисламской Персией. В Афганистане режим Надир-шаха настаивал на использовании пушту как государственного языка, хотя в быту на нем говорило меньшинство населения. Повсюду звучали громкие речи о величии нации, блеске ее культуры и славной истории ее народа.

Национальные чувства в Срединном мире того времени были возбуждены, и национализм действительно пользовался серьезной поддержкой. Но беда в том, что новые национальные государства здесь по большей части были искусственными. Афганистан, например, создали Россия и Великобритания. Иран до недавнего времени был империей, конгломератом слабо связанных друг с другом провинций. Турция стала национальным государством, потому что так решил Ататюрк. А в Индии было даже непонятно, с чего начать!

Но самым проблематичным для национализма регионом оставались арабские территории. И вот почему.

После Первой мировой войны победители встретились в Версале, во Франции, чтобы перекроить мир по своему вкусу. В качестве прелюдии к этой конференции президент США Вудро Вильсон произнес в Конгрессе США речь, где изложил «Четырнадцать пунктов» своего видения нового мирового порядка – речь, вдохновившую большинство колонизованных народов. Для арабов самым волнующим в «Четырнадцати пунктах» Вильсона стало заявление, что каждый народ имеет право на самоуправление, которое следует уважать и к нему приспосабливаться. Кроме того, Вильсон предложил создать нейтральную «Лигу Наций» для справедливого разрешения международных вопросов – например, таких, как судьба населенных арабами земель, прежде принадлежавших Османской империи. В Версале «миротворцы» учредили эту организацию.

Однако, как ни удивительно, сами Соединенные Штаты войти в Лигу Наций отказались! А когда Лига заработала, европейские страны-победительницы в Первой мировой войне быстро превратили ее в орудие своей воли. Например, в принципе Лига поддержала идею самоуправления арабского мира, но на практике воплотила в жизнь идею Сайкса – Пико, разделив этот регион на зоны, так называемые «мандаты», управление которыми отходило Великобритании и Франции. В документе, учредившем эти мандаты, говорилось, что эти территории «населены людьми, пока не способными существовать без внешнего попечительства в сложных и напряженных условиях современного мира», и поэтому, мол, «попечительство над такими народами должно быть доверено более развитым нациям, которые благодаря своему… опыту… могут нести эту ответственность наилучшим образом». Короче говоря, об арабах здесь говорилось как о детях, а о европейцах – как о взрослых, которым предстоит заботиться о малышах, пока те не подрастут и не встанут на ноги. И такой язык применяли к людям, которых, согласно мусульманской картине истории человечества, следовало бы почитать как создателей самой цивилизации – и которые еще не забыли о своем славном прошлом!

Франция получила себе в мандат Сирию, а Великобритания – почти что всё остальное на так называемом Ближнем Востоке. Свою подмандатную территорию Франция разделила на две страны, Сирию и Ливан: последний – искусственное государство, границы которого были вычерчены таким образом, чтобы демографическое большинство в нем составляли христиане-марониты, которым Франция в этом регионе покровительствовала.

У Великобритании также имелись здесь «любимчики», начиная с Хашимитов, возглавивших такую полезную для них Арабскую революцию; так что британцы собрали вместе три бывшие османские провинции, слепили из них новую страну под названием Ирак и сделали здесь правителем одного из Хашимитов. Счастливчиком оказался Фейсал, второй сын шейха Мекки.

Однако у Фейсала был старший брат по имени Абдалла – и как-то некрасиво вышло, что младший стал правителем, а старшему ничего не досталось. Так что Великобритания вырезала из своего «мандата» еще одну страну, назвала ее Иорданией и отдала Абдалле.

К несчастью, их отцу ничего не досталось: в 1924 году еще один любимчик англичан в этом регионе, Абдельазиз ибн Сауд, вместе со своим благочестивым воинством напал на Мекку, взял святой град и изгнал оттуда хашимитского правителя. Дальше этот ибн Сауд захватил восемьдесят процентов Аравийского полуострова. Лишь Оман, Йемен и несколько крохотных княжеств на побережье избежали его когтей. Европейские державы не сделали ничего, чтобы его остановить: он ведь тоже оказывал им ценные услуги. В 1932 году ибн Сауд провозгласил захваченные им владения новым суверенным государством – королевством Саудовская Аравия.

Раздел арабского мира: план «мандатов»

Тем временем в Египте Великобритания в кои-то веки решила последовать собственным идеалам и провозгласила эту страну независимой, суверенной, свободной… с несколькими оговорками. Во-первых, египтяне не должны изменять форму правления: пусть у них на веки вечные остается монархия. Во-вторых, египтяне не должны сменять правителей: пусть ими правит всё та же королевская семья. В-третьих, египтяне должны смириться с присутствием британских войск и военных баз на своей территории. В-четвертых, Суэцкий канал следует смиренно оставить британцам. В-пятых, все таможенные сборы с судов, курсирующих по этому, самому оживленному в мире, каналу, должна получать частная фирма, контролируемая Британией и Францией, и львиную долю прибыли отправлять в Европу.

Ах да, еще Египет может иметь выборный парламент, однако решения парламента будут утверждать британские власти в Каире. Но, если всего этого не считать, Египет станет суверенной, независимой, свободной страной! В Египте быстро развилось полномасштабное движение за независимость (светско-модернистское), сильно оскорблявшее британцев: за что они борются, если независимость у них уже есть? Может, они не получили извещения о том, что теперь свободны?

С некоторым сопротивлением встретилась и Франция в Сирии. Здесь араб-христианин, получивший образование в Сорбонне, писатель по имени Мишель Афляк разрабатывал всеарабскую националистическую идеологию. Он утверждал существование мистической арабской души, воплощенной в общем языке и общем историческом опыте, которая придает огромному множеству людей, говорящих по-арабски, уникальное единство. Как и другие националисты ХХ века, вдохновленные философами века XIX, Афляк доказывал, что «арабская нация» имеет право жить в едином государстве, управляемом арабами.

Сам Афляк был христианином, однако в центр своего арабизма ставил ислам, но лишь как историческое достояние. Ислам, писал он, в определенный исторический момент пробудил арабскую душу и поставил ее на острие всечеловеческого стремления к справедливости и прогрессу; следовательно, арабы любых религий должны почитать ислам как порождение арабской души. Однако важна именно арабская душа, поэтому арабы должны искать возрождения своего духа не в исламе, но в «арабской нации». Афляк был жестким светским модернистом и в 1940 году вдвоем с другом создал политическую партию, призванную воплотить его видение в жизнь. Называлась она «Баас», то есть «Возрождение».

Итак, из европейских мандатов родились на свет четыре новые страны, пятая сложилась самостоятельно, а также псевдонезависимость обрел Египет. Но оставался неразрешенным еще один вопрос: что делать с Палестиной? Принцип самоуправления требовал, чтобы и она стала независимой страной, которой будет управлять ее собственный народ: но какой народ? Кого считать «естественной нацией» Палестины? Арабов, составляющих почти 90 процентов населения, которые жили здесь столетиями? Или евреев, б о́льшая часть которых приехала сюда из Европы в последние двадцать лет, поскольку две тысячи лет назад здесь жили их дальние предки? Хм… вопросец не из легких, верно?

Для арабов ответ был очевиден: Палестина должна стать еще одной арабской страной. Для еврейских иммигрантов из Европы ответ был столь же очевиден: о чем бы там ни договаривались великие державы, а этот клочок земли должен стать наконец домом для еврейского народа – единственным местом, где евреям не будет грозить опасность, которое они смогут назвать своим. Кроме того, эту территорию уже пообещал им британец Бальфур!

Британия решила по поводу Палестины никаких решений не принимать, а просто смотреть, как там пойдут дела, и действовать по обстоятельствам.

Как же, спрашивается, могли лидеры светских модернистов при помощи национализма скрепить эти сомнительные нации, особенно учитывая, что некоторые из них говорили об арабской нации поверх любых существующих границ, а другие, как исламисты и ваххабиты, в то же время проповедовали так: к черту нации, к черту политику этнической идентичности, все мы мусульмане, идем восстанавливать халифат?

В конечном итоге, успех светского модернизма в таких условиях зависел от двух вещей. Во-первых, поскольку светские модернисты по-прежнему размахивали знаменем «развития», им требовалось что-то развивать и кого-то наделять обещанным благосостоянием. Во-вторых, поскольку они утверждали свою легитимность через национализм – необходимо было добиться для своих наций реальной независимости.

Однако за два десятилетия, прошедшие после Первой мировой войны, светские модернисты не сумели сделать ни того, ни другого. Не удалось им это, поскольку, несмотря на завораживающую риторику «Четырнадцати пунктов» Вильсона, западные державы ни на миг не ослабляли хватку на горле мусульманского мира.

И не было никакой надежды, что ослабят – ведь между странами Запада в эти годы шла острая конкурентная борьба. Подогреваемые идеологиями – коммунизмом, фашизмом, нацизмом, демократией – они мчались к апокалиптическому столкновению. Ставки были больше, чем жизнь. Победа зависела от индустриальной мощи, главным ингредиентом индустриализации теперь стала нефть, а бо́льшая часть мировой нефти, как оказалось, скрывается под землей на территориях, населенных мусульманами.

Первые крупные нефтяные бассейны были открыты в конце XIX века в Пенсильвании и Канаде, однако в то время эти открытия мало кого заинтересовали: из нефти в те годы производили только керосин, использовали его только для керосиновых ламп, и даже для целей освещения большинство потребителей предпочитали китовый жир.

В 1901 году британский геологоразведчик по имени Уильям Нокс д’Арси обнаружил в Иране первое из крупных ближневосточных нефтяных месторождений. Он немедленно выкупил у тогдашнего Каджарского шаха эксклюзивные права на всю иранскую нефть в обмен на кругленькую сумму наличными, перекочевавшую прямиком в шахские карманы, и на обещание 16 процентов роялти в иранскую казну – роялти не со стоимости общего количества добытой нефти, а с «чистой прибыли» от нефти реализованной; иными словами, сделка, заключенная д’Арси, не гарантировала Ирану никаких стабильных доходов от добычи нефти.

Вы, возможно, спросите: кем же надо быть, чтобы продать весь запас некоего полезного ископаемого у себя в стране, известный и неизвестный, в настоящем и в будущем, за звонкую монету какому-то проходимцу? И почему граждане страны, услышав об этой сделке, немедленно не свергли шаха? Ответ первый: привычка. Шахи из Каджарской династии на протяжении уже ста лет именно так и поступали. Ответ второй: только что закончилась ожесточенная борьба вокруг табачной монополии, которую шах таким же манером уступил британцам, и политические активисты вышли из этой борьбы обессиленными. В-третьих, нефть казалась не слишком важным ресурсом: то ли дело табак (или даже китовый жир!). В-четвертых, активисты вели в эти годы борьбу, которая казалась им важнее и табака, и нефти: борьбу за конституцию и парламент. Вот так сделка с нефтью прошла незамеченной.

Однако в то самое время, когда Иран столь нерасчетливо избавился от своей нефти, значимость ее вдруг взлетела до небес благодаря новому изобретению – двигателю внутреннего сгорания. Двигатели внешнего сгорания, то есть паровые двигатели, работали на всем, что горит – на практике обычно на дереве и угле; двигатели внутреннего сгорания – только на очищенной нефти.

В 1880-х годах один немецкий изобретатель снабдил таким двигателем большой трехколесный велосипед. Из этого трехколесника родился автомобиль. К 1904 году в Европе и США автомобили сделались настолько популярны, что под них перестраивали дороги. Вскоре после этого паровозы сменились тепловозами. В 1903 году был изобретен самолет. Затем на нефтяное топливо начали переходить океанские суда.

В Первую мировую войну мир увидел первые танки, первые военные теплоходы, первые самолеты-бомбардировщики. К концу войны все понимали: военная техника, работающая на бензине, будет развиваться, становиться всё изощреннее и смертоноснее – и тот, кто завладеет мировыми запасами нефти, в конечном счете будет править миром.

В Иране это поняли слишком поздно. Уильям д’Арси уже продал свою иранскую нефтяную концессию компании, управляемой британским правительством (она существует и по сей день, нынешнее ее название – «Бритиш Петролеум»). К 1923 году, если верить Уинстону Черчиллю, Великобритания заработала на иранской нефти 40 миллионов фунтов, а Иран получил из них лишь около 2 миллионов.

Тем временем эта британская компания, соединив силы с «Ройял Датч Шелл» и некоторыми американскими корпорациями, создала суперкомпанию («Туркиш Петролеум Компани») с целью поиска нефти в османских провинциях на берегу Персидского залива. К тому времени, когда суперкомпания была готова приступить к бурению, эти территории уже отошли под британский «мандат». Именно здесь британцы создали Ирак и посадили на трон своего приспешника-Хашимита. Нефтяной консорциум немедленно обратился к королю Фейсалу с просьбой о монополии на разработку нефтяных скважин на его территории, и тот охотно пошел навстречу. Начиная переговоры, иракцы надеялись получить двадцать процентов акций компании, но в конце концов согласились на ноль процентов, в обмен на фиксированный сбор с каждой добытой тонны нефти. Сумма этого сбора не была привязана ни к реальной цене нефти, ни к доходам компании – по крайней мере, в первые двадцать лет действия договора. Акции компании были разделены между несколькими европейскими державами и США, и во время переговоров споры шли только о том, кому сколько процентов акций достанется. В 1927 году, после того, как были улажены все эти вопросы, компания обнаружила первое из богатейших нефтяных месторождений Ирака.

А девять лет спустя и Абдельазиз ибн Сауд отмечал открытие нефти на своей территории. Выяснилось, что Саудовская Аравия обладает богатейшими в мире запасами этого важнейшего полезного ископаемого. Едва саудиты начали добывать свою нефть, как разразилась Вторая мировая война, и стратегическая ценность нефти взлетела еще выше. Во время войны с ибн Саудом встретился президент США Франклин Делано Рузвельт, и двое правителей достигли договоренности, которая свято соблюдается и по сей день, хотя ни разу не была зафиксирована в каком-либо официальном договоре. Вот суть этой сделки: США получает неограниченный доступ к саудовской нефти, а в обмен предоставляет королевской семье саудитов любое военное снаряжение и технологии, необходимые для защиты от агрессоров. Косвенно этот договор означал, что США поддерживают военной силой ваххабитский клерикальный истеблишмент и стоят на стороне ваххабитских реформ. А к тому времени, когда началась Вторая мировая война, ваххабиты и исламисты по всему Дар-аль-Исламу копили силы для полномасштабной атаки на светских модернистов.