13. Реформистские движения

1150–1336 годы п. Х.

1737–1918 годы н. э.

В то время, когда разворачивались эти политические события, важнейшие перемены происходили и на интеллектуальной сцене. Эта история началась еще до 1800 года и продолжалась много позднее, а последствия ее потрясают мир и до сего дня; сутью ее стали возрожденческие и реформистские движения, возникавшие по всему мусульманскому миру в то время, когда им овладевали европейцы.

Эти две истории взаимосвязаны, хоть и не идентичны. Некий мощный вызов мусульманскому статус-кво в эти столетия был неизбежен в любом случае, как с европейцами, так и без них. Почему? Потому что в мусульманском мире примерно к 1700 году религиозные институты бюрократизировали духовность, примерно таким же образом, каким католическая церковь бюрократизировала христианство в позднесредневековой Европе. Система мусульманской юриспруденции была разработана настолько полно и отчетливо, что творческой работы для новых энтузиастов попросту не осталось. С применением шариата к каждой точке и черточке личной и общественной жизни все стало ясно и определено. Власть улемов полностью окостенела. Суфийские ордена также стали официальными учреждениями, и авторитеты на всех уровнях согласились, что «ныне закрылись врата иджтихада».

Слово «иджтихад», напомним, означает «свободное независимое мышление, основанное на разуме». Оно не может отступать от Писания, однако состоит в творческом размышлении над Писанием и выводах из него. Когда-то мусульманские ученые дозволяли иджтихад по вопросам, которые не разрешает Коран; затем – по вопросам, которые не разрешают Коран и хадисы; затем – Коран, хадисы и труды авторитетных предшественников… А к XVIII веку среди видных ученых сложилось согласие в том, что неразрешенных вопросов больше не осталось. Все описано, все разработано; свободное и независимое мышление обычным людям больше не требуется. Им остается только соблюдать правила.

Но соблюдение правил не дает того духовного удовлетворения, которого люди ищут в религии. Бюрократизация ислама создала во многом те же проблемы и протесты, которые в христианском мире вызвали к жизни протестантскую Реформацию. И действительно, к середине XVIII века по мусульманскому миру также начали распространяться реформистские движения.

Однако мусульманская версия европейской протестантской Реформации так и не состоялась, а с ней остались невоплощенными и ее последствия: не возникло ни доктрины индивидуализма, ни обручения религии с национализмом (разве что до некоторой степени в Иране), ни отделения церкви от государства, ни концептуального деления мира на светскую и духовную сферы, ни внезапного появления постпросвещенческого либерализма, ни демократической, научной и индустриальной революций.

Почему же?

Прежде всего потому, что некоторых проблем, вызвавших Реформацию, в исламе попросту не было. Протестантские реформаторы взбунтовались против церкви – но в исламе не было церкви. Протестантские реформаторы нападали на авторитет Папы – в исламе не было Папы. Протестанты говорили, что священники не могут быть посредниками между человеком и Богом – в исламе никогда не было священства (улемы – скорее юристы, чем священники). Протестантские реформаторы настаивали на прямом, личном взаимодействии каждого молящегося с Богом. А мусульманская ритуальная молитва всегда была именно такова.

Но, несомненно, еще одним важным фактором были европейцы. Если бы не их участие в общей картине, вполне возможно, мусульманские реформистские движения пошли бы иными путями. Европейская религиозная реформа совершалась и приобретала свои очертания в чисто европейском контексте. Иначе говоря, критикуя католические практики и учения, протестантские реформаторы говорили о проблемах, касающихся только их собственного общества, а не стремились укрепить христианство для борьбы с неким внешним культурным вызовом. В 1517 году очень немногие христиане на Западе беспокоились о том, что мусульмане могут предложить христианам нечто идеологически более привлекательное, или что христианская молодежь начнет обращаться в ислам. Верно, турки стояли у ворот – но не сидели в европейских гостиных и определенно не ночевали в спальнях. Турки представляли угрозу физическому здоровью христиан, но не духовному здоровью христианства.

У мусульман положение было совсем иное. Почти с самого начала, как я уже отмечал, ислам указывал на свои политические и военные успехи как на аргумент в свою пользу и доказательство истинности откровений. Началось еще с древнейших прославленных битв при Бадре и Ухуде, где за исходом битвы предполагалось богословское значение. Чудо распространения ислама продолжалось несколько столетий – и подкрепляло тенденцию связывать истинность с победоносностью.

Затем произошел монгольский геноцид – и заставил мусульманских богословов усомниться в своих взглядах. Этот процесс вызвал к жизни реформаторов, подобных Ибн Таймии. Однако лицом к лицу с монголами слабость мусульман оставалась конкретной и легко объяснимой. Монголы превосходили мусульман в военной силе, но не несли с собой новую идеологию. Когда улеглось кровопролитие, затянулись раны и, как бывает всегда, в людях проснулся голод по смыслу – монголам нечего было им предложить. Напротив, они сами обратились в ислам. В конечном счете ислам победил – абсорбировал и переварил монголов, как до того турок, а еще раньше персов.

Обращение в ислам не сделало монголов мягкосердечнее (что блистательно доказал Тимур-ленг); но под эгидой новообращенных правителей, по крайней мере, мог продолжиться – точнее, начаться заново на руинах разрушенного мира – старый, как сам ислам, поиск путей к созиданию и распространению на весь мир совершенной общины Аллаха.

О новых повелителях мира этого сказать было нельзя. Европейцы пришли с собственными идеями о том, что́ есть истина, абсолютно уверенные в правильности своих взглядов и в превосходстве своего образа жизни. Они даже не бросали исламу вызов – просто его игнорировали (кроме миссионеров – эти старались обратить мусульман в христианство). Если же вообще замечали ислам, то не трудились с ним спорить (миссионерство – не дискуссия), а лишь улыбались ему, как взрослый улыбается детским игрушкам, или цивилизованный человек – причудливым суевериям дикаря. Как же это должно было раздражать мусульманских интеллектуалов! Но что они могли сделать?

Даже если бы у мусульман и христиан появилось какое-то общее пространство для обмена взглядами, это не разрешило бы главную проблему: дело в том, что в XIX веке вызов исламу бросало уже не столько христианство, сколько светский, гуманистический взгляд на мир, выросший из Реформации – та смесь, которую обычно называют «модернизмом».

Источник слабости мусульман и силы европейцев был не очевиден. Дело явно не в военных успехах. Новые господа по большей части никого не пытали и не убивали. Да что там – обычно даже не объявляли себя правителями. Официально большинством мусульман по-прежнему правили их «родные» монархи, у них были правительственные учреждения, где чиновники-мусульмане штамповали документы, и где-то в каждом мусульманском государстве имелась столица, восходящая к временам давно ушедшей славы, в столице – дворец, во дворце – трон, а на троне обычно восседал шах, султан, наваб, хан, хедив или кто-то еще: словом, местный правитель, чьи богатство и роскошь делали его почти неотличимым от властителей былых времен.

В Иране чужеземцы бродили по коридорам власти как простые советники. В Турции получали жалованье как консультанты. В Египте и Леванте называли себя «защитниками». Даже в Индии, где правил генерал-губернатор, назначаемый британским парламентом, военные и полицейские силы, «хранители порядка», состояли в основном из мусульман, индусов, сикхов, парсов и других местных жителей. Как могли мусульмане говорить, что потеряли независимость?

И всё же к концу XVIII века, оглядываясь вокруг себя, мусульмане с нарастающим ужасом понимали, что завоеваны. Повсюду, от Бенгалии до Стамбула, во всех сторонах своей жизни, в собственных городах, селах, деревнях и даже у себя дома они подчинялись чужеземцам. И не просто каким-то соседям: людям, говорящим на языках, совершенно непохожих на их языки, исповедующим иную религию, носящим иную одежду и головные уборы (или – о ужас! – вообще никаких головных уборов), людям, которые иначе строят дома, иначе общаются, иначе живут. Эти чужеземцы ели свинину, пили спиртное, их женщины появлялись на публике с открытыми лицами, они смеялись над совсем не смешными шутками, а в том, что действительно забавно, ничего смешного не видели. У них были странные вкусы в еде, музыка больше походила на шум, а досуг они проводили в загадочных и бесцельных занятиях вроде крикета или кадрили.

Так что теперь, как и после монгольского геноцида, встал вопрос: если триумфальное распространение мусульманского проекта доказывало истинность откровений – что же означает бессилие мусульман перед лицом этих новых завоевателей для их веры?

Этот вопрос преследовал мусульманский мир, так что движения по возрождению ислама не могли уклоняться от второй, важнейшей своей задачи – восстановления мусульманского могущества. Реформаторы не могли предлагать средства достижения более подлинного религиозного опыта и этим ограничиваться. Нужно было объяснить, как эта подлинность поможет истории вернуться на путь истинный, как эти предложения помогут восстановить славу и достоинство Уммы, как снова направят мусульман к верному завершению историю: созданию справедливого и милосердного общества, такого же, как в Медине в изначальные золотые годы ислама, и распространению этого общества на весь мир.

Явилось много реформаторов, возникло много реформистских движений, но все их можно разделить на три вида, смотря по тому, какого рода ответы они давали на этот тревожный вопрос.

Первый ответ состоял в том, что в переменах нуждается не ислам, а мусульмане. Всевозможные новшества, дополнения и изменения испортили веру, так что никто больше не исповедует истинный ислам. Мусульманам необходимо закрыть двери перед влиянием Запада и восстановить ислам в его чистой, изначальной форме.

Второй ответ состоял в том, что Запад прав. Мусульмане увязли в болоте обскурантистских религиозных идей, уступили контроль над исламом невежественным клирикам, не замечающим, что времена меняются. Веру необходимо модернизировать по западным образцам: вычистить из нее суеверия, избавиться от магического мышления, переосмыслить ислам и понять его как этическую систему, совместимую с естественными науками и иными светскими занятиями.

Третий ответ гласил, что ислам – истинная религия, однако кое-чему у Запада в самом деле стоит поучиться. С этой точки зрения, мусульманам требовалось открыть заново и укрепить сущность своей веры, истории, традиций, однако учиться у Запада в области науки и техники. Согласно этому реформистскому направлению, исламскому миру следовало модернизироваться, однако по-мусульмански: наука, совместимая с исламской верой, и модернизация не должны вести к рабскому подражанию Западу.

Эти три ответа на вызов модерна воплотились в трех ключевых фигурах реформаторов XVIII–XIX столетий: Мухаммеде ибн Абдельваххабе с Аравийского полуострова, Саиде Ахмад-хане из индийского города Алигарх и Джамалуддине аль-Афгани, о месте рождения которого шли споры, но присутствие которого ощущалось повсюду. Разумеется, это были не единственные реформаторы. И нельзя сказать, что их идеи исключали друг друга. Порою кто-то из них пытался сочетать два реформистских течения. Их современники и ученики многое заимствовали друг у друга. И тем не менее эти три человека представляют три различных подхода к реформированию и возрождению ислама.