12. Запад идет на Восток

905–1266 годы п. Х.

1500–1850 годы н. э.

Между 1500 и 1800 годами западные европейцы очень много плавали по свету и колонизовали практически всё. Некоторые земли они просто захватывали и заменяли собой их природных обитателей: такую судьбу претерпели Северная Америка и Австралия, ставшие заокеанскими продолжениями Европы.

В других регионах они оставляли их изначальных жителей на своем месте, однако сами становились над ними правящей элитой и захватывали контроль над всеми ресурсами. Часть изначального населения становилась их слугами или рабами, прочие выживали в стесненных обстоятельствах, как могли. Такова была судьба жителей большей части Южной Америки и Африки южнее Сахары.

Но в некоторых местах – прежде всего, в Китае и на исконных исламских землях – европейцы сталкивались с хорошо организованными, богатыми, технически продвинутыми обществами, на вид вполне способными дать им отпор, так что взаимодействие с ними строилось по более тонким правилам. Взаимодействие европейцев с исламским миром получилось сложным и драматичным, во-первых, потому, что западных европейцев с мусульманами уже связывала довольно запутанная история, и во-вторых, потому, что они начали просачиваться в исламский мир именно тогда, когда три мусульманские империи находились на пике своей славы и могущества.

Одно необходимо сказать четко и ясно: проникновение европейцев в мусульманский мир никогда не доходило до степени «столкновения цивилизаций» (если использовать термин, придуманный в 1990-х годах). В этот период колонизации «европейская цивилизация» никогда не воевала с «исламской»: именно в этом ключ к пониманию всего, что случилось дальше. В сущности, после 1500 года западные европейцы являлись в восточный исламский мир почти исключительно как купцы. Что может быть менее угрожающим? Торговля – то, чем занимаются люди вместо войны. Торговля – это же практически синоним мира!

Западный империализм: освоение заморских колоний

Европейцы приезжали с сугубо мирными намерениями, и было их немного. Первая европейская экспедиция, достигшая Индии морским путем, состояла из четырех кораблей и команды общей численностью в сто семьдесят один человек: возглавлял ее португальский аристократ Васко да Гама. В 1498 году они прибыли в Каликут, город на западном побережье Индии, и попросили у местного индусского правителя разрешения открыть здесь, на берегу, торговую точку: кое-что покупать, быть может, кое-что продавать. Правитель ответил: пожалуйста! Почему бы и нет? Если эти чужестранцы хотят покупать ткани, хлопок-сырец, сахар или что-нибудь еще, с какой стати им отказывать? Его подданным это пойдет только на пользу. Им же нужно зарабатывать деньги – а как зарабатывать, если отказываешься продавать свой товар?

Чуть позже европейцы столкнулись с вспышкой враждебности местных мусульман; однако здесь, далеко на юге, мусульмане сами были пришельцами, так что португальцы при поддержке местных индусов выстроили городок и крепость в месте, называемом Гоа. Ничего особенного на продажу у них не было, зато были деньги и готовность покупать. Шли годы – в Гоа приезжало всё больше европейцев, и, по мере того как Европу затапливало американское золото, они готовы были тратить всё больше денег. Так Гоа стал постоянным островком Португалии в Индии.

Затем стали приезжать купцы и из других частей Западной Европы. Французы открыли свою «торговую точку» в Пондишери, англичане в Мадрасе. Проплывая мимо, с интересом поглядывали на Индию и голландцы. Эти европейские общины начали бороться друг с другом, отстаивая свои коммерческие интересы – но индийцы почти не обращали на это внимания. Какая им разница, кто победит? К северу отсюда Бабур и его потомки строили великую империю: вот это была важная новость, по-настоящему увлекательная история! Куда важнее, чем какие-то купцы из неведомых стран, построившие на побережье несколько крепостей. Так прошел шестнадцатый век: в этом столетии европейцы не оказали на исламский мир почти никакого влияния.

Однако не все европейцы приходили в мусульманский мир торговать. Некоторые являлись как советники или технические консультанты. В 1598 году двое братьев-англичан, Роберт и Энтони Шерли, отправились в Персию, переживавшую в то время новый «золотой век» при правлении самого блистательного из Сефевидов, шаха Аббаса. Англичане сказали, что пришли с миром и с интересным предложением для персидского царя. Они хотят продать ему пушки и пищали и обещают техническое обслуживание своих продуктов: сюда приедут их люди, научат людей шаха пользоваться новым оружием, обучат соответствующей военной стратегии, а также покажут, как ремонтировать такое оружие, и так далее.

Шаху Аббасу это пришлось по душе. В военных технологиях сефевидская Персия отставала от соседей. Кызылбаши не любили пищалей – предпочитали сражаться мечами, копьями и стрелами; этот их недостаток стоил Сефевидам победы в Чалдыранской битве, а теперь ненавистные османы пытались остановить ввоз в Персию оружия. Получать оружие и консультантов с далекого, ничем не примечательного островка к западу от Европы – это было отличное решение проблемы! Англичане, похоже, свое дело знают; и какой вред могут нанести они здесь – всего несколько человек, вдали от своей родины? С этого и началась традиция ставить на руководящие посты в персидской армии европейских советников.

Впрочем, верно и то, что не все встречи мусульман с жителями Запада проходили мирно. Турки-османы столетиями воевали с европейскими христианами: западная граница Османской империи обозначала барьер между двумя мирами, и вокруг него постоянно шла борьба. Однако между битвами – и порой даже когда в одних местах кипели битвы – во многих других спокойно шла торговля. Никакой тотальной войны, типа Второй мировой, и в помине не было. Все битвы оставались географически ограничены. В тот самый момент, когда в одном месте сходились две армии, всего в нескольких милях оттуда могла идти обычная повседневная жизнь. Несомненно, трения имели и идеологическую сторону, оставшуюся от Крестовых походов – христианство против ислама – однако в практическом смысле все эти битвы представляли собой всплески насилия, связанные с борьбой монархов за территории. В конце концов, на территории Османской империи жило множество христиан и иудеев, и некоторые из них служили в османской армии, участвовали в битвах на ее стороне, не из патриотической приверженности Дому Османа, а просто потому, что этим зарабатывали на жизнь. Такого рода война, несомненно, позволяла мирным торговцам путешествовать с одной стороны на другую, покупать и продавать.

К XVII веку не только венецианцы, но и французы, англичане, немцы, голландцы и другие европейские купцы активно путешествовали по мусульманскому миру, вооруженные не золотом, а огнестрельным оружием. Эти деловые люди вносили свой вклад в процесс, медленно, но неотвратимо превративший могучую Османскую империю в гниющее заживо чудище, которое европейцы именовали «больным человеком Европы», или иногда – мягче, но, пожалуй, в чем-то и еще более свысока – «восточным вопросом». Однако процесс этот шел так медленно, так незаметно и был так сложен, что даже человеку, который попытается проследить эту историю день за днем, трудно будет найти связь между наплывом европейцев и деградацией.

Первое, на что стоит обратить внимание, говоря об этом процессе – на то, чего не произошло. Османская империя не пала под ударами вражеских армий. Даже отживая свой век, даже превратившись по сути в падаль, со всех сторон окруженную нетерпеливыми стервятниками, Османская империя всё еще обладала серьезной военной силой.

Историки отмечают два ключевых военных поражения, ознаменовавших начало конца Османской империи, хотя для самих современников – подданных Османской династии оба прошли более или менее незамеченными. Одно из них – битва при Лепанто, произошедшая в 1571 году. В этом морском сражении венецианцы и их союзники уничтожили практически весь османский средиземноморский флот. В Европе эта победа стала величайшим торжеством – знаком того, что и с «язычниками»-турками все-таки можно разделаться!

Однако в Стамбуле великий визирь сравнил потерю флота с бритьем бороды: мол, чем чаще бреют, тем гуще растет. И действительно, всего через год османы заменили этот флот новым, более многочисленным и современным: среди прочего, было в нем восемь крупнейших кораблей из числа когда-либо бороздивших Средиземноморье. Всего через полгода после этого османы отвоевали восток Средиземноморья, захватили Кипр и начали тревожить Сицилию. Неудивительно, что османские авторы-современники событий вовсе не считали битву при Лепанто поворотным пунктом. По меньшей мере, еще столетие должно было пройти, прежде чем превосходство европейцев на море стало вполне очевидным, и значение этого превосходства – неопровержимым.

Второе ключевое военное событие произошло немного раньше, но последствия его обнаружились гораздо позже. «Открывающей скобкой» стала неудача Сулеймана Великолепного с захватом Вены. Османские силы никогда не переставали рваться на запад, и в 1529 году они встали у ворот Вены, однако султан не рассчитал время и начал осаду этого знаменитого австрийского города слишком поздно. Приближалась зима, и он решил пока оставить Вену в покое и завоевать ее в следующий раз, когда здесь окажется. Но следующий раз так и не наступил: Сулеймана что-то отвлекло. Империя, в конце концов, была так велика, границы ее так протяженны, что где-то на границах всегда что-то происходило. Султан так и не вернулся к стенам Вены, однако современники не видели в этом признака слабости. Пункт «завоевать Вену» оставался в его списке задач: если он так ее и не завоевал, то лишь потому, что других дел хватало. Сулейман сражался и побеждал во множестве других битв, и царствование его было столь блистательно, что лишь полный идиот в то время решился бы сказать: османам, мол, грозит упадок оттого, что они не завоевали Вену! Это ведь было даже не военное поражение – просто отсутствие еще одной сокрушительной победы.

Однако позднейшие историки, оглядываясь назад, ясно видят, что невзятая Вена стала водоразделом. В этот момент империя достигла несравненной прежде величины, после этого – расширяться перестала. В то время это было совсем неочевидно: империя постоянно где-то воевала, с кем-то сражалась, и с полей сражений часто приходили хорошие новости. Быть может, иногда османы проигрывали битвы – но ведь часто и выигрывали! Возможно, проигрыши случались чаще? Или побеждали они в малозначительных стычках, а в серьезных боях всё чаще терпели поражения? Вот серьезные вопросы: и ответ на оба был утвердительным, однако там, плывя в историческом потоке, было очень сложно это заметить. Как оценить значение битвы? Да, некоторые уже тогда готовились к худшему: но мало ли на свете пессимистов, впадающих в панику по любому поводу? Во всяком случае, к 1600 году территория империи точно не уменьшалась.

Но, к несчастью, просто не уменьшаться для Османской империи было мало. Суть в том, что постоянное расширение территорий было для этой страны необходимым условием существования. Для того, чтобы работали все ее сложные внутренние механизмы, ей требовались постоянные и в целом успешные войны на границах.

Во-первых, экспансия была источником военной добычи, играющей немалую роль в экономике империи.

Во-вторых, война служила предохранительным клапаном, позволяющим выпустить внутреннее давление. Например, крестьяне, по той или иной причине лишившиеся земли, не бродили по округе, голодные и недовольные, не превращались в разбойников или бунтовщиков. Они всегда могли завербоваться в армию, отправиться на войну, захватить какую-нибудь добычу и, вернувшись домой, открыть свое дело.

Но стоило экспансии остановиться – внутренние проблемы больше не находили себе безопасного выхода и начали давить на общество. Теперь те, кто по любым причинам не мог больше кормиться с земли, переселялись в города. Даже если они владели каким-нибудь ремеслом, прокормиться им было очень сложно. Все производство контролировали гильдии, а они просто не в силах были переварить столько новых членов. Немало переселенцев оставались безработными и обозленными на весь свет. Было и множество иных последствий: каждое само по себе невелико, но вместе…

В-третьих, классический институт девширме держался на постоянном завоевании новых территорий, с которых османы вывозили «рабов» и выращивали из них имперскую элиту. Изначально янычары жили и работали с одним важным ограничением: им запрещалось жениться и производить на свет наследников – правило, обеспечивающее постоянный приток в администрацию свежей крови. Но, как только остановилась экспансия, начала загнивать и девширме. Постепенно янычары начали жениться. А потом – и делать то, что обычно делают люди для своих детей: использовать всю свою власть и влияние, чтобы дать детям наилучшее образование и обеспечить их теплыми местами. Это совершенно естественно, однако означало это, что янычары «окостенели», превратились в постоянную, наследственную элиту, и это снизило возможности империи – ведь это означало, что имперский пул специалистов и экспертов состоит теперь не только из талантливых людей, еще в детстве демонстрировавших одаренность и подававших большие надежды: немало среди них и тупоумных отпрысков богатых и важных родителей.

Разумеется, никто не связывал эти проявления застоя с тем, что несколько десятков лет назад Сулейману не удалось завоевать Вену. С чего бы? Эти последствия были столь отдалены, столь не напрямую связаны со своими причинами, что для общества в целом выглядели своего рода необъяснимыми социальными заболеваниями, из тех, при виде которых консерваторы начинают сетовать на упадок нравов и призывать вернуть ценности добрых старых времен, вроде дисциплины или уважения к старшим.

Окончание истории с Веной произошло намного позже. В 1683 году османы снова попытались взять Вену – и снова, как и сто пятьдесят четыре года назад, не смогли, на сей раз потому, что на пути у них встала коалиция европейских сил. Говоря формально, эта вторая битва за Вену тоже не привела к поражению – но не привела и к победе; и на этот раз османская элита ощутила болезненный щелчок по носу и поняла, что что-то пошло не так.

Вывод, сделанный османами, был: нужно всеми силами наращивать военную мощь! Слишком легко они пришли к заключению, что могущество и жизнеспособность их империи покоится на солдатах и их штыках. Против безликих сил, понемногу разъедающих империю, они решили выставить армейский строй. Однако, вкачивая ресурсы в армию, элита лишь еще сильнее истощала и без того перегруженную экономику.

Перегружена она была отчасти потому, что европейские коммерсанты, внедрившись в экономическую систему империи, нарушили сложную систему сдержек и противовесов. Забудьте о битве при Лепанто. Забудьте о неудавшейся осаде Вены. В конечном счете Османскую империю одолели не воины, а купцы.

Попробую объяснить, как это произошло, на нескольких примерах. В Османской империи гильдии (переплетенные с суфийскими орденами) контролировали все производство и защищали своих членов, исключая конкуренцию. Например, одна гильдия полностью брала в свои руки производство мыла, у другой была монополия на изготовление обуви… Гильдии не могли использовать свое монопольное положение для взвинчивания цен – на это накладывало жесткие ограничения государство. Оно представляло интересы общества, а гильдии – интересы своих членов: все было уравновешено, все работало.

Но вот в этой системе появились чужаки. Они не соперничали с гильдиями в торговле мылом или обувью – этого им не разрешило бы государство. Нет, они искали, что купить – в основном сырье: шерсть, мясо, кожу, дерево, масло, металлы и так далее – всё, что попадалось им на глаза. Поставщики охотно все это продавали, и даже государство смотрело на эти сделки благосклонно: благодаря им у империи прибавлялось золота, а что плохого в прибыли? К несчастью, европейцы охотились за тем же сырьем, что требовалось для производства своих товаров и местным ремесленникам. При этом они легко перекупали все, что хотели: ведь у европейцев в кошельках было золото обеих Америк, а у местных гильдий – лишь их собственная прибыль, да еще и ограниченная государственным контролем цен. И наращивать объем производства и торговли они не могли, поскольку не имели для этого достаточно сырья. Иностранцы высасывали сырье с османских территорий и переправляли в Европу, и ремесленники в османском мире начинали чувствовать себя ущемленными: отечественное производство терпело убытки.

Османские чиновники видели эту проблему и пытались ее решить, запрещая экспорт стратегических видов сырья, необходимых для отечественного производства. Однако законы такого рода лишь открывают возможности для контрабанды: когда экспорт шерсти становится преступлением, преступники переключаются на экспорт шерсти. Расцвела экономика черного рынка, возник целый класс незаконных предпринимателей, быстро на этом разбогатевших: они делали деньги, нарушая закон, и, естественно, подкупали чиновников, чтобы те смотрели в другую сторону. Так открылись возможности еще и для коррупции, и появился еще один класс «новых турок»: разжиревшие на взятках бюрократы.

У множества людей появился нелегальный заработок, не связанный с увеличением производительности труда. Эти деньги – дешевое американское золото – вкачивали в экономику Османской империи европейцы. Но на что могли потратить золото быстро разбогатевшие османские подданные? Вкладывать в производство – немыслимо, это привлекло бы к ним нежелательное внимание государства. Поэтому они поступали так же, как и наркоторговцы в современной Америке: без счета тратили деньги на самую экстравагантную роскошь. В османском мире это означало: покупать потребительские товары с Запада и платить за них, не отчисляя налоги в казну. Как видим, процессы, подрывающие османскую экономику, в конечном счете вели к расширению европейского рынка и к тому, что европейское золото возвращалось в Европу.

Приток в османскую экономику золота извне одновременно с падением производства породил инфляцию: так всегда случается, когда денег становится больше, чем товаров. То же самое я наблюдал в некоторых округах северной Калифорнии, где кому-то из местных жителей удавалось сказочно разбогатеть на выращивании марихуаны. В местах, где, как казалось, экономики не было вовсе, люди вдруг начинали разъезжать на БМВ, обычные дома продавались за миллион долларов, и в конце концов дорожал даже хлеб в сельских магазинчиках.

По кому бьет инфляция? Прежде всего по людям с фиксированными доходами. В наши дни мы склонны уравнивать «фиксированный доход» с «небольшим»: при этих словах мы думаем прежде всего о пенсионерах или людях, живущих на пособия. Но в османском обществе системы пособий не было. О старых и больных заботились их семьи или общины. Нет: в османском обществе «фиксированным доходом» обладали высокопоставленные чиновники на зарплате, и прежде всего придворные – раздутый и непроизводительный высший класс. Этим «живущим на одну зарплату» мог позавидовать сам Крёз; однако и богатейшие из богатых начинали нервничать, замечая, что их покупательная способность снижается. Всем памятны истории о том, как в 1929 году, когда рухнула фондовая биржа США, некоторые банкиры прыгали из окон небоскребов – прыгали, хотя еще оставались миллионерами. Вопрос был не в том, сколько у них есть, а в том, насколько меньше это стало стоить. Так же и в османском обществе инфляция намекала придворным, живущим на фиксированное жалование, что теперь им придется затянуть пояса – и им это совсем не нравилось. Они начали пополнять свои доходы, используя единственный инструмент, какой был им доступен.

Что контролировали придворные (и чиновники)? Доступ к административным и юридическим государственным должностям. Когда единственная задача должностного лица состоит в том, чтобы обеспечивать куда-то доступ, разумеется, и единственная власть его – в том, чтобы этого доступа не дать. Так придворные и бюрократы в Османской империи начали не облегчать, а затруднять частным лицам любые контакты с государством – а за то, чтобы убрать препоны с их пути, требовали взяток. Османская империя превратилась в бюрократический кошмар. Теперь, чтобы чего-то добиться от государства, следовало дать взятку человеку, который знает человека, который знает человека, который может подкупить человека, который может подкупить еще одного человека, который тоже кого-то знает…

Пытаясь справиться с этим коррупционным «одержанием», государство начало повышать жалованье чиновникам и придворным, чтобы они не чувствовали потребности брать взятки. Но дополнительных ресурсов, связанных с реальным повышением производительности, у государства не было – особенно с тех пор, как империя перестала расширяться и, соответственно, остановился приток военной добычи. Поэтому, чтобы поднять зарплаты, пенсии и жалованье военным, империи приходилось попросту печатать деньги.

А печатание денег подстегивает инфляцию – и мы возвращаемся к тому, с чего начали! Все, что делало османское правительство, чтобы задушить коррупцию и сделать управление более эффективным, не решало, а лишь усугубляло проблему. В конце концов правительственные чиновники признали свое бессилие и стали искать консультантов, которые подсказали бы им, что делать и как навести порядок в стране. И эти «эффективные менеджеры» и технические специалисты, разумеется, приходили в Турцию… всё из той же Западной Европы!

Быть может, с тем печальным состоянием, в которое стремительно погружалась Османская империя, смог бы что-нибудь сделать гениальный управленец; однако сам успех империи, сама мощь правящей семьи уже трансформировала имперскую культуру и повседневную жизнь царской семьи таким образом, что появление новых Мехметов-Завоевателей или Сулейманов Великолепных сделалось практически невозможным. Прежде всего, безмерно вырос двор: он становился всё больше, тяжелее, непродуктивнее, всё более превращался в какую-то гигантскую опухоль, которую всему обществу приходилось тащить на спине.

Архетипическим символом этой опухоли стал, пожалуй, так называемый Великий Сераль – гарем султана в Стамбуле. Гаремы в мусульманском обществе бывали и у представителей тех династий, что были до Османов, однако в османском обществе этот мрачный институт вырос до невиданных ранее размеров, сравнимых, пожалуй, лишь с гаремами китайской династии Мин.

В лабиринтах Великого Сераля жили тысячи женщин из всех покоренных народов. Хоть все здесь утопало в богатстве и роскоши, большинство женщин обитали в крохотных комнатушках, запрятанных в лабиринте. Обитательниц гарема в изобилии снабжали косметикой и всеми возможными средствами для поддержания красоты; и ничем иным, кроме самоукрашения, они не занимались. Тысячи женщин без всякого дела, без возможности чему-то учиться, что-то производить, заниматься хоть чем-то полезным, увядали, словно птицы в золотых клетках, в бессмысленной тоскливой жизни.

Традиция изоляции женщин в исламском мире насчитывала уже сотни лет, однако даже сейчас распространялась не на все общество, а лишь на высшие классы. В сельской местности путник, разумеется, мог увидеть женщин, работающих в поле или едущих куда-нибудь на осликах. В городах женщины ходили по лавкам и базарам, покупали для себя все необходимое, продавали плоды своего труда. В среднем классе встречались женщины, которые владели какой-либо собственностью, вели дела, нанимали работников. Однако видимость этих женщин в обществе указывала на скромный статус их мужчин.

Привилегированные мужчины демонстрировали свой высокий статус, запирая жен, сестер и дочерей в дальних комнатах, скрытых от посторонних глаз. Этот обычай, как мне кажется, был связан с ощущением, что честь мужчины – иначе говоря, возможность для него ходить среди других мужчин с гордо поднятой головой – зависит от его способности держать любую связанную с ним женщину вдали от чужих сексуальных фантазий. В конечном счете, именно к этому сводилась изоляция женщин – и даже мужчины из низшей страты общества, испытывая такое социальное давление, старались пореже выпускать жен из дома, чтобы не выглядеть жалко в глазах других мужчин.

В гареме султана этот «невроз» вырос до неправдоподобных размеров. В повседневной речи, особенно у западных ориенталистов, слово «гарем» имеет эротические коннотации, как будто жизнь в гареме предполагала чувственные наслаждения с утра до ночи; но, если вдуматься, как такое могло быть? Султан – это один-единственный человек; а кроме султана, женщин в имперском гареме не видел ни один мужчина (если не считать стражников – но все они были евнухами). А султан – вы, может быть, удивитесь – не тратил досуг на то, чтобы бродить по своему гарему и заигрывать со всеми женщинами подряд. На одном из евнухов лежала обязанность каждый вечер выбирать женщину, с которой возляжет султан сегодня ночью; и избранную проводили в покои султана тайно, под покровом темноты, закутанную так, чтобы никто не смог ее узнать. Как ни странно европейцу это слышать, личная жизнь султана была окружена завесой секретности и сексуального подавления.

Более свободно передвигаться между гаремом и внешним миром могли евнухи – поэтому они зачастую служили женщинам глазами, ушами и руками, средствами познания мира и воздействия на него. Дети султана, в том числе и сыновья, до двенадцати лет росли в гареме: вплоть до подросткового возраста они не общались с обычными людьми и не знали трудностей повседневной жизни. В результате очередной принц, восходящий на трон, как правило, оказывался социальным инвалидом, хорошо умеющим разве что ориентироваться в лабиринте гаремных интриг.

А интриги были весьма интенсивные и с высокими ставками: ибо даже если султан объявлял своим наследником одного из принцев, матери множества его братьев не теряли надежды, что на престол каким-нибудь чудом взойдет их сын (а значит, и мать его сделается в империи значительной фигурой). Так что женщины и их потомство хитрили, ловчили, строили заговоры, устраивали покушения (и иногда успешные) на потенциальных соперников – и всё это вплоть до смерти царствующего султана, когда борьба за власть переходила из скрытой фазы в открытую. Принц, которому удавалось взойти на трон, одерживал победу не только для себя, но и для целой фракции стоящих за ним женщин и евнухов. Османские принцы, росшие в такой обстановке, знали: у каждого из них есть небольшой шанс стать повелителем вселенной – и гораздо больше шансов погибнуть, не достигнув зрелости.

Закономерным плодом такой системы стала долгая череда слабых, умственно неполноценных, эгоцентричных султанов. Но само это не оказывало влияния на загнивание и падение Османской империи: дело в том, что к тому времени, как эта система начала явно разлагаться, султан уже не правил. Реальная власть начала ускользать из рук султанов вскоре после смерти Сулеймана Великолепного. Главным человеком в османской системе стал великий визирь.

Однако безмерно разросшийся двор и огромный гарем лежали на Османской империи тяжким бременем: слишком уж дорого они стоили и слишком мало производили – в сущности, не производили ничего, даже решений. Визирю и прочим чиновникам приходилось править страной, таская на себе эту огромную злокачественную опухоль, отчего все их действия становились медленными и неуклюжими.

Персия в 1600–1800 годах также переживала упадок. Европейцы были тут как тут и старались использовать беду Персии в своих целях; однако эту страну разрывали на части внутренние противоречия. Прежде всего, здесь началось обычное загнивание правящей династии. На престол всходили принцы, выросшие в чрезмерной роскоши, а потому слабохарактерные и ленивые. Всякий раз, когда кто-то из этих изнеженных правителей умирал, между пережившими его родственниками начиналась кровавая борьба за власть. Победителю доставалась страна, истощенная войной – а сам он обыкновенно бывал слишком ленив и некомпетентен, чтобы серьезно работать над возмещением ущерба. Так золотой век постепенно сменился серебряным, серебряный бронзовым, а бронзовый – земляным.

Придя к власти, Сефевиды создали отличительную персидскую версию ислама, сделав шиизм государственной религией. Поначалу это было полезно для государства, ибо дало персам чувство национального единства, важное для такой крупной территории. Но сунниты в границах Персии теперь чувствовали себя чужаками – и, по мере того, как государство слабело, эти сунниты начали бунтовать и пытаться отделиться.

У шиизма как государственной религии была и еще одна негативная сторона. Она дала шиитским ученым, особенно муджтахидам (титул, означающий «человек столь ученый, что может выносить собственные суждения»; позднее этих важных персон стали называть аятоллами), ложное ощущение собственной важности. Эти шиитские улемы заговорили так: будь Персия действительно шиитским государством, цари правили бы только с их одобрения, ибо только муджтахиды способны общаться с Сокрытым Имамом. При этом улемы пользовались серьезной поддержкой и среди крестьян, и среди торговцев, составляющих городской средний класс. Скоро сефевидские цари оказались перед «дилеммой Хобсона». Начав искать одобрения улемов, они передадут свою власть аятоллам; а если продолжат править независимо, как считают нужным – потеряют одобрение улемов, а с ним и легитимность для народа.

Они выбрали второе; однако царям, которым недостает легитимности, нужен какой-то иной источник власти – и на что могли опереться Сефевиды? Только на армию: а персидскую армию к этому времени и вооружали, и обучали, и тренировали европейские военные эксперты. Короче говоря, кончилось дело тем, что сефевидские цари при помощи христиан-европейцев стали подавлять мусульманских религиозных ученых, пользующихся широкой поддержкой народных масс: верный путь в пропасть!

На исходе XVIII столетия династические битвы за престол сделались еще свирепее прежнего. Соперничающие фракции, желая одолеть врагов, начали приглашать все больше европейских консультантов и закупать все больше европейского оружия. Настало время, когда окончательная победа в такой борьбе стала невозможна. Соперники захватывали себе территории и держались за них. Персия начала распадаться на части; воспользовавшись случаем, отделились суннитские провинции, а суннитские соседи персов – узбеки и афганцы – ворвались на персидскую территорию и принялись грабить и громить.

Когда рассеялся дым, Сефевидов уже не было. На их месте восседала новая царствующая семья. Эта так называемая Каджарская династия номинально правила всё уменьшающимся Ираном в течение следующего сто тридцать одного года. (Для европейцев эта страна по-прежнему оставалась «Персией», но местные жители в целом называли ее «Ираном», хотя название менялось постепенно; оба названия восходят к глубокой древности.) При шахах (царях) Каджарской династии тревожные тенденции, характерные для конца правления Се февидов, сделались самым обычным, приемлемым для всех ходом вещей. Национальную армию возглавляли европейские офицеры и советники. Улемы постоянно враждовали с престолом. Не принимая иностранного влияния при дворе, они объявляли себя защитниками традиционной исламской культуры, приверженность к которой по-прежнему сохранялась в средних и низших классах. Цари, как правило, были ленивы, жадны до удовольствий, близоруки и слабы. Они превратились в марионеток, управляемых из Европы.

Европейцы никогда не вторгались в Персию, не вели с ней войн. Просто приезжали, чтобы что-то продать, что-то купить, поработать, «помочь». Но, когда страна начала разваливаться – они были здесь. И, подобно вирусам, которые в здоровом теле никак себя не проявляют, но, стоит ослабеть иммунитету, вызывают болезнь, европейцы начали паразитировать на рыхлой, разлагающейся ткани общества, проникали в открывающиеся щели, расширяли их, забирали всё больше и больше власти, разумеется, к собственной выгоде.

Сами европейцы едва ли замечали, что овладевают Персией – отчасти потому, что не мыслили в категориях «мы и они». Они приезжали сюда из самых разных европейских стран, и персы были для них не врагами, а частью пейзажа. Врагами для каждой группы европейцев были другие группы европейцев. Британцы, французы, русские, голландцы и прочие заполняли вакуум власти не столько для того, чтобы захватить Персию, сколько чтобы не дать это сделать другим. В конце концов эта борьба свелась к соперничеству двух держав, России и Великобритании; и, чтобы лучше понять это соперничество, необходимо обратиться к судьбоносным событиям, произошедшим дальше на востоке, в третьей великой исламской империи – стране Моголов.

В Могольской империи основная трещина пролегала между индусами и мусульманами. Акбар Великий выработал своего рода принципы мирного сосуществования; однако его правнук Аурангзеб отменил все нововведения прадеда, начал жестко насаждать ислам, восстановил дискриминацию индусов, принялся душить небольшие религиозные группы, в частности сикхов, и в целом заменил толерантность репрессиями. Тем не менее, как бы ни относиться к его узколобому фанатизму, Аурангзеб был человеком титанических государственных талантов: он сумел не только сохранить, но и расширить империю. Однако именно он посеял семена раздора и вражды, которым суждено было возрасти и погубить империю, едва на трон взошел не столь даровитый правитель.

Этим не столь даровитым правителем оказался непосредственный преемник Аурангзеба. Следующий был еще хуже этого, а третий хуже второго – и так далее. За первые двести лет Могольской империи в ней сменилось всего шесть императоров; за следующие пятьдесят – целых восемь. Из первых шести пятеро были историческими гигантами; из последних восьми все оказались карликами.

За пятьдесят лет правления карликов на юге набрали силу индусские правители государства маратхов. Сикхи превратились в значимую военную силу. Навабы, мусульманские губернаторы провинций, начали игнорировать приказы из столицы и править как независимые князья. В сущности, Индия распалась на несколько небольших государств, и в каждом начались волнения: индусы боролись с мусульманами, а попутно доставалось всем, кто попадался под руку.

Во время этого раскола португальцы, голландцы, французы и англичане держались на границах страны – торговали с Индией из своих фортов на побережье. Поначалу в этой торговле доминировали португальцы. Потом их обошли голландцы: они принялись строить форты и торговые точки и в Персии, и в Юго-Восточной Азии. Португальцев они превосходили и в морском деле, и в военной технике. Затем пришли французы и охватили крупный кус себе; а за ними появились и англичане. В 1639 году они построили форт в Мадрасе, чуть позже, когда их король женился на португальской принцессе, приобрели Бомбей (нынешний Мумбаи; он отошел ей в приданое), и наконец основали на берегу Бенгальского залива колонию, впоследствии ставшую Калькуттой.

Европейцы, явившиеся в это время в Восточную Азию, представляли собой нечто новое, невиданное прежде в мировой истории. Это были не полководцы и не солдаты; они являлись не как посланники королей, не представляли свои правительства. Они были наемными служащими частных компаний – но компаний нового типа: содружеств держателей акций или, как мы бы сказали сейчас, корпораций.

Первая такая компания была основана в 1553 году, когда сорок английских купцов внесли по двадцать пять фунтов каждый, чтобы профинансировать поиск морского пути в Индию. Экспедиция, которую они спонсировали, вместо Индии обнаружила Москву (не спрашивайте!), однако вернулась с серьезной прибылью, и, когда новость об этом распространилась, получить долю в «Московской компании» захотели и многие другие. Те, кто оплачивал взносы, получали взамен листы бумаги, где подтверждалось их право на пропорциональную их взносу долю прибыли в любых будущих доходах компании; эти документы можно было дарить, передавать в наследство или продавать спекулянтам (так возник прообраз будущего рынка акций).

Около 1600 года в Европе уже существовали три гигантские национальные корпорации: английская, голландская и французская «Ост-Индские компании». Каждая была корпорацией с ограниченной ответственностью и частными акционерами. Каждая основана с единственной целью: торговать в Восточной Азии, извлекать прибыль и распределять ее среди акционеров. Каждая имела хартию от своего правительства, и во всех трех случаях правительство предоставляло компании монопольное право вести торговые дела с исламским Востоком. Европейцы, искавшие выгоды в Персии, Индии или Юго-Восточной Азии, представляли именно эти корпорации.

На протяжении двух столетий в Индии эти европейские корпорации изменили структуру индийской экономики в сторону, весьма напоминающую то, что произошло в Османской империи. В Бенгалии, откуда англичане вытеснили всех прочих европейцев, Ост-Индская компания практически уничтожила местное ремесленное производство, и сама едва ли это заметила. Англичане просто покупали очень много сырья и очень хорошо за него платили. Продавать сырье англичанам оказалось выгоднее, чем оставлять себе и производить из него собственные товары. Местная экономика расцвела, но коренные бенгальцы всё более зависели от англичан и наконец оказались у них фактически в рабстве.

Впервые явившись в Индию, корпорации соперничали друг с другом за благосклонность императора Моголов; однако империя скоро начала распадаться, и благоволение центрального правительства значило всё меньше и меньше. Европейцы начали понимать, что выгоднее связывать себя с поднимающими голову местными правителями. Однако тут нужно было действовать с умом – выбирать будущих победителей, а не неудачников. Неверная оценка местной внутренней политики могла стоить компании больших денег. Велико оказалось искушение активно вмешаться в местные дела и, вместо догадок, попросту поддерживать всех, кого считаешь нужным. Для этой цели компании привлекали на помощь своим союзникам частные армии. Как и в Персии, врагами для каждой группы европейцев здесь были не местные жители, а другие европейцы. Поддерживая своих индийских союзников, европейские компании фактически вели «делегированные» войны друг с другом. Португальцы были выбиты первыми, за ними последовали голландцы (но только в Индии – в Индокитае они остались), и борьба за Индию в конце концов свелась к соперничеству англичан и французов.

Так вышло, что те же англичане и французы на другом конце света вышли в финал схватки за Северную Америку. И там распря между несколькими десятками европейцев запустила цепь событий, которые привели к превращению всей Индии в британскую колонию. Началось всё весной 1754 года, когда майор британской армии по имени Джордж Вашингтон, возглавляя исследовательскую экспедицию, двигавшуюся вверх по реке Огайо, наткнулся на отряд французских разведчиков. Случилась перестрелка, погибли один виргинец и десять французов; с этого начался глобальный конфликт между Великобританией и Францией, в который вскоре вступили и другие европейские страны. В Северной Америке этот конфликт называли Французской (или Индейской) войной, в Европе – Семилетней войной, в Индии – Третьей Карнатикской войной.

Как следует из этого названия, соперники-европейцы, стремясь посадить на местные престолы своих ставленников, уже дважды вели в Индии «делегированные» войны в области Карнатик, к северу от современного Мадраса. В каждом случае бои вели английская и французская Ост-Индские компании. В 1756 году наваб Бенгалии Сирадж аль-Даула захватил британский форт в Калькутте. Жаркой июньской ночью некто (не наваб – тот ничего об этом не знал) запер шестьдесят четыре британских гражданина в душном подвале без доступа воздуха. Предполагалось, что этот «некто» в течение вечера выяснит их личности и отпустит по домам, однако кто-то что-то перепутал, и узники остались в подземной темнице на всю ночь. К утру сорок три из них были мертвы.

Известие об этом быстро достигло Англии. Газеты словно с ума сошли. Подземную темницу наваба окрестили «черной дырой Калькутты». С каждым пересказом площадь камеры становилась всё меньше, а число узников всё больше: под конец их насчитывали уже сто сорок шесть, а погибших – сто двадцать три. Эта история взбеленила британское общество. В Индии Роберт Клайв, еще недавно простой клерк Ост-Индской компании, а ныне капитан ее частной армии, двинулся на Калькутту, чтобы свершить возмездие. Он сместил наваба и посадил на трон его дядю. (Так называемая «битва при Плесси», приведшая к такому результату, состояла в том, что Клайв подкупил телохранителей наваба, убедил их отправиться домой, а затем схватить и казнить своего господина.)

Но и теперь британцы еще не называли себя правителями даже одной индийской провинции. Официально Бенгалия оставалась владением Моголов, и ее правительство – бенгальским. Клайв просто назначил себя наемным служащим правительства провинции и положил себе зарплату тридцать тысяч фунтов в год. Представители Ост-Индской компании именовали себя «советниками» бенгальского правительства – не более! Затем, удобства ради, компания решила пойти дальше – начать собирать для Могольского правительства налоги. А потом – тоже исключительно ради удобства – самостоятельно эти собранные средства распределять: какой смысл отсылать их в столицу, чтобы тут же получать обратно? Да, и о безопасности, законе и порядке пусть заботится частная армия компании, у нее это выйдет намного эффективнее. И сейчас компания всё еще настаивала, что не правит Бенгалией – просто оказывает ей платные услуги.

Первые несколько лет британского правления для бенгальцев оказались тяжелы. Повседневные административные вопросы компания оставила в руках местных чиновников и сосредоточилась лишь на делах, связанных с ее бизнесом. На практике это означало, что за решение всех проблем отвечало «правительство» (никакой реальной власти не имеющее), а компания (которой принадлежала реальная власть) снимала пенки, но отказывалась брать на себя ответственность за благосостояние народа; в конечном счете, не она же здесь правит! Алчные представители компании выдаивали Бенгалию досуха, но тех, кто жаловался, отправляли к «правительству». Беззастенчивый грабеж провинции привел к голоду, в котором за два года погибло около трети местного населения – по приблизительным оценкам, около десяти миллионов. Однако голод повредил и интересам компании: так паразиты страдают от тяжелой болезни своего носителя.

В этот момент решило вмешаться британское правительство. Парламент назначил в Индию генерал-губернатора, взял Ост-Индскую компанию под контроль и отправил на Индостан войска. Следующую сотню лет в Индии действовали две британские армии: так называемые «солдаты компании Джона», служащие корпорации, и «солдаты компании Королевы», служащие британской короне. Стоит отметить, однако, что европейцами в них были только офицеры. Рядовые – те, что таскали винтовки и получали пули – были местными рекрутами или наемниками: их называли сипаями.

Действия Клайва в Бенгалии создали прецедент, который дальше повторился во многих других государствах. Клайв показал, что Британия имеет власть и право назначать и смещать правителей в любой части Индии, где у Ост-Индской компании есть деловые интересы. А после 1763 года это относилось ко всем частям Индии, ибо Франция проиграла Семилетнюю войну и принуждена была уйти из Индостана.

Скоро в Британии был издан указ о том, что, буде индийский правитель умрет, не оставив наследника мужского пола, его земли наследует британская корона. Таким путем Великобритания постепенно установила над многими государствами прямой контроль. Другие же она контролировала опосредованно, через марионеточных правителей, всё делавших по указке англичан. Индия превратилась в лоскутное одеяло из государств, прямо или косвенно управляемых Британией, а Ост-Индская компания постепенно вырастала в главную силу на полуострове, истинную наследницу Моголов.

Примерно в то же время, когда обрела контроль над Индией, Великобритания потеряла свои владения в Северной Америке. Генерал Корнуоллис, в американской истории известный как тот, которого побил Джордж Вашингтон при Йорктауне, был вторым генерал-губернатором Индии, много сделавшим для консолидации там британской власти. В контексте одной лишь истории Америки он выглядит неудачником; однако вполне вероятно, что умирал Корнуоллис, гордясь своими достижениями, ибо при нем Индия стала «жемчужиной британской короны», самым ценным британским колониальным владением – и ключом к господству над миром.

Обладая огромными индийскими ресурсами, Великобритания могла финансировать дальнейшие колониальные экспедиции в Африку и в любые другие места земного шара. Естественно, любые угрозы этой своей «драгоценности» Британия воспринимала очень нервно. А такая угроза возникла уже в XVIII веке и встала во весь рост в XIX веке: исходила она от расширяющейся России.

Захватив Константинополь, турки повергли православное христианство в тяжелый кризис. Константинополь был «новым Римом» и сердцем православного христианского мира. Как выжить вере, если сердце ее потеряно? На помощь пришел великий князь государства Московского. Этот человек, Иван Третий, объявил свою столицу «Третьим Римом», новым сердцем православного христианства. Его внук Иван Грозный принял титул «цезаря», таким образом, претендуя на имперскую традицию древнего Рима. (В России, разумеется, этот титул произносился «царь».) Между 1682 и 1725 годами царь Петр Великий сколотил мощную армию и начал расширять империю на восток от Москвы. К 1762 году, когда к власти пришла Екатерина Великая, эта империя простиралась уже восточнее Каспийского моря, восточнее Уральских гор, далеко в Сибирь, распространяясь на все земли к северу от Индии, Персии, Месопотамии и Малой Азии.

Скоро Екатерина заметила, что расширять Россию можно не только на восток, но и на юг. Она бросила свою армию на Османскую империю в надежде отвоевать причерноморское побережье и изгнать турок из Европы. Что ж, бороться с османами – на здоровье; но британцы не могли допустить, чтобы русские двинулись на юг, в Персию, или и того хуже – в горы, населенные афганскими племенами, где они окажутся уже в непосредственной близости от «жемчужины британской короны». Сотни лет горы Гиндукуш и Персидское нагорье служили плацдармом для завоеваний Индии. Британские правители решили, что необходимо блокировать продвижение русских по всему этому фронту. Так началась Большая Игра.

«Большая Игра» – термин, придуманный британским писателем Редьярдом Киплингом для описания борьбы между Великобританией и Россией за контроль над территориями между Российской империей (к северу) и британскими владениями (к югу). Когда-то все это была Сефевидская Персия; теперь же к этим территориям относится весь Афганистан, значительная часть Пакистана и все бывшие советские среднеазиатские республики, Туркменистан, Узбекистан, Кыргызстан и Таджикистан – на этих землях и разыгрывались «партии» Большой Игры.

По сути это была, конечно, никакая не игра. Впрочем, и войной ее не назовешь. Время от времени случались стычки, где-то начиналась резня, происходили разные жестокости; но прежде всего Большая Игра состояла из хитрых планов, заговоров, маневрирования, манипулирования, политиканства, подкупов, коррумпирования жителей указанного региона. Противниками в игре были две великие европейские державы, а люди, населявшие эти земли – практически все мусульмане – просто фишками или пешками.

В Иране шахи из Каджарской династии питали надежду возродить былое величие страны, импортировав европейские технологии и ноу-хау. Но у кого их раздобыть? Европейцев так много! С одной стороны давили на них российские послы, с другой – британские послы и коммерсанты. Не давали о себе забыть и французы, и немцы, и шведы. Сопротивляться европейцам Каджары не могли – ведь были у них кругом в долгу. Быть может, они смогли бы обрести хоть относительную независимость, стравливая европейцев друг с другом; однако шахи Ирана видели здесь иные возможности – возможности обогатиться, продавая европейцам монопольные контракты, а «откаты» кладя себе в карман. По сути, они продавали иностранцам с аукциона собственную экономику.

«Большая Игра»

Одна особенно дерзкая концессия давала родившемуся в Германии британскому подданному барону Паулю Юлиусу фон Рейтеру исключительное право строить во всем Иране трамвайные пути и железные дороги, исключительное право добывать здесь полезные ископаемые и рубить лес, а также право создать Национальный банк страны и управлять им. И всё это – в обмен на щедрое приношение шаху наличными и обещание в будущем выплачивать в казну страны небольшой процент с доходов! В стране вспыхнули протесты; сами по себе они, пожалуй, ничего бы не добились, но из своих соображений эти протесты поддержала Россия. Под давлением шах попятился назад и отменил сделку. Однако, согласно условиям уже подписанного им контракта, теперь Иран должен был выплатить барону Рейтеру штраф в сорок тысяч фунтов. По счастью (для шаха), штраф пришлось платить не из его личного кармана, а из иранской казны. Так страна (и налогоплательщики) вынуждены были заплатить британскому лорду огромную сумму решительно ни за что – при том, что контрольный пакет акций нового Иранского Национального банка все-таки остался у него.

Такие истории повторялись снова и снова: коррумпированный шах и его родственники получали кругленькие суммы наличными – и взамен отдавали какой-либо европейской компании или правительству контроль над еще одним сектором иранской экономики. Иногда сделку удавалось отменить, но это всегда стоило иранским налогоплательщикам огромных штрафов. Граждане Ирана прекрасно понимали, что происходит, но ничего не могли сделать. Как ни слабы были Каджары, власти над собственным народом их никто не лишал: бросать людей в тюрьмы, пытать и казнить они могли по-прежнему.

С точки зрения европейцев тому, что страну дербанят на части и пожирают, можно было только радоваться; главный вопрос состоял в том, какая же европейская держава сожрет тот или иной ее кусок и какая получит стратегическое преимущество для дальнейшей ее эксплуатации. Два основных противника, Россия и Британия, были более или менее равны по силе, так что в конце концов они разделили Иран на зоны влияния: Россия получила право беззастенчиво грабить север, Британия – заниматься тем же самым на юге. Это соглашение более или менее определило северную и южную границы страны, а также обозначило линию, к востоку от которой все договоры теряли силу – эта линия со временем превратилась в границу между Ираном и Афганистаном.

Однако Большая Игра велась и на диких восточных землях – в горах Гиндукуш и на равнинах к северу от них. Здесь в начале XVIII века племенной вождь по имени Ахмад Шах Баба объединил разрозненные афганские племена и сколотил одну из тех недолговечных империй, что возникали порой на окраинах Индии. Однако империи Ахмад Шаха суждено было стать последней из них, поскольку его наследникам пришлось иметь дело уже с новой реальностью: с севера и с юга давили на них две могущественные европейские державы. Русские засылали на афганскую территорию своих шпионов и агентов, чтобы добиться союза либо с царем, либо с мятежными вождями, способными его ниспровергнуть. То же самое делали и британцы.

Дважды Великобритания вторгалась в Афганистан и пыталась его оккупировать, чтобы перекрыть путь русским, но каждый раз афганцам удавалось отбиться. Первая англо-афганская война закончилась в 1842 году; афганцы уничтожили британскую армию и вырезали при попытке к бегству всю местную английскую общину. (Впрочем, британская армия быстро вернулась, чтобы сжечь Большой Базар в Кабуле, а с ним и всех, кто там был.)

Британцы еще зализывали раны, нанесенные им во время первого вторжения в Афганистан, когда пожар разгорелся в Индии. Начался он в 1857 году с восстания пехотинцев, называемых сипаями. Британские офицеры приказывали им смазывать пули смесью говяжьего жира и свиного сала, и этот приказ совершенно их не устраивал. Подавляющее большинство сипаев были индуистами либо мусульманами. Для индуистов корова – священное животное, и смазывать ее жиром пули – святотатство. А для мусульман свинья ритуально нечиста, и любые манипуляции со свиным салом отвратительны.

В один прекрасный день целый полк сипаев отказался заряжать ружья. Офицер, командовавший полком, принял решительные меры: бросил их всех в тюрьму. Тогда мятеж распространился на весь город. По-видимому, британцам попросту не приходило в голову, что приказ смазывать пули говяжьим и свиным жиром может быть для сипаев оскорбителен. Такое их невежество демонстрирует культурную пропасть между британскими офицерами и их солдатами – пропасть, которой не существовало до прихода европейцев, хотя индийские армии нередко состояли из представителей разных этнических и религиозных групп: мусульмане-тюрки сражались в них бок о бок с мусульманами-персами, индусами, говорящими на хинди, и прочими. Эти группы порой ссорились друг с другом, однако прекрасно друг друга понимали, и взаимодействие между ними не было затруднено. В могольских военных лагерях все их языки слились в урду – новый единый язык, возникший на стыке хинди, персидского и тюркского («урду» по-тюркски буквально означает что-то вроде «жаргон военного лагеря»). Но в индийской армии, возглавляемой англичанами, новые языки не рождались. Английский не смешивался ни с одним из местных языков, поскольку британские офицеры и их подчиненные обитали в разных социальных сферах.

Своим промахом со смазкой для пуль британцы, сами того не желая, достигли цели, недостижимой даже для Акбара Великого: объединили мусульман и индусов. Восстание сипаев вылилось в Великое индийское восстание 1857–1858 годов, во время которого индусы и мусульмане вместе нападали на британские поселения по всей Индии. Мусульманские активисты называли этот мятеж джихадом, и их хорошо организованные нападения заставляли думать, что свиное сало стало всего лишь поводом: к мятежу они явно долго готовились.

Долго – но всё же явно недостаточно. Британские солдаты быстро сокрушили мятежников, а затем начали карательную операцию: около месяца они грабили индийские города, выгоняли перепуганных местных жителей из домов и массово убивали прямо на улицах. По меньшей мере в одном случае пленных заставили вырыть яму, затем выстроили на краю этой ямы и расстреляли так, чтобы они падали в заранее заготовленную могилу. Британский историк сэр Чарльз Кростуэйт назвал эту победоносную кампанию «британской Илиадой» и «эпической битвой за Расу».

Едва мятеж был полностью подавлен, британцы отринули всякое притворство: последнего могольского монарха, совершенно ничтожного правителя, отправили в изгнание, а Ост-Индской компании вернули статус частного предприятия. Теперь Индией правила напрямую британская корона. Начался девяностолетний период прямого британского правления, так называемый «Радж».

Британские лидеры рассматривали Индию как «жемчужину в короне королевы Виктории» и охраняли еще ревностнее прежнего. В 1878 году, заметив усиление интереса России к Афганистану, они снова попытались оккупировать Кабул – но и на этот раз неверно оценили усилия, необходимые для захвата горной территории, населенной многочисленными, враждебными как к англичанам, так и друг к другу племенами. Дело не в том, что эту страну было сложно «завоевать» – по крайней мере, в европейском понимании этого слова. Великобритания без труда вошла в столицу, посадила на трон во всем покорного ей царька, назначила «посла», чтобы им руководить. Как правило, на этом завоевание можно считать оконченным. Но тут британцы обнаружили, что подчинить афганских вождей своей воле – это только полдела. Покоренные вожди просто рассыпались, как песок, у них в руках, превращались в рабов, но не в орудия – а те племена, которыми они якобы правили, принимались сражаться без лидеров, как партизанские отряды. Вторая англо-афганская война обрела дурной поворот, когда был убит британский посол Каваньяри и начались разрушительные сражения в городах; в конце концов британцы принуждены были снова отступить в Индостан.

Накануне второй англо-афганской войны русские и британцы решили, что оккупировать территорию, занятую афганскими племенами, слишком дорого, и согласились считать ее буферной зоной между двумя империями: русские обязались не заходить южнее Амударьи, если британцы согласятся не заходить севернее произвольной прямой линии, которую прочертил на карте через пустыню британский дипломат Мортимер Дюранд. Территория между этими двумя границами и стала Афганистаном. Афганские монархи, лишенные возможности распространять свою власть вширь, теперь сосредоточились на «расширении вглубь»: покоряли племя за племенем, ущелье за ущельем, пока вся эта ничейная земля постепенно не перешла под более или менее прочный контроль центрального правительства в Кабуле.

Но, разумеется, русские так и не оставили надежду продвинуться на юг и завладеть портом у теплых вод Индийского океана; а британцы не оставили подозрений относительно намерений русских; так что Большая Игра продолжалась.

К западу от поля Большой Игры в XIX веке разворачивалась другая драма, также связанная с проникновением в исламский мир европейских политических игр. Здесь основными игроками были Великобритания и Франция, а «фишками», за которые шла борьба – провинции рушащейся Османской империи. Для европейцев основным сюжетом этого времени была борьба между развитыми национальными государствами Европы. То, что творилось в Месопотамии, Леванте, Египте, в других частях Северной Африки, для них оставалось относительно маловажным восточным элементом этой великой драмы – всего лишь… «восточным вопросом».

Восточный вопрос особенно настоятельно зазвучал ввиду Французской революции – события, перепугавшего все королевские семьи Европы, поскольку революция напрочь отказывала им в легитимности. Так что монархии объединились, чтобы сокрушить революционеров. Они считали, что это будет несложно: ведь революция уже погрузила Францию в хаос – однако, к изумлению всех причастных, подчинить себе революционную Францию оказалось не легче, чем гнездо разъяренных ос.

Хуже того: революция породила Наполеона Бонапарта, под руководством которого Франция начала стремительно завоевывать мир. Великобритания бросила против Наполеона все свои силы, и один из эпизодов борьбы между этими противниками состоялся в Египте.

Западные историки сообщают, что Наполеон явился в Египет в 1798 году с армией из тридцати четырех тысяч, за ним туда последовал лорд Нельсон, французы проиграли англичанам Нильскую битву (битву при Абукире), Наполеон бросил свою армию и бежал домой, чтобы совершить государственный переворот, сделавший его единственным правителем Франции; и дальше война продолжалась своим чередом.

Но как насчет египтян? Кто жил в Египте? Какую роль они играли во всем этом? Были рады Наполеону? Помогали ему? Или их пришлось завоевывать? Играли ли они какую-то роль в битве между Францией и Англией? На чью сторону встали? Что произошло, когда европейцы ушли? Западные историки мало интересуются этими вопросами – куда больше волнует их схватка Англии и Франции. Читая их, можно подумать, что коренного населения в Египте вообще не было!

Но, разумеется, оно там было. Во время прихода Наполеона Египет номинально оставался провинцией Османской империи. Наполеон, однако, сразился с египетской армией в тени пирамид и разбил ее меньше чем за день! Дальше пошла «зачистка», а серьезные битвы начались только с приходом англичан – и это были битвы между европейцами. Бо́льшую часть флота Наполеона британцы утопили в Ниле. «Правителем» Египта Наполеон пробыл год, но в его армии разразилась чума, а в стране, которой он правил, не было порядка: мятежники нападали не столько на французов, сколько на местные власти. Британцы прислали сюда несколько экспедиций и убедили турок так же напасть на Египет. Наполеон ответил на это рейдом в Сирию, во время которого уничтожил несколько тысяч человек в сирийском городе Яффа. Наконец он вернулся в Европу; Египет к этому времени лежал в руинах. Один османский армейский офицер использовал смуту в своих целях и захватил власть в стране. Этот человек – Мухаммед Али, турок родом из Албании – провозгласил себя «губернатором» Египта, как будто действовал в интересах султана в Стамбуле. Однако все понимали, что он никакой не губернатор, а независимый правитель, новый монарх, который будет делать здесь всё, что пожелает.

Мухаммед Али видел, как легко Наполеон вторгся в Египет, и это произвело на него глубокое впечатление. Он решил, что Египту необходимо делать то же, что делают европейцы, в особенности французы – чтобы никакой Наполеон и никакой лорд Нельсон не могли больше ворваться сюда, словно великовозрастные хулиганы на детскую площадку, и начать разборки между собой, не обращая внимания на местных жителей.

Но в чем же был секрет Наполеона? Али знал, что Наполеон лишил власти французских священнослужителей, закрыл церковные школы и выстроил на их месте светскую систему образования. Мухаммед Али решил сделать то же и в Египте. Он обрезал государственное финансирование улемов, благотворительных организаций, религиозных школ и мечетей. Приказал всем религиозным организациям предъявить документы, дающие им право владеть землей; разумеется, это было им не под силу, поскольку их права владения восходили к временам раннего Средневековья, три-четыре империи назад. Так что Али отобрал у них земли в пользу государства. В Египте по-прежнему существовало элитное сословие мамлюков, отвечавших за сбор налогов, однако Али видел, что в Европе государства собирают налоги сами, без посредников. Поэтому Мухаммед Али пригласил самых видных мамлюков к себе на ужин и там, недолго думая, всех их перебил. Затем запустил программу скоростного построения современных дорог, создания современных школ и так далее. Всё это была, так сказать, первая проба реформ, которым в XIX веке предстояло повториться еще не раз в самых разных местах исламского мира.

Однако эти скоростные реформы обанкротили Египет, и, чтобы остаться на плаву, Мухаммеду Али пришлось влезать в долги. Занимал деньги он, разумеется, у европейских банкиров, которые настаивали, чтобы за действиями правительства Мухаммеда Али надзирали европейские финансовые советники – просто чтобы убедиться, что деньги не будут потрачены впустую.

Тем временем Мухаммед Али – точнее, его претензии на Сирию – начал раздражать османов. Сами они были уже слишком слабы, чтобы с ним справиться, поэтому обратились за помощью к британцам. Те ответили, что охотно протянут руку помощи, и всё, что требуется от османов взамен – подписать договор, предоставляющий европейцам на турецкой земле некоторые привилегии. Был организован консорциум европейских государств, готовых войти в этот договор – так сказать, сообщество желающих; и, когда улеглась пыль, Мухаммед Али оказался надежно заперт в границах Египта, зато европейцы стали могущественными игроками на всем Леванте. Теперь осталось лишь разрешить «восточный вопрос», а именно: как разделить между европейскими странами восточное Средиземноморье, которое они намереваются «опекать»?

Египет был самой богатой добычей, на него нацелились и Британия, и Франция. Мухаммед Али к тому времени уже официально объявил себя наследственным правителем Египта, с передачей власти сыновьям, внукам и так далее; и в следующие несколько десятилетий эти цари-губернаторы Египта, хедивы, как их называли, уступили британцам концессию на строительство в Египте железных дорог; затем задобрили Францию щедрым контрактом на постройку Суэцкого канала; а затем, чтобы англичане не чувствовали себя обиженными, дали им право на создание Египетского Национального банка и единоличное владение им. Откаты со всех этих предприятий хедивы, естественно, клали себе в карман. К чему клонилось дело – догадаться несложно.

Тем временем потомки Мухаммеда Али решили, что будущее Египта – в хлопке. Текстильные мануфактуры в Европе первыми прошли индустриализацию, так что для хлопка там открылся огромный рынок – а хлопок в долине Нила в самом деле рос превосходный. Около 1860 года цена хлопка на мировом рынке вдруг взлетела до небес. Тогдашний хедив, мот и плейбой восточного мира по имени Исмаил, возмечтал о том, как и сам он, и его страна сказочно разбогатеют. Он занял у европейских банкиров огромные суммы, чтобы индустриализировать производство хлопка в Египте за несколько дней: накупил за бешеные деньги хлопкоочистительных машин и другой подобной техники, думая, что, как только Египет начнет продавать хлопок, это всё отобьется.

Однако рост цен на хлопок оказался очень кратковременным: он был вызван Гражданской войной в США, которая прекратила экспорт хлопка из тамошних южных штатов и заставила английские текстильные предприятия искать сырье в других местах. Едва Гражданская война в США закончилась, цены вернулись на прежний уровень – а Египет оказался разорен. Теперь банкиры и финансовые консультанты взялись за страну всерьез. К каждому египетскому правительственному чиновнику был приставлен отдельный европейский советник. Восточный вопрос был так и не решен – за полное господство над Египтом отчаянно боролись Британия и Франция.

Британия, судя по всему, брала верх – но тем с большей решимостью Франция вцепилась в земли к западу от Египта. В период революционной смуты две семьи алжирских евреев продали Франции зерна на восемь миллионов франков, чтобы прокормить армию. Когда Наполеон пал, и во Францию вернулась монархия, король отказался признавать этот долг. Османский губернатор Алжира встретился с французским консулом, Пьером Дювалем, и потребовал объяснений. Дюваль ответил, что Франция не обсуждает с арабами денежные вопросы. В ответ губернатор ударил Дюваля по лицу… мухобойкой! Какой удар для французской гордости! L’Affaire de Mouche-Swatter («дело о мухобойке») – такое название получил этот случай во французской прессе, и никто там над этим не смеялся. Стороны обменивались новыми оскорблениями, напряжение нарастало. Случилось так, что во Франции в это время шла подковерная борьба между монархистами и либералами. Монархисты, находившиеся у власти, считали, что разрешить домашние неурядицы им поможет маленькая победоносная война. Наполеон в Египте уже доказал, что с арабами легко справиться – так что в 1830 году французы вторглись в Алжир.

Как они и надеялись, война вышла быстрой и победоносной. Губернатор бежал в Неаполь, бросив даже казну и оставив страну без руководства. Франция вывезла из Алжира около ста миллионов франков: примерно половина досталась французскому казначейству, остальное осело в карманах солдат и офицеров армии захватчиков.

Без правительства в Алжире образовался вакуум власти – а природа, как известно, не терпит пустоты. Вместо того чтобы сажать на трон марионеточного правителя, Франция решила включить Алжир в свой состав, в качестве трех новых провинций. Иными словами, к Алжиру она отнеслась не как к колонии, а как к части самой Франции. Было создано «товарищество на паях» для продажи алжирской земли французским гражданам, готовым переехать в новые провинции и помогать их «развивать».

Но даже здесь, в Алжире, недвусмысленно завоеванном при помощи грубой силы, иноземцы, наводнившие страну в качестве «иммигрантов», не враждовали с местными. Они просто скупили восемьдесят процентов земли, честно и по справедливости за нее заплатив, и запустили совершенно новую экономику, которая не соперничала с исконной – скорее, ее не замечала. Алжирские арабы по-прежнему были свободны выращивать, что хотят, на оставшейся у них земле, отвозить свои товары в алжирские порты (если смогут оплатить расходы на их перевозку) и торговать хоть со всем миром, если найдут покупателей (но покупатели не находились). Или же, при желании, могли бросить землю, уехать в город и начать там свое дело, если найдется стартовый капитал (но капитала не было) и если удастся получить лицензию от французских чиновников – что, по разным вполне законным и основательным причинам, тоже часто оказывалось невозможно.

В результате алжирские арабы торговали друг с другом по старинке, как и столетия назад – в то время как бо́льшая часть их страны, вышедшая на европейский и мировой рынки, использовала новейшие технологии и зарабатывала огромные деньги.

Если бы какого-нибудь алжирца спросили, доволен ли он тем, что восемьдесят процентов его страны продано французским покупателям, он, конечно, ответил бы: недоволен. Любой, поставленный перед таким решением, разумеется, ответил бы «нет»! Но возможности принять такое решение – продавать или не продавать восемьдесят процентов своей земли – у алжирцев не было. Каждый землевладелец, к которому обращались французы со своим предложением, решал только за себя и за свой клочок земли. Отдать иностранцам восемьдесят процентов своей территории – одно, продать кусок земли конкретному покупателю – совсем другое.

В течение следующего столетия французская община в Алжире выросла до семисот тысяч граждан Франции. Им принадлежала здесь бо́льшая часть земли; они считали себя коренными алжирцами, поскольку родились на алжирской земле, а у большинства здесь же родились и родители. Беда в том, что еще здесь продолжали жить пять миллионов арабов: какие-то лишние люди, Бог знает откуда взялись и что здесь делают. Никаких функций во французском обществе они не выполняли, и экономика у них была совершенно своя, отдельная от экономики алжирских французов.

К 1850 году европейцы контролировали все части мира, когда-то называвшего себя Дар-аль-Ислам. Они жили в этих странах в качестве высшего класса, правили ими напрямую или решали, кто будет править, контролировали ресурсы, диктовали политику, устанавливали правила и границы повседневной жизни. В таких местах, как Египет, Иран, Индия, существовали клубы, в которые не принимали местных жителей просто потому, что они египтяне, иранцы, индийцы. Такого господства европейцы добились без великих войн, без масштабных нападений. Едва ли они даже осознавали, что вели борьбу и в ней победили. Но мусульмане это прекрасно сознавали. Легко не заметить, что наступил на кого-то, но куда сложнее не обратить внимания, если наступили на тебя.