11. Тем временем в Европе

689–1008 годы п. Х.

1291–1600 годы н. э.

Последние крестоносцы покинули исламский мир в 1291 году, изгнанные египетскими Мамлюками, однако в Европе угли Крестовых походов догорали еще долго. Некоторые военно-религиозные ордена, основанные Римской Церковью, теперь начали действовать у себя дома. Например, храмовники стали влиятельными международными банкирами. Орден рыцарей-госпитальеров захватил остров Родос, а затем перенес свою штаб-квартиру на Мальту, откуда госпитальеры действовали более или менее как пираты, захватывая и грабя мусульманские суда в Средиземноморье. Тевтонские рыцари захватили большой кусок Пруссии и основали там свое государство, просуществовавшее до XV века.

Европейцы продолжали планировать и осуществлять новые кампании против мусульманского мира, но они становились всё более слабыми: некоторые армии рассеивались по дороге, не достигнув цели, другие сворачивали с избранного пути. Так называемый Северный крестовый поход в конечном счете обрушился на славян-язычников Балтийского региона. Многие локальные войны против «еретических» европейских сект – Папа вдохновлял верующих на борьбу с ними, а тот или иной монарх вел войну – также получали название «крестовых походов». Во Франции, например, шел долгий «крестовый поход» против христианской секты, называемой альбигойцами. В Иберии христиане также вели крестовый поход вплоть до 1492 года, когда наконец одолели Гранаду и изгнали с полуострова последних мусульман.

Дух крестоносцев отчасти сохранился, поскольку в ходе настоящих Крестовых походов выявилась новая мотивация, побуждающая европейцев рваться на восток: вкус к товарам, поступающим из Индии и с островов восточнее ее, которые европейцы именовали «Индиями». Одним из множества желанных благ, которые поставляла Индия, стал чудесный продукт, именуемый сахаром. Из Малайзии и Индонезии шли перец, мускат и многие другие пряности. Повара Высокого Средневековья добавляли пряности во всё, что готовили, иногда одни и те же – в основные блюда и в десерты: очень уж они любили специи!

Проблема в том, что крестоносцы разожгли в Европе аппетит к этим благам, но сами же и отрезали от них европейских торговцев, создав пояс враждебности к христианам от Египта до Азербайджана. Европейские коммерсанты не могли пробиться через этот пояс и торговать непосредственно с производителями: они вынуждены были иметь дело с мусульманскими посредниками. Верно, что в эти годы Марко Поло со своими спутниками дошел до Китая; но это была редкая аномалия, и европейцы поражались тому, что ему удалось совершить такое путешествие и невредимым вернуться назад. Большинство европейцев этому даже не верили: книгу Марко Поло о своих приключениях они прозвали «Миллионы», имея в виду, что в ней он якобы несколько миллионов раз солгал. Мусульмане владели и восточным берегом Черного моря, и Кавказским хребтом, и побережьем Каспия. Они обладали Красным морем и всеми подходами к нему. Продукты Индии и «дальних Индий» европейцам приходилось покупать у мусульманских купцов из Сирии и Египта, которые, несомненно, взвинчивали цены так, как только мог позволить рынок – особенно для покупателей-христиан из Европы, глядя на которых, вспоминали все зло, причиненное им во время Крестовых походов, а также то, что христиане-фаранги в свое время объединились против них с монголами.

Что же оставалось делать западноевропейским купцам?

Здесь дух крестоносцев мутировал и превратился в дух исследователей. Всеми дорогами, связывающими важнейшие древние мировые рынки по суше, владели мусульмане; однако на протяжении столетий, незаметно для мусульманских властителей и народа, европейцы развивали несравненные навыки мореплавания. Для начала, Европа эпохи после Крестовых походов включала в себя викингов, покорителей северных морей, столь отважных и умелых, что на своих драккарах они плавали даже через Северную Атлантику в Гренландию. Одна волна викингов вторглась в Англию, где название их народа, «северные люди», скоро начали произносить как «норманны». Некоторые из них отправились дальше, во Францию, и поселились в прибрежном районе, с тех пор носящем название Нормандия.

Но дело не только в викингах. Всем, кто регулярно плавал между Скандинавией и Южной Европой, приходилось строить надежные корабли и учиться управлять ими в суровых штормах Северной Атлантики; так что постепенно западные европейцы начали чувствовать себя в море как дома. Имея среди своих подданных таких умелых мореходов, некоторые амбициозные монархи начинали мечтать о том, чтобы найти морской путь, позволяющий обогнуть все земли между Европой и Восточной Азией и, таким образом, полностью обойти «мусульманскую проблему»: короче говоря, им требовался путь в Индию и земли, лежащие дальше на восток, по морю.

Одним из аристократов, оказывавших этим поискам серьезную поддержку, был принц Энрике (Генрих) Португальский (называемый также Энрике Мореплавателем, хотя сам он не побывал ни в одной из экспедиций, которые спонсировал). Принц Энрике был тесно связан родством с королем Португалии и, что еще важнее, был одним из богатейших людей в Западной Европе. Он платил капитанам за то, чтобы они отправлялись на своих кораблях вдоль берега Африки и искали способ ее обогнуть. Письма и обращения Энрике показывают, что изначально он смотрел на самого себя как на крестоносца: чтобы показать себя великим христианским монархом, он стремился одолеть мавров и, найдя новые души, просветить их светом единой истинной веры.

Многие из этих новых душ, найденных мореходами, обитали в чернокожих телах и, как выяснилось, имели коммерческую ценность в качестве рабов: так принц Энрике-Мореплаватель превратился в Энрике-Работорговца. Помимо рабов, продвигаясь на юг, португальцы обнаружили всё больше ценностей, пригодных для продажи: золотой песок, соль, страусиные яйца, ворвань – список можно продолжать и продолжать. Открытие всё новых и новых дорогих товаров наполнило мечту крестоносцев экономическим содержанием, и эпоха Крестовых походов сменилась тем, что европейцы называют эпохой Великих географических открытий. Быть может, самое важное открытие произошло в 1492 году, когда Христофор Колумб в поисках Индии пересек Атлантику и наткнулся на Америку. Его путешествие финансировали Фердинанд и Изабелла, испанские монархи, только что закончившие свой крестовый поход против иберийских мусульман и основавшие единое христианское королевство Испанию.

Европейский поиск морского пути в Индию

Как известно, причалив к берегу Эспаньолы, одного из островов Карибского архипелага, Колумб был уверен, что попал в «Индии». После того, как обнаружилась его ошибка, острова к востоку от Индии стали называть Ост-Индией, а Карибские острова – Вест-Индией. Мусульмане этого великого открытия по большей части просто не заметили. Османские источники упоминают о путешествии Колумба мельком, однако уже в 1570-х годах некоторые османские картографы достаточно точно наносили на свои карты мира две Америки именно в тех местах, где они находятся. К тому времени Испания уже создала зачатки новой империи в Мексике, а англичане, французы и другие основывали свои поселения к северу оттуда.

Тем временем в восточном конце Срединного мира мусульмане уже открыли то, что изначально искали европейцы: в Малайзию и Индонезию мусульманские купцы плавали по морю уже много столетий. Многие из тех, кто бороздил эти воды, принадлежали к суфийским орденам, и благодаря им ислам укоренился в (восточных) Индиях задолго до того, как там появились первые европейцы.

Даже до того, как англичан, голландцев и других северных европейцев охватила исследовательская лихорадка, южные европейцы уже чувствовали себя в море как дома: их цивилизация выросла из мореплавания, знание морского дела у них восходит к римлянам, древним грекам, микенской цивилизации, и еще ранее – к критянам и финикийцам.

К XIV веку н. э. генуэзцы и венецианцы, собрав крупные флоты, боролись между собой за контроль над торговыми путями в Средиземноморье. Венецианцы активно вели дела в Константинополе, а после захвата его османами смело открывали торговые представительства в Стамбуле.

Средиземноморская торговля принесла Италии неслыханное богатство и способствовала расцвету процветающих городов-государств: не только Венеции и Генуи, но и Флоренции, Милана и других. Здесь, в Италии, главным маркером богатства и статуса служили не земли, а деньги. Купцы сделались новой властной элитой: семьи флорентийских Медичи или миланских Сфорца заменили старую военную аристократию феодальных землевладельцев. Все эти деньги, вся предпринимательская энергия, разнообразие больших и шумных городов, независимые государства вблизи друг от друга, соперничающие друг с другом в блеске, величии и славе – все это породило беспрецедентный в истории динамизм. В те дни в Италии любой талантливый художник или ремесленник, умеющий продавать свой товар, мог найти себе покровителя – вокруг было множество богачей, готовых бороться за его услуги. Герцоги, кардиналы, даже сам Папа стремились привлечь к своим дворам Микеланджело или Леонардо да Винчи, поскольку их работы не только были прекрасны, но и свидетельствовали о высоком статусе. Искусство, творческий дух, изобретения, достижения – все это переполнило Италию и положило начало тому, что впоследствии стали называть «итальянским Ренессансом».

В эти же годы снова вошли в моду книги. В Темные Века в Европе мало кто умел читать, кроме священников, а священники учились грамоте лишь для того, чтобы читать Библию и проводить службы. Например, во времена Карла Великого среди немецких христиан клирики почитали латынь, язык, на котором проводились христианские богослужения, ибо считали, что на этом языке говорил Бог. Они боялись, что, если их латынь ухудшится, Бог перестанет понимать их молитвы – поэтому сохраняли и изучали несколько древних книг, написанных язычниками (например, Цицероном), просто с целью лучше овладеть грамматикой, синтаксисом и произношением этого древнего языка. Они хотели быть уверены, что по-прежнему произносят звуки, которые услышит Бог. Читая Цицерона, они старались намеренно отстраниться от его содержания и обращать внимание только на стиль, дабы не оскверниться языческими чувствами и рассуждениями. Их попытки сохранить латынь превратили ее в окаменелость, в мертвый язык, пригодный только для ритуалов и молитвенных обращений, но не для размышлений и дискуссий. Тем не менее, почтение к книгам как артефактам означало, что в некоторых церквях и монастырях древние книги пылились запертыми в подвалах или задних комнатах.

Затем, в XII веке, христианские ученые, посетив мусульманскую Андалусию, наткнулись там на несколько латинских переводов арабских переводов с греческого языка таких мыслителей, как Аристотель и Платон. Бо́льшая часть этих трудов была создана в Толедо, где в то время процветало искусство перевода. Из Толедо эти книги распространялись по свету – и некоторые из них попадали в Западную Европу, где, помыкавшись, находили приют в церковных и монастырских библиотеках.

Арабские труды, найденные в Андалусии, включали в себя обширные комментарии мусульманских философов, таких как Ибн Сина (Авиценна) или Ибн Рушд (Аверроэс). Их писания сосредотачивались на примирении греческой философии с исламскими откровениями. Христиане к таким улучшениям интереса не проявляли: они отдирали всё, что добавляли к Аристотелю и прочим мусульмане, и вместо этого пытались понять, как примирить греческую философию с христианским откровением. Из этой борьбы родились масштабные «схоластические» философские доктрины таких мыслителей, как Фома Аквинский, Дунс Скот и другие. Связь мусульман с трудами древнегреческих философов выветрилась из культурной памяти европейцев.

Европейских ученых тянуло к монастырям с библиотеками, поскольку там находились книги. А будущих студентов стало тянуть к монастырям с библиотеками, потому что там находились их профессора. Исследования денег не приносили, и, чтобы заработать себе на жизнь, ученые стали читать лекции. Так вокруг монастырей сложились общины, впоследствии расцветшие в первые европейские университеты. Одна из древнейших таких общин сформировалась вокруг кафедрального собора Нотр-Дам в Париже. Еще одна очень ранняя община ученых и учащихся стала университетом в Неаполе. Потом возник университет в Оксфорде, в Англии. Когда там между учеными произошла ссора, группа «несогласных» отбыла в Кембридж и организовала там собственное учебное заведение.

Ученые в этих протоуниверситетах пришли к выводу, что их будущие студенты знают слишком мало даже для начала занятий, и поэтому разработали набор стандартных курсов, пройти которые необходимо юноше, чтобы приступить к занятиям в университете: например, курсы риторики, грамматики, логики и арифметики, цель которых – просто научить студентов читать, писать, считать и думать. Студенты, успешно одолевшие этот базовый курс, назывались бакалаврами; теперь они могли начать изучать какой-то серьезный предмет – богословие, философию, медицину или юриспруденцию. В наше время степень бакалавра можно получить, в частности, окончив четырехлетний колледж свободных искусств.

Европа становилась всё богаче, и в ней появились люди, готовые провести всю жизнь в научных исследованиях, чтении, писании или создании произведений искусства. Под влиянием греческой мысли в умах образованных европейцев начали формироваться новые идеи. Греки говорили: «Человек есть мера всех вещей», и в их языческом пантеоне место «Бога» занимало множество божеств с человеческими характерами, драматически взаимодействовавших и между собой, и с человечеством. Греки отличались глубоким интересом к миру природы и к человеку здесь-и-сейчас. Они очень далеко продвинулись в описании и различении природных явлений и сделали первый шаг к их объяснению. Люди, читавшие и обсуждавшие греческие тексты, тоже увлекались раскрытием тайн жизни на земле – направление мысли, решительно противоречившее тому, которого придерживалась церковь со времен падения Рима, ибо в христианском мире Средневековья господствовало мнение, что материальная вселенная есть зло. Единственный смысл здесь находиться – в том, чтобы поскорее отсюда выбраться; так что единственный предмет, заслуживающий изучения – мир иной, а единственные тексты, к которым стоит обращаться – Писание и комментарии к нему. Новые гуманисты не считали, что соперничают с христианством, и едва ли были безбожниками-атеистами, однако служители Церкви видели в этом новом мышлении угрозу для себя. Они чувствовали, к чему все это ведет.

Христианство развивалось в контексте умирающего Рима. Оно создало иерархию, в которой отразилась административная иерархия Рима, своего рода ее тень. И, когда имперская структура рухнула, христианская по умолчанию заняла ее место, стала «рамкой», поддерживающей цивилизованную жизнь. Византийский император, всегда бывший главой имперской иерархии, теперь автоматически стал и главой иерархии церковной. Различные епископы подчинялись ему как главе Церкви, так же, как и наместники провинций как прежде, так и сейчас подчинялись ему как главе империи. Учения христианской религии формулировали епископы на соборах, организуемых императором, и периодически обновляли на следующих соборах, причем за императором всегда оставалось последнее слово.

Христианство так тесно переплелось с Римом, что, когда империя раскололась надвое – раскололась и церковь. На востоке главой церкви остался император. На западе сам титул «император» вышел из употребления. Политически континент был раздроблен на мелкие княжества, правили которыми, в сущности, военные вожди. В этой обстановке Церковь являлась в Западной Европе единственным источником цивилизационной связности и единства, культурным посредником, благодаря которому люди, говорящие на разных языках и служащие разным суверенам, могли общаться или путешествовать по землям друг друга. Чтобы служить этой цели, учения Церкви должны были быть единообразны, всем понятны и всеми приняты, так что Церковь неустанно и страстно выискивала и преследовала ереси.

Ко времени Крестовых походов церковнослужители в Западной Европе регулярно казнили еретиков – всех, кто публично проповедовал взгляды, расходящиеся с официальной доктриной – привязывая их к столбу и сжигая на костре.

По мере того как укреплялась власть Церкви в повседневных делах, епископ Римский становился в Западной Европе всё более значимой фигурой. Люди называли его il pape – «Папа», то есть «отец», ибо христианская община почитала его своим духовным отцом. На Востоке ведущей религиозной фигурой был патриарх Константинопольский, однако патриархов было много, и он – лишь первый среди равных. На Западе же Папа приобрел авторитет, далеко превосходящий авторитет всех прочих епископов. Примерно в одно время с Крестовыми походами католики начали проповедовать учение о непогрешимости Папы.

Одновременно церковь распространяла свое влияние по всему континенту и залезала в каждую щель. В каждой деревне, каждом городке, каждом квартале крупного города имелась церковь, приход и приходской священник, и все священники исполняли одни и те же ритуалы, одним и тем же образом, на одном и том же языке. Иерархия сделалась рациональной и безукоризненно стройной: каждый священник отвечал перед вышестоящим епископом, епископ – перед архиепископом, архиепископ – перед кардиналом, а кардинал – перед Папой.

Однако с затуханием Крестовых походов эта гегемония начала трещать по швам. Здесь и там реформаторы начали подвергать авторитет церкви сомнению. В конце XIV века оксфордский профессор по имени Джон Уиклиф шокировал священнослужителей, переведя Библию на самый вульгарный из известных им языков – простонародный английский. И зачем же? Чтобы обычные простые люди могли читать Библию и самостоятельно ее понимать! Священнослужители не могли взять в толк, зачем обычным людям самим понимать Библию: есть же священники, которые всё им растолкуют!

Уиклиф пошел и дальше. Он заявил, что все клирики должны быть бедны, как апостолы, и что у церквей и монастырей следует отобрать земли и передать их на светские нужды – чем, разумеется, глубоко оскорбил церковь. У Уиклифа были могущественные покровители, так что ему дали дожить жизнь спокойно и умереть естественной смертью; однако через сорок лет Папа приказал выкопать его кости, сокрушить их в пыль и развеять над рекой – как видно, за все эти годы его ярость не угасла.

Не угасла она отчасти потому, что и идеи Уиклифа не умерли. Например, в следующем поколении богемский священник Ян Гус горячо поддержал идею Уиклифа, что каждый имеет право читать Библию на своем родном языке. Он затеял масштабный проект перевода Библии. Когда церковнослужители приводили ему каноны, чтобы показать, что он поступает неправильно – Гус в ответ цитировал им Писание и отвечал, что Библия авторитетнее церковных соборов. Это было уж слишком! Церковь арестовала Гуса и сожгла на костре, сложенном из копий переведенной им Библии. Короче говоря, со своими реформаторами христиане поступали так же, как мусульмане – с протосуфием Халладжем.

Однако убийство реформаторов не убивало жажду реформ. Уиклиф, Гус и другие люди того же склада обращались к очень реальной и опасной народной потребности: жажде подлинного религиозного опыта.

Бюрократизация религии обеспечила могущество церкви и придала Европе культурное единство, однако со временем религиозная бюрократия потеряла способность передавать и доносить до людей тот ключевой опыт, что являлся смыслом ее существования. Именно в этот ее порок ткнул пальцем немецкий профессор богословия Мартин Лютер. Этого человека мучило чувство вины. Что бы он ни делал – чувствовал себя грешником, обреченным на ад. Христианские ритуалы призваны были облегчить эту вину, очищая его от грехов, но для Лютера эти ритуалы не действовали. Он перепробовал все: пост, самобичевание, ежедневное причащение, бесконечные епитимьи; но после всего этого, когда священник объявлял, что теперь он чист, Лютер этому не верил. Достаточно было заглянуть в собственное сердце – и он ясно видел, что всё еще нечист. Он знал об этом потому, что по-прежнему ощущал вину.

Но однажды Лютера посетило великое озарение. Невозможно спастись, пока не поверишь, что ты спасен. Если тебе недостает этой веры – неважно, что говорит или делает священник. А если эта вера у тебя есть – это тоже неважно. И это поднимало огромный вопрос: а зачем вообще нужен священник? Какова его роль в этой картине?

В сущности, Лютер пришел к убеждению, что спасение невозможно «заработать», как пенсию. Это дар, который можно только получить – и лишь верою, внутренним процессом, а не «делами», то есть внешними поступками и деяниями.

Вооруженный этим прозрением, Лютер огляделся вокруг – и увидел мир, полный людей, ищущих спасения «делами»; и, что хуже всего, «дела» эти прямо предписывала им огромная, богатая, прекрасно организованная бюрократия – Римская Церковь. Это наполнило его ужасом: ведь, если его прозрение истинно, все эти «дела» ровно ничего не значат и не меняют!

Из всех «дел», предписанных Церковью, больше всего тревожила и оскорбляла Лютера раздача индульгенций. Индульгенция – это избавление от наказания за определенные грехи, которое якобы способна была давать Церковь в обмен на некие добрые и ценные намерения. Эта практика восходила к Крестовым походам: тогда Папа предлагал индульгенции тем, кто соглашался идти на войну с язычниками-турками. Позже, когда такая возможность исчезла, Церковь начала выдавать индульгенции в обмен на денежные взносы. Учитывая мелкую коррупцию, которая неизбежно развивается в любой разветвленной бюрократической системе, вполне естественно предположить, что некоторые клирики на местах, увы, раздавали индульгенции в обмен на денежные взносы самим себе. Как на это ни посмотри, во времена Мартина Лютера практика раздачи индульгенций начала означать, что люди покупают себе выход из чистилища и короткий путь на небеса.

Заставлять людей платить за то, чтобы попасть в рай, само по себе достаточно дурно. Но для Лютера эта практика означала и нечто худшее. Если спасение – это прямое, личное взаимодействие между каждым человеком и Богом, то, выходит, Церковь вымогает из людей взятки за пропуск через врата, которые на самом деле не имеет власти ни открывать, ни закрывать. Это не просто коррупция. Это обман и мошенничество самого худшего сорта!

В канун Дня Всех Святых 1517 года Лютер прибил к дверям виттенбергской церкви пламенный документ, в котором выдвинул девяносто пять «тезисов» – возражений против Церкви и ее деятельности. Текст Лютера стал сенсацией буквально за одну ночь: он зажег искру, из которой возгорелось пламя протестантской Реформации.

Протестантская Реформация была не единой и не единообразной. Лютер распахнул ворота – и множество реформаторов ринулось во множестве направлений, создавая отдельные движения и самые причудливые секты, каждая со своим символом веры. Но в целом все они разделяли четыре убеждения:

• Спасение может быть опытом, переживаемым непосредственно, здесь и сейчас.

• Спасение достигается лишь верою.

• Никто не нуждается в посредниках для связи с Богом.

• Всё, что нужно знать о религии, можно узнать из Библии; для этого нет необходимости учить латынь, изучать постановления церковных соборов, суждения священников и ученых.

В определенном смысле протестантская Реформация выросла из такой же неудовлетворенности и жажды, что и суфизм. Однако на Западе не появился Газали, сумевший сочетать ортодоксальные религиозные догматы с поиском личного религиозного прорыва.

В других отношениях протестантская Реформация напоминала движения Ибн Ханбала и Ибн Таймии, полностью противоположные суфизму. Как и эти мусульманские богословы, протестантские реформаторы стремились делегитимизировать все позднейшие вероучительные наслоения и вернуться к изначальному источнику: Библии. Книге.

Но в конечном счете протестантская Реформация оказалась не похожа ни на что известное в исламе. Протестантские реформаторы взбунтовались против Церкви и Папы – а в исламе не было ни того, ни другого. На Западе религиозные реформаторы, порвавшие с гегемонией католической Церкви, стремились не создать монолитную новую церковь, а придать больше сил и возможностей отдельному человеку. Такой поиск никоим образом не ссорил их с христианством как таковым, поскольку суть христианства именно в этом: в индивидуальном поиске спасения для каждого. Но ислам – это план жизни для целой общины; и любое реформистское движение, ищущее права для каждого практиковать религию, как он или она считают нужным, пошло бы против ключевых учений ислама, против самой его сути.

Освобождая личность, протестантская Реформация запустила процесс, выходящий далеко за пределы религии как таковой. На определенном уровне разрыв с «Церковью» означал разрыв с любой церковью. Верно, что протестантские реформаторы XVI–XVII веков говорили лишь о религиозных борениях, и верно, что в каждой секте имело четко определенное и ограниченное представление о правильных отношениях человека с Богом. Возможно, никто из реформаторов не считал, что они поощряют человека свободно мыслить о вопросах веры. И всё же, независимо от их намерений, объявить поиск спасения личным делом каждого значило легитимизировать для каждого возможность думать о Боге всё, что он или она хочет. А если отдельные люди могут думать всё, что захотят, о Боге – почему же им нельзя думать всё, что захотят, и обо всем остальном?

Именно эта сторона Реформации гармонично сочеталась с новым открытием европейцами древнегреческой мысли, возрождением интереса к языческим латинским авторам и точечным влиянием арабских мыслителей. Люди, склонные искать спасения на собственных условиях, естественно, были расположены к свободным размышлениям о Боге и мире, а, встречая вокруг столько интересных новых идей, некоторые из них неизбежно начинали заигрывать с новыми способами собирать головоломку, которую видели вокруг себя.

Будь Церковь по-прежнему вездесущей и всемогущей, каждая идея требовала бы дополнительного пояснения: как она соотносится с верой? Если кто-то, например, спрашивал: «Интересно, почему все падает вниз, а не вверх?» – голос церкви, звучащий в его совести, немедленно спрашивал: «И как объяснение этого поможет мне стать лучше как христианину?» Мысль шла небыстро и не могла уйти далеко, ибо вынуждена была всюду таскать за собой этот груз.

Освободившись от этого груза, Коперник смог объявить, что Земля вращается вокруг Солнца. Эта простая и дерзкая гипотеза объясняла в движении звезд и планет всё, кроме одного: почему Бог заставил Вселенную вращаться не вокруг самого драгоценного Своего творения? Но, если с этой второй частью иметь дела не приходится, первая часть ответа человека вполне устраивает. И со множеством загадок природы та же картина: объяснить их становится куда проще, когда нет нужды согласовывать эти объяснения с аксиомами веры.

Для большинства мыслителей это означало не противоречие вере, а лишь то, что вера – одно, объяснение природы – другое; две разные области исследования, которые не стоит смешивать. Освобождение научных исследований из рамок веры позволило европейцам в два столетия после Реформации породить блестящую плеяду научных теорий и открытий.

Фрэнсис Бэкон и Рене Декарт, например, опровергли аристотелевский метод исследования и заменили его научным методом. Они же, вместе с другими учеными, помогли сделать общепринятой механистическую модель Вселенной, в которой у любого физического события имеется чисто физическая причина. Галилей, Декарт и другие перешли к разоблачению идеи Аристотеля о том, что всё на свете состоит из земли, воздуха, огня и воды, и заменили ее атомистической теорией материи, заложив основы современной химии.

Андрей Везалий впервые составил анатомический атлас человеческого тела, а Уильям Гарвей открыл систему кровообращения. Вместе они и другие заложили основы современной медицины. Антоний ван Левенгук открыл мир микроорганизмов, что со временем привело к теории передачи заболеваний Пастера.

Роберт Бойль начал процесс, приведший к открытию четырех законов термодинамики, тех самых, что описывают трансформацию энергии в действие в любой системе, от пищеварительного тракта кролика до рождения вселенной.

Не забудем упомянуть и величайшего ученого в этом ряду, Исаака Ньютона, который изобрел дифференциальное исчисление, объяснил движение всех предметов во вселенной, от мелких камешков до планет, тремя простыми формулами и открыл законы притяжения, таким образом окончательно объяснив движение всех небесных тел – закончив работу, начатую Коперником и Галилеем. В довершение всего этого он описал природу света как потока частиц и открыл цветовой спектр. Ни один другой ученый не сделал так много; никому с тех пор не удалось сравняться с этими достижениями. По иронии судьбы, сам он считал величайшим своим достижением то, что за всю жизнь ни разу не касался женщины.

Но вот любопытная загадка, над которой стоит задуматься. Мусульманские ученые подошли буквально к порогу всех этих открытий задолго до того, как к ним пришел Запад. Например, в X веке аль-Рази опроверг теорию четырех жидкостей Галена как основу практической медицины. Ибн Сина проанализировал движение математически – то есть сделал то же, что и Ньютон шестьсот лет спустя. В XIII веке, за триста лет до Везалия, Ибн аль-Нафис описал циркуляцию крови в теле. Ибн аль-Хайсам, умерший в 1039 году, открыл спектр, описал научную методику, назвал основой научного исследования измерение и эксперимент – то есть стал Ньютоном до Ньютона и Декартом до Декарта. У мусульман уже было и представление об атомах, заимствованное у индийских ученых, и даже механистическая модель вселенной, полученная из Китая.

Важны были не столько сами открытия, сколько то, что на Западе они сохранялись, накапливались, подкрепляли друг друга, пока не принесли с собой совершенно новую связную картину мира и подход к нему: научный взгляд на мир, обеспечивший Западу взрывной рост технологий. Почему же все это произошло на Западе, а не на Востоке?

Возможно, дело в том, что мусульмане совершали свои великие научные открытия как раз в те годы, когда их общественный порядок начал рушиться, а Запад – в те годы, когда его общественный порядок, долго пребывавший в руинах, начал восстанавливаться, и на заре Реформации, которая положила конец власти церковных догматов над человеческой мыслью и дала отдельным людям возможность свободно мыслить и искать истину.

Итак, ключом к возрождению Европы стала протестантская Реформация. Но Реформация переплелась с еще одним чисто европейским явлением величайшего значения: возникновением национального государства как формы политической организации. Эти два явления оказались тесно сплетены, поскольку, борясь с Церковью, Лютер и его приверженцы искали убежища то у одного, то у другого европейского монарха: все эти монархи уже давно боролись с Папой и теперь были только рады стать на своих территориях полными господами не только в светском, но и в религиозном отношении. Реформация запустила по всей Европе волну насилия, окончившуюся в 1555 году Аугсбургским миром. В Аугсбурге враждующие стороны договорились о принципе: «Чья власть, того и вера»: каждый монарх сам решает, останется ли его государство, большое или малое, в повиновении Римской Церкви или изберет одну из новых христианских сект. Однако Аугсбург, как выяснилось, принес лишь временное перемирие. Пар снова вырвался наружу в разрушительной Тридцатилетней войне, своего рода гражданской войне в Европе, все по тому же вопросу: какая религия победит. Когда схватка наконец улеглась, Вестфальский мир 1648 года подтвердил принцип Аугсбургского мира. Таким образом, вместе с поощрением индивидуализма Реформация в конце концов отвергла всеевропейскую идеологию в пользу системы, при которой государство и церковь укрепляют друг друга и продвигают национализм.

Первые зародыши национальных государств сформировались в Англии и Франции, монархи которых с 1337 по 1453 годы с перерывами вели между собой Столетнюю войну. В сущности, это была не единая война, а серия кампаний, перемежаемых длительными перемириями. До войны «Англии» или «Франции» по сути не было. Были просто территории, контролируемые разными дворянами, состоящими в родственных или вассальных отношениях с другими дворянами. Империи – например, империя Каролингов – представляли собой пестрые собрания таких территорий. Быть императором этих земель значило иметь право и власть собирать с них налоги и набирать себе солдат из их населения. Императоры могли отказываться от своих территорий, тасовать их, обмениваться ими с другими монархами, покупать и продавать, сражаться за них – так же, как дети дерутся из-за игрушек или меняются баскетбольными карточками. Население двух территорий, подчиненных одному императору, вовсе не ощущало себя единым народом. Не возникало никакого чувства общности и родства у тех, кто вместе подчинялся Карлу Лысому.

Чувство родства и единой судьбы начало развиваться именно в ходе Столетней войны. Прежде всего, война сделала более заметным то, что в Англии люди говорят по-английски, а во Франции – по-французски. Французы начали ощущать единство с теми, кто говорит на одном с ними языке и живет на той же территории, куда вторгаются чужеземцы – и начали чувствовать себя всё более отличными от англоговорящих солдат, рыщущих по их земле. Что же касается английских солдат – долгие кампании, которые порой начинали отцы, а заканчивали сыновья, сплотили их и внушили им чувство товарищества. В этот же период «король» стал чем-то большим, чем просто крупнейший дворянин: начала формироваться мысль о «короле» как воплощении «нации».

Столетняя война началась как война между аристократами и их приближенными рыцарями. Йомены, пошедшие на войну с ними вместе, использовались как подсобная тягловая сила, порой в кого-то палили из своих дурацких луков, но причинить вред могли только таким же йоменам: рыцаря в броне им было стрелой не достать. Однако посреди Столетней войны был изобретен английский длинный лук, бьющий сильнее и дальше предыдущих – лук, стрелы которого могли пробивать доспехи. Вдруг отряд лучников, стоящий позади пехоты, получил возможность вывести из строя целый ряд рыцарей, прежде чем они поскачут в атаку.

С этого момента рыцари больше не определяли исход битвы, а значит, стали не нужны. Феодальные политические организации состояли из сетей личных связей. Теперь феодализм померк, на первое место вышли люди с деньгами, способные нанять и снарядить крупную безличную армию – сперва на войну, затем и на работу. С одной стороны, это превратило короля в по-настоящему мощную фигуру: именно он обладал полномочиями, более всего позволявшими организовывать финансирование масштабных военных кампаний. Но с другой стороны, организовывать фандрайзинг королям приходилось через свою знать. В Англии организация дворян, которых созывал король, чтобы ратифицировать очередную военную кампанию, называлась «парламентом». Зависимость английского монарха от парламента в вопросах введения налогов в конечном счете привела к развитию в Англии демократических институтов – однако пока до этого было еще далеко. К 1400 году даже увеличение роли короля оставалось еще потрясающей новостью.

До возникновения национальных государств самой мощной формой политической организации оставались слабо связанные собрания территорий с квазинезависимыми властями, воплощенными во многочисленных фигурах на многочисленных уровнях. Верховному лидеру приходилось действовать через множество посредников. Случись ему отдать приказ – каждая властная фигура, через которую приказ проходил, могла как угодно переделать его по своему вкусу, не говоря уж об искажениях при переводе на разные языки, о согласованиях с местными обычаями, да и о том, что на самых нижних, местных уровнях люди могли просто забыть (или отказаться) передать его дальше. Разъяренный рев величайшего из императоров, пока долетал до отдаленной деревушки на границе его владений, превращался в едва слышный шум. Но в национальном государстве, где все говорили более или менее на одном языке, правила сверху донизу устанавливала единая сеть чиновников, все думали и видели мир более или менее одинаково, политика короля без особых искажений достигала даже самых отдаленных уголков его королевства.

Я не говорю, что к 1350 или 1400 годам Англия и Франция уже были национальными государствами: но они, как и некоторые княжества северной Европы, двигались в этом направлении. Возникновение национального государства позволяло единому правительству вести политику, влияющую на все стороны жизни людей, живущих на его территории – людей, все еще мыслящих себя подданными, но потихоньку становящихся гражданами. Так что позже, когда Запад пришел на Восток, национальные государства врезались в рыхлые телеса империй, как нож врезается в масло.

Европейский поиск морского пути в Индию, прямое следствие Крестовых походов, начался именно во время, когда в Европе начали формироваться национальные государства; в это же время протестантская Реформация превратила индивидуального человека в важного субъекта, действующего на историческом поле, и в это же время синергия индивидуализма и возрождения интереса к классикам дала начало современной науке.

В 1488 году португальский исследователь Бартоломеу Диаш обогнул мыс Доброй Надежды, доказав наконец, что путь из Атлантики в Индийский океан морем возможен. По его следам двинулись другие мореплаватели. А в 1492 году Христофор Колумб пересек Атлантику и открыл два континента, доселе неизвестные европейцам. Теперь туда и оттуда тоже начали плавать корабли.

Поскольку экспедицию Колумба финансировала Испания, она и получила первой доступ к новооткрытым материкам. Эта удача на некоторое время сделала Испанию богатейшей страной Европы. Испания высосала из Америки столько золота и так безрассудно тратила его дома, что обрушила европейский золотой рынок. По иронии судьбы, этот крах уничтожил испанскую экономику, и Испания превратилась в одну из беднейших европейских стран.

Однако золото обеих Америк промыло и всю европейскую экономику. Произошло это как раз в то время, когда в Западной Европе укреплялись национальные государства, а национальные государства имеют такую внутреннюю связность, что склонны действовать «как люди». До возникновения национального государства какой-нибудь человек в Англии не мог надеяться, что «Англия» станет богаче, и испытывать личное удовлетворение или гордость, если это происходило. Он мог мечтать, чтобы богатство притекло на его территорию, желать богатства своему городу, своей семье, даже королю; но Англии? А что такое «Англия»? Теперь, однако, в тех местах, где люди воспринимали себя как «нацию», для них было легко и даже неизбежно думать в терминах политики, благотворной для нации в целом. Одним из видов такой политики стал меркантилизм.

Меркантилизм – на самом деле понятие довольно простое. Основан он на представлении, что экономика нации подобна экономике отдельного человека. Если человек много зарабатывает и мало тратит, он гарантированно становится богат. Для каждого отдельного человека наилучшая форма дохода – в золоте. Накопи много золота – и о будущем можешь не беспокоиться. Поэтому люди в Западной Европе легко поверили, что ключ к богатству их стран – накопить как можно больше золота и как можно меньше его тратить. И понимали, как это сделать: продавать побольше товаров друзьям и соседям за золото, а не покупать, по возможности, ничего.

Чтобы много продавать, надо много производить. Чтобы ничего не покупать, надо быть самодостаточными. Но как может государство только продавать, ничего не покупая? Откуда же брать сырье? Здесь меркантилизм – который переплетался с национализмом, который переплетался с протестантской Реформацией, которая переплеталась с индивидуалистической этикой, которая переплеталась с возрожденческим гуманизмом – пересекался с европейской тягой к морю и жаждой исследования мира, выросшей напрямую из Крестовых походов.

Все эти перекрестные, оплодотворяющие друг друга движения достигли своей вершины в Европе около 1600 года. В этот момент европейцы были непревзойденными моряками. Быстро организовывали компактные национальные государства. Переосмысляли мир в научном ключе. Карманы им жгло американское золото. Их экономику двигали вперед предприниматели-протокапиталисты, вооруженные индивидуалистической этикой.

Поистине невероятно, что все эти перемены остались практически не замечены мусульманским миром, где в этот самый момент взошли на свои вершины цивилизация Моголов в Индии, культура Сефевидов в Персии, а Османская империя только что прошла пик своего могущества в Малой Азии, Месопотамии, Леванте, Хиджазе, Египте и Северной Африке.

А потом эти два мира встретились.