Моголы (около 900 – 1273 год п. Х.)

По своему богатству и могуществу Моголы ничем не уступали Османам. На их территории, включавшей в себя, полностью или частично, пять современных стран – Афганистан, Пакистан, Индию, Бангладеш и Бирму – проживало около 20 процентов тогдашнего населения Земли. Эту империю основал современник Исмаила, человек по имени Бабур, что означает «тигр»; в некоторых отношениях он был, пожалуй, даже примечательнее сефевидского вундеркинда.

Бабур называл себя потомком Тимур-ленга и Чингиз-хана. Кто знает, что за кровь текла в его жилах на самом деле – однако Бабур к своей генеалогии относился серьезно: она давала ему ощущение жизненной миссии. Отец его правил небольшим Ферганским царством к северу от современного Афганистана, и, когда в 1495 году он умер, Бабур унаследовал его трон. Был он тогда двенадцати лет от роду.

Всего лишь за год он потерял свое царство, что и неудивительно: ему ведь было всего двенадцать! Он сумел собрать силы и захватил легендарный Самарканд, когда-то столицу Тимура, однако и его потерял. Тогда вернулся в Фергану и захватил ее заново. Но враги его не унимались. Он захватил Самарканд вторично, на этот раз имея при себе всего двести сорок человек, но снова не смог его удержать. К восемнадцати годам Бабур уже дважды завоевал и потерял поочередно два царства – и встретил день рождения в бегах, в афганских горах вместе с матерью, сестрами и несколькими сотнями сторонников. Три года он со своими воинами бродил по горам и лесам, подыскивая себе новое царство: никем, кроме как царем, он быть не умел, и не искал никакого иного занятия.

Осмелюсь заметить, любой подросток, которому удалось собрать группу взрослых воинов, подчинить их себе и оставаться их командиром на протяжении нескольких лет скитаний без крыши над головой – личность явно незаурядная; и Бабур, несомненно, был незауряден даже физически. Легенды рассказывают, что он мог перепрыгнуть через бурный поток, зажав двоих взрослых мужчин под мышками! (Что думали об этом сами взрослые мужчины, в легендах не уточняется.) Однако, в отличие от большинства «крутых парней», Бабур был чувствительной, художественной, романтической натурой. Во время своих приключений он вел дневник, а на склоне лет написал автобиографию (известную как «Бабур-наме»), которая стала классикой тюркской литературы. После того, как его внук перевел эту книгу на более престижный персидский, она заняла почетное место и среди персидской классики. В этой книге Бабур пишет о себе с поразительной честностью. Например, рассказывает, что после серьезного военного поражения он не мог сдержаться и «долго плакал». Какой еще крутой парень станет в таком признаваться? Далее пишет о своем браке по сговору и о том, что, несмотря на все усилия, так и не смог проявить никакого энтузиазма по отношению к жене. Он навещал ее лишь раз в неделю или в две недели, и то потому, что его доставала упреками мать. Но однажды влюбился – в мальчишку, которого увидел на базаре. «В этом кипении желания и страстей, изнемогая от юношеской дури, бродил я, босой и с непокрытой головой, по улицам и переулкам, садам и виноградникам; не вел себя прилично ни с друзьями, ни с незнакомцами, плевал и на других, и на самого себя…» Так будущий император откровенно рассказывает нам о своей первой любви, страстной и уязвимой. А ведь этот юноша к тому времени уже дважды завоевал и дважды потерял Самарканд!

Во время своих блужданий Бабур и его отряд как-то раз, поднявшись на вершину холма, увидели внизу, в долине, прекрасный город. И снова Бабур влюбился – на этот раз в Кабул. И Кабул, рассказывает он нам, ответил ему взаимностью: жители его ненавидели своего правителя и просили Бабура стать царем вместо него. Может, это просто пропаганда завоевателя? Все может быть: но надо вам сказать, что любовь к Бабуру в Кабуле сохраняется и по сей день. Общественные сады над городом, которые разбил Бабур, и поныне остались любимым парком горожан, а к его могиле здесь относятся как к святыне.

В 1504 году Бабур короновался царем Кабула: так у него появилась постоянная база. Он подумывал было снова идти на Самарканд, но отверг этот замысел. Вместо этого он вместе со своими советниками решил идти на юг, как поступало до него множество тюркско-монгольских завоевателей. С десятитысячной армией вторгся Бабур в Индию – а султан Дели встретил его на равнине близ города Панипат со стотысячной. Один к десяти – совсем как в легендах! Хуже того: у султана была тысяча слонов. Но у Бабура тоже имелось преимущество: пищали. Новая технология одолела старую биологию: Бабур разбил султана и взял Дели. Как и османы и сефевиды, моголы побеждали врагов, поскольку те дрались копьями и стрелами, а эти – пулями и пушечными ядрами. Так на карте мира появилась третья из великих мусульманских «пороховых» империй.

Моголы еще более Сефевидов выиграли от череды блестящих и долгоживущих правителей. В первые двести лет существования империи ею правили всего шесть человек. Большинство из них были страстными, романтическими, художественными натурами. По меньшей мере трое – военными гениями. Один был плохим администратором, но за него правила из-за трона его жена Нур Джахан, ничем не уступавшая лучшим из Моголов: прекрасно владеющая наукой управления, поэтесса и покровительница искусств, выдающаяся силой и ловкостью, одна из умнейших политиков своего времени.

Лишь один из шестерых оказался неудачником – и это был сын Бабура. Всего десять лет понадобилось этому пьянице, чтобы потерять всю империю, созданную его отцом. Однако, когда он скрывался в горах Афганистана, возлюбленная жена его дала жизнь сыну, которому предстояло стать Акбаром Великим, самым выдающимся монархом своего времени, ни в чем не уступающим его современнице, королеве Елизавете Английской. Отец его сумел вернуть себе престол как раз вовремя, чтобы двенадцатый день рождения Акбар отпраздновал уже принцем. Вскоре после этого его отец, стоя однажды на верхней ступеньке лестницы у себя в библиотеке, услыхал призыв на молитву и ощутил внезапное желание изменить свою жизнь. Он начал поспешно спускаться, чтобы начать жизнь святого, однако оступился, полетел вниз головой и сломал себе шею, так что занять трон пришлось его юному сыну.

Акбар упрочил и расширил завоевания своего деда, привел в порядок всю империю. Одни эти деяния покрыли бы его славой – но Акбар был не только завоевателем. Он стал чем-то намного бо́льшим.

Очень рано он осознал ключевую слабость империи: небольшая группа мусульман пытается править многочисленным индуистским населением, которое мусульмане обирают, грабят, тиранят и убивают со времен султана Махмуда Газневи, жившего около пятисот лет назад. Против этого Акбар выставил принцип, названный им сулахкул – «мир для всех». Чтобы доказать свою искренность, сам он женился на индуистской принцессе и объявил первенца от нее своим наследником.

Акбар открыл все государственные посты для индусов на равных условиях с мусульманами. Отменил карательный налог, который давным-давно наложили исламские правители этого региона на пилигримов, посещающих индуистские святыни. Кроме того, Акбар отменил джизью, коранический налог на немусульман. И то, и другое он заменил земельным налогом, одинаковым для всех граждан, любого положения и вероисповедания. Практически ни одно другое государство мира в ту эпоху не взимало налогов со знати – но Акбар нарушил эту традицию. Кроме того, он приказал своим воинам охранять храмы и священные места всех религий – не только ислама.

Великий правитель Моголов отменил постоянную военную аристократию, от которой зависели его предшественники, и ввел административную систему, в которой каждый чиновник назначался и мог занимать свою должность лишь на ограниченный срок, а после этого перемещался на новую работу в новое место. В сущности, Акбар изобрел саму концепцию временного ограничения, прервав процесс, в других местах создававший беспокойных региональных «царьков».

Рожденный и воспитанный как мусульманин, Акбар, несомненно, считал себя мусульманским монархом, однако питал глубокий интерес к иным религиям. Он созывал видных индуистов, мусульман, христиан, джайнов, зороастрийцев, буддистов и других, чтобы они объясняли императору свою веру и дискутировали о вере в его присутствии. Наконец Акбар пришел к выводу, что в каждой религии содержится часть истины, но ни одна не заключает в себе истину целиком, так что он решил взять лучшее из каждой и сплавить их в единую новую религию под названием Дин-и-Иллахи, «религия Бога». Учение этой новой веры гласило, прежде всего, что Бог есть единое всемогущее существо; затем, что вселенная также есть единое целое, отражающее своего творца; в-третьих, что главный религиозный долг каждого человека – не причинять вреда другим; и в-четвертых, что люди могут и должны подражать Безупречно Живущим, идеальным людям, каковых немало в истории: примеры безупречной жизни, говорил Акбар, представляют Пророк Мухаммед и шиитские имамы. Далее Акбар переходил к скромному предположению, что и сам он подает верующим такой пример.

Увлеченный своей новой религией, Акбар выстроил в ее честь целый новый город. Посреди пустыни, вокруг могилы и святилища любимого суфийского мистика Акбара, вырос Фатехпур-Сикри, город из красного песчаника. Главным его зданием стал дом аудиенций: всего один огромный зал, накрытый высоким куполом, с одним-единственным элементом обстановки внутри – высокой колонной, навесными мостками соединенной с балконами вдоль стен. На верхушке колонны восседал сам Акбар. Люди, желавшие обратиться к императору с какой-либо просьбой, говорили с ним с балконов. Придворные и другие заинтересованные лица находились внизу и слушали оттуда.

О влиянии Акбара и очаровании его личности ясно свидетельствует то, что введению новой религии никто в его владениях не противился; однако этой религии не суждено было выжить. Для мусульман она была недостаточно мусульманской, для индусов недостаточно индуистской. Не выжил и Фатехпур-Сикри: пересохли его колодцы, и город оказался заброшен.

Однако идеи Акбара выросли не на пустом месте. Движения, пытавшиеся соединить лучшее в исламе и в индуизме, с опорой на мистицизм обеих религий как на точку пересечения, возникали на этом субконтиненте со времен Бабура. Например, в 1499 году человек по имени Нанак пережил религиозный опыт, побудивший его провозгласить: «Нет индусов, нет мусульман». Урожденный индус, он перешел в суфизм и посвятил жизнь борьбе с кастовой системой. Он начал традицию духовных техник, передаваемых непосредственно от наставника к ученику, в которых чувствовалось влияние и индуистских учителей, и суфийских святых. Последователи гуру Нанака в конце концов назвали себя сикхами – основали новую религию.

Современник гуру Нанака, неграмотный поэт Кабир, родился у вдовы-индуски, однако был воспитан в семье ткачей-мусульман. Он декламировал стихи о духовной любви, имевшие привкус и индуизма, и суфизма, а писцы записывали за ним. Стихи Кабира дошли до наших дней.

Пока народные мистики в Индии Моголов слагали страстную лирику, восходящую к устной традиции, придворные поэты разрабатывали сложную метафизику персидскоязычной поэзии, а художники создавали свой, еще более пышный и изукрашенный стиль рисованных «персидских» миниатюр и книжных иллюстраций.

Творческий дух Моголов достиг своего апогея в архитектуре, где ему удалось сочетать суровое величие османского стиля с легкостью и воздушностью стиля Сефевидов. Пятый могольский монарх, Шах-Джахан, оказался в этом гениален. Современники звали его Справедливым Царем, но в наши дни немногие вспоминают о его политических или военных достижениях; зато всем памятна его всепоглощающая любовь к жене Мумтаз-Махал, «украшению дворца», умершей вскоре после того, как Шах-Джахан начал свое правление. Следующие двадцать лет горюющий император возводил для нее мавзолей Тадж-Махал. Это здание, которое часто называют прекраснейшим в мире, так же единственно в своем роде и столь же прославлено, как «Мона Лиза» Да Винчи или Сикстинская капелла Микеланджело. И поразительно, что творец, создавший это чудо света, в качестве основной своей работы правил империей: ибо, хотя свой вклад в Тадж-Махал внесло множество архитекторов и художников, именно император надзирал за всеми деталями строительства – ему принадлежала главная роль.

Сын Шах-Джахана Аурангзеб, последний из Великих Моголов, не имел художественных наклонностей. Музыка, поэзия и живопись оставляли его равнодушным. Его страстью была религия; и ничто не приводило его в больший гнев, чем традиция веротерпимости, основанная на этом субконтиненте его предками. Ближе к концу правления Шах-Джахана он начал войну со своим отцом и отнял у него власть. Аурангзеб запер старика в каменной крепости, в камере всего с одним окном, расположенным так высоко, что старый император не мог в него посмотреть. Однако после его смерти тюремщики нашли зеркальце, прикрепленное к стене. Как оказалось, в этом зеркале Шах-Джахан мог, не вставая с постели, видеть внешний мир – и единственное, на что удавалось ему бросить взгляд сквозь высокое окно, был Тадж-Махал.

Аурангзеб был одержим мыслью вернуть ортодоксальному исламу в империи Моголов его прежние привилегированные позиции. В военном искусстве он не уступал своему прапрадеду Акбару, и, как и Акбар, правил сорок девять лет – так что у него было и время, и возможности принести на полуостров серьезные перемены.

Преобразования, к которым он стремился и над которыми трудился, были прямо противоположны тем, что ввел его прапрадед Акбар Великий. Он восстановил джизью. Вернул особые налоги для индусов. Приказал своим силам безопасности разрушить все новые индуистские святилища. Изгнал индусов с государственных постов и начал войну с Раджпутами, полуавтономными индуистскими правителями юга, дабы укрепить над ними власть могольского правительства и мусульманского клерикального истеблишмента, индийских улемов.

Кроме того, Аурангзеб попытался истребить сикхов. Гуру Нанак был решительным пацифистом, однако гонения Аурангзеба превратили сикхов в воинственную секту, чьи священные ритуалы с тех пор всегда требуют длинного кривого ножа, который обязан носить с собой каждый благочестивый сикхский мужчина.

Но хоть последний из могольских титанов и оказался мрачным фанатиком, эта династия оставила в истории неизгладимый огненный след. На вершине своего расцвета, около 1600 года, Могольская империя, несомненно, была одной из трех величайших и могущественнейших империй мира.

И действительно, в 1600 году путешественник мог бы приплыть с островов Индонезии в Бенгалию, пересечь Индию, перейти Гиндукуш и оказаться в степях к северу от реки Амударья, затем, вернувшись на юг через Персию, Месопотамию и Малую Азию, оказаться на Балканах, пересечь Черное море (или обойти его по берегу), пройти Кавказ, направиться на юг через Аравию в Египет, а затем на запад в Марокко – и во всех этих местах встречать более или менее знакомый ему мир, соединенный одной цивилизацией, подобно тому, как современный путешественник, отправившись из Сан-Франциско в Лондон, а затем проехав всю Европу, везде будет встречать одну цивилизацию, только с разными оттенками: немецким, шведским, испанским, британским, голландским и так далее.

Да, путешественник по мусульманскому миру в XVII веке встречал на своем пути множество различных языков и разных местных обычаев. Верно, ему приходилось пересекать государственные границы и получать подорожные от разных суверенных правителей. Но повсюду, где он бывал, многие общие элементы оставались одними и теми же.

Например, во всех трех великих мусульманских империях и пограничных с ними регионах он обнаружил бы, что политическая и военная власть по большей части принадлежит тюркам. (Даже в сефевидской Персии правящее семейство, как и многие кызылбаши, были этническими тюрками.) По всему этому миру литературно образованные люди, как правило, в первую очередь изучали персидский – и классическую литературу на этом языке. Повсюду слышал он азан, призыв к молитве, распеваемый по-арабски в определенные часы дня с бесчисленных минаретов – и тот же арабский звучал всякий раз при совершении каких-либо религиозных ритуалов.

Три исламские империи XVII века

Куда бы он ни отправился – не только в трех империях, но и во внешних приграничных зонах вроде Индонезии или Марокко – все общество пронизывали правила и рекомендации, вверху образующие закон, внизу ритуалы и практики повседневной жизни, без четкой границы между тем и другим. И в каждой стране имелись свои улемы: могущественный, неизбираемый, самопополняемый и самоуправляемый класс ученых, имеющих в повседневной жизни огромную власть и влияние. Повсюду путешественник встречался и с суфизмом, и с суфийскими орденами. Повсюду видное место в обществе занимали купцы и торговцы, но статус их был ниже, чем у бюрократов и чиновников, связанных с двором, также образующих отдельный и важный класс общества.

В любом публичном пространстве путешественник почти не видел женщин. Во всем этом мире, от Индонезии до Марокко, он обнаруживал, что общество более или менее разделено на «общественное» и «частное», и для женщин отведена лишь область частного, а в области общественного почти полностью господствуют мужчины.

Те женщины, которых путешественник всё же видел на улице – например, на рынке или идущих в гости из одного дома в другой – скорее всего, носили одежду, закрывающую или, по крайней мере, скрывающую лицо. Видя женщин с неприкрытыми лицами, путник знал, что они принадлежат к низшим классам: должно быть, это крестьянки, или служанки, или поденные работницы. И что бы ни носила женщина – ей не позволено было открывать ни руки, ни ноги, ни шею, или ходить с непокрытой головой.

Одежда мужчин в разных местах различалась, но всюду, где бы ни побывал путешественник, мужчины также ходили с покрытыми головами, одеяния их были свободными, не облегающими, и всегда скроенными так, чтобы, когда мужчина простирается ниц в религиозном ритуале, его ширинка оставалась прикрытой.

Во всем этом мире каллиграфия считалась высоким искусством, образная (в противоположность абстрактной и декоративной) живопись, кроме как в иллюстрациях к книгам, встречалась редко, и огромным почитанием пользовалось устное и письменное слово.

Каждый город, через который проезжал путешественник, ничем не напоминал «шахматную» планировку эллинистических городов: скорее это было скопище деревенек, притулившихся вплотную друг к другу, без широких центральных улиц. В каждой деревне был свой базар, в каждом городе – собственные красочные мечети, которые всегда могли похвастаться куполами и минаретами и очень часто украшались глазированной плиткой.

Вступив в беседу с каким-нибудь незнакомцем на улицах этого города, путник очень скоро обнаружил бы, что им обоим хорошо знаком один набор мифологических фигур: оба знают главных героев авраамической традиции – Адама, Давида, Моисея, Ноя и так далее; оба знают не только всё о Мухаммеде – им хорошо известны биографии Абу Бакра, Умара, Али и Усмана, и обо всех этих людях у них есть личное мнение и личное отношение к ним. Обоим известны одни и те же значительные исторические события: оба знают, например, об Аббасидах и Золотом Веке, ныне ушедшем далеко в прошлое, о монголах и страшном опустошении, ими произведенном.

В 1600 году обычные люди повсюду в этом мире соглашались, что мусульманские империи и пограничные с ними территории и есть «мир». Или, цитируя историка Маршалла Ходжсона из Чикагского университета: «В XVI веке нашей эры пришелец с Марса легко мог бы счесть, что весь мир людей вот-вот станет мусульманским».

Но марсианин, разумеется, ошибся бы. История уже повернула свой ход – благодаря тем изменениям, что пережила Европа со времен Крестовых походов.