Сефевиды (906–1138 годы п. Х.)

Однако «халиф» и «султан» – не единственные титулы, обладавшие в исламе универсальной значимостью: был еще и «имам», величайший властитель в другом направлении ислама, шиизме – и это приводит нас к персидским Сефевидам, тем, кто остановил продвижение Османской империи на восток.

Сефевиды пришли к власти самым необычайным образом. Корни их восходят к суфийскому братству, возникшему сразу после монгольского вторжения. Этот орден сложился на севере Персии вокруг духовного учителя по имени шейх Сефи аль-Дин; по его имени они и начали называть себя Сефевидами.

В течение трех поколений это братство функционировало как большинство суфийских орденов того времени: это была мирная, аполитичная группировка, предлагавшая своим членам духовное братство и убежище от превратностей мира сего. Но затем орден начал меняться. Для начала, после смерти третьего шейха новым шейхом стал его сын, а за ним – его сын, а затем его сын, и так далее. Короче говоря, руководство этим орденом сделалось наследственным.

Во-вторых, где-то в процессе у этих шейхов возникли политические амбиции. Из избранных посвященных они начали создавать элитные корпуса, которые обучали не только техникам духовного очищения и просветления, но и боевым искусствам. Они сделались телохранителями шейхов, затем «силовым крылом» ордена, и наконец превратились в серьезную военную касту.

Как эмблему принадлежности к сефевидской гвардии эти воины-мистики носили особые красные шапки, и за это их стали называть «кызылбаш» – по-турецки «красноголовые». На каждой шапке имелось двенадцать складок, что отражало третье и самое важное изменение в сефевидском ордене: переход в шиизм.

Двенадцать складок на шапке – это двенадцать имамов мейнстримового шиизма. Как я уже упоминал, шииты считали, что абсолютная и наследственная религиозная власть принадлежит фигуре, называемой «имамом» – представителю Бога на Земле. В мире всегда только один имам, двух имамов одновременно быть не может; и истинный имам нашего времени должен происходить от Пророка Мухаммеда через его дочь Фатиму и ее мужа Али.

Если у имама рождалось более одного сына, смерть его открывала дорогу спорам о том, кто же из его потомства – воистину следующий имам. Подобное разногласие о пятом имаме создало небольшую секту зейдитов, или «пятеричников». Еще одно разногласие, о седьмом имаме, породило исмаилитов (или «семеричников»).

Оставшиеся шииты не спорили об имамах вплоть до двенадцатого поколения, считая от Али; однако двенадцатый имам еще маленьким мальчиком бесследно исчез. Не-шииты полагали, что его убили. Но шииты верят, что он не умер, а «сокрылся» – особое понятие шиизма: то, что имам «сокрылся», означает, что обычные люди не могли (и не могут) больше его увидеть.

Этого двенадцатого имама мейнстримовые шииты (или «двенадцатеричники», «двунадесятники») с тех пор именуют «Сокрытым Имамом». Шиитское учение гласит, что Сокрытый Имам жив до сих пор и пребудет вечно, что он находится в прямом общении с Богом и правит миром каким-то таинственным, незримым путем. Учение не объясняет в точности, как именно Сокрытый Имам продолжает жить и остается сокрытым. Не объясняется, стал ли он невидимым, изменил ли внешность, живет ли под чужим именем, пребывает ли в какой-нибудь тайной пещере и т. п. Такого рода инструментальные объяснения относятся к миру науки, а «сокрытие» – мистическое понятие, к которому инструментальные объяснения неприменимы.

Шиитское учение гласит, что двенадцатый имам откроет себя в конце истории, приведет общину Аллаха к совершенству и откроет финальную Эпоху Справедливости, счастливое время, которого ожидают все мусульмане. По достижении этой конечной точки история прекратится, мертвые восстанут из гробов, и суд Аллаха отправит всех когда-либо живших на небеса либо в ад, сообразно их заслугам и прегрешениям. Из-за ожидания, что Сокрытый Имам появится при конце света, шииты иногда именуют его Махди (это понятие существует и в суннитском исламе, однако там играет меньшую роль). К этой ветви шиизма принадлежат многие современные иранцы; благодаря им именно «двенадцатеричники» являются основным течением шиизма в наше время.

Весь этот комплекс верований Сефевиды приняли в конце XV века. Двенадцать складок на шапках кызылбашей символизировали дюжину имамов. К этому времени сефевиды представляли собой нечто вроде культа, возглавляемого амбициозным шейхом, со всё растущей военной силой в его распоряжении. Воины видели в шейхе не только командира, но и свой путь на небеса.

Эти политизированные сефевиды действовали в обстановке социального хаоса. Персидский мир, разбитый вдребезги сперва Чингиз-ханом, а затем Тимур-ленгом, был расколот на множество мелких княжеств, которыми правили тюркские военные вожди. Все они были твердыми суннитами. Шиизм, напротив, долго ассоциировался с сопротивлением персов иноземным захватчикам: началось это еще в эпоху господства арабов и продолжилось в дни, когда иноземными захватчиками стали тюрки. И теперь, в годы монгольской катастрофы, воинственный шиитский культ сефевидов легко связал себя с антигосударственной, революционной деятельностью. Неудивительно, что местным князьям от сефевидов делалось очень не по себе.

В 1488 году один из этих князей решил действовать. Он приказал убить главу сефевидского ордена. Затем, на всякий случай, прикончил и его старшего сына. Возможно, покончил бы и с младшим, двухлетним мальчиком по имени Исмаил, если бы верные кызылбаши, опередив на несколько шагов подосланных государством убийц, не спрятали малыша в надежном укрытии.

В следующие десять лет сефевиды превратились в могущественное тайное общество. Исмаил вырос в подполье: его постоянно перевозили из одного укрытия в другое. Все это время кызылбаши видели в нем не марионетку, а реального главу своего ордена. Они почитали мальчика и верили, что в нем есть искра божества. Представьте же себе, как он должен был, достигнув сознательного возраста, смотреть на мир (и на самого себя): всю свою жизнь он провел в подполье, в укрытиях, с ощущением смертельной угрозы со всех сторон – и всю жизнь, начиная с самых ранних воспоминаний, был окружен фигурами людей в красных шапках, что преклоняли перед ним колени, верили его словам и исполняли каждый его каприз. Ясно, что этот мальчик должен был считать себя чрезвычайно важным человеком! По счастливому случаю, такое самомнение оказалось оправданно: он в самом деле вырос умным, решительным и отважным.

В возрасте около двенадцати лет Исмаил, вместе с верными кызылбашами, вышел из подполья. С князем, который убил его отца, он быстро разделался. Другие князья попытались его уничтожить. Что сложного, думали они, в том, чтобы справиться с двенадцатилетним мальчиком? Но это оказалось труднее некуда.

В 1502 году, в возрасте пятнадцати лет, Исмаил провозгласил себя шахиншахом иранским. «Шахиншах» означает «царь царей». Так именовали себя сасанидские монархи и древние персидские монархи прежде них. Отвергнув титулы «халиф» и «султан», Исмаил отверг арабскую и турецкую исторические традиции в пользу своей родной персидской идентичности. Назвав свою территорию Ираном, он делал отсылку к древнему царю, герою «Книги царей», эпической поэмы Фирдоуси о персидском народе. Пропагандисты Исмаила рассказывали даже, что он – кровный родич древних Сасанидов.

Кроме того, Исмаил противопоставил себя соседям, провозгласив двенадцатеричный шиизм государственной религией. Он приказал своим глашатаям публично проклясть первых трех халифов ислама: Абу Бакра, Умара и Усмана, официально объявил Али единственным законным наследником Пророка, а имамов, происходивших от него, – единственными религиозными авторитетами. Пропагандисты Исмаила принялись рассказывать, что он происходит не только от Сасанидов, но и от Али. Рассказывали, что он находится в прямом общении с Сокрытым Имамом (а тот, в свою очередь, в прямом общении с Богом). В сущности, Исмаил очень близко подошел к объявлению Сокрытым Имамом себя самого, и, быть может, даже сам в это верил – да и легко было поверить, с его-то воспитанием! Иные утверждают, что он даже считал себя Богом.

Укрепленный чувством своего высокого предназначения, Исмаил отправил в Османскую империю миссионеров, дабы они распространяли там его религиозное учение. Его люди призывали османских подданных обратиться в шиизм и признать Исмаила своим единственным боговдохновенным вождем. Кроме того, он начал безжалостно преследовать подвластных ему суннитов. Некоторые видели в поведении царя признаки безумия и бежали в Османскую империю. Из тех же, кто остался, многие были брошены в темницы или казнены.

И кто бы мог подумать: султан Селим Грозный ответил тем же – начал бросать в темницы или казнить шиитов, живших в его владениях! В результате сунниты с востока устремились на запад, в Анатолию, а шииты с запада – на восток, в Персию. Этот процесс привел к еще большей концентрации шиитов в империи Сефевидов (а суннитов – в Османской империи); и Сефевиды делали все возможное, чтобы поощрять эту иммиграцию и инкорпорировать шиизм в персидскую культуру. Слияние шиизма и персидского национализма и стало идеологической основой их новой империи – ядром того, из чего впоследствии сформировалась современная иранская нация.

В числе прочего, Сефевиды превратили в национальную ритуальную драму Тазию. Тазия – это цикл шиитских ритуальных пьес, разыгрывающих мученичество Хусейна в Кербеле. Пьесы эти выросли из траурных ритуалов, отправляемых в специальных строениях, так называемых такия ханас. По традиции, на десятый день месяца Мухаррам (в годовщину мученичества Хусейна) шииты собирались в этих домах, чтобы вместе его оплакать; этот обычай сохранялся много столетий. Во время траурного обряда любой, кому хотелось вспомнить эту историю, мог встать и продекламировать вслух какую-нибудь ее часть, а остальные вторили ему слезами и стонами. Со всеми подробностями мученичества Хусейна и со всеми известными рассказами об этом шииты были прекрасно знакомы. Пересказ этих историй постепенно сформировал особый риторический стиль, предназначенный вызывать скорбь и слезы. Собрание рассказов о Хусейне составило Тазию (многие из них были записаны, однако единой письменной версии не существует), и теперь, когда Сефевиды пришли к власти, каждый год десятого числа месяца Мухаррам шииты по всей империи уже не удалялись в такия ханас, а выходили на улицы, чтобы там публично оплакать своего мученика; со временем дело дошло и до государственных театров, где профессиональные актеры на жалованье у правительства разыгрывали сцены его мучений и гибели.

Когда Исмаилу было двадцать семь, выяснилось, что он все-таки не Бог. Этот урок преподали ему османы, вторгшиеся в его владения. Исмаил, жаждущий битвы, поспешил им навстречу. Две армии схлестнулись на Чалдыранской равнине, неподалеку от города Тебриза. У османов имелись пищали, но сефевиды считали, что обладают оружием понадежнее: в сердцах их – огненный, как встарь, религиозный жар, а возглавляет их руководимый Богом лидер. Однако на сей раз пищали оказались куда действеннее. Селим сокрушил силы Исмаила, едва не убил его самого и захватил Тебриз, его столицу.

Чалдыранская битва была не менее знаменательна, чем битва при Гастингсе, определившая собой зарождение Англии как национального государства. Историки обычно рассматривают Чалдыран как победу османов, однако в конечном счете это оказалось не так очевидно; удержать Тебриз Селим не смог. С приходом зимы он удалился на более безопасные квартиры в глубине Анатолии, а в следующем году персы снова захватили Тебриз и провели кампанию выжженной земли, в результате которой захватчикам, случись им напасть снова, просто нечем было бы здесь питаться. Так что Чалдыранская битва фактически закончилась тем, что между османскими и сефевидскими землями была проложена пограничная полоса. В дальнейшем она укрепилась, превратилась в полноценную границу между государствами – наследниками сефевидов и османов, Ираном и Турцией – и остается на том же месте и по сей день.

После Чалдыранской битвы Исмаил вернулся домой огорченным и сломленным. Поражение заставило его усомниться в том, что он мнил о себе. Оставшиеся годы он провел более или менее в затворе, размышляя о тайнах вселенной и слагая духовные стихи. Но империя Исмаила не просто выжила, но и процветала – отчасти потому, что в ней сменяли один другого одаренные и долгоживущие правители.

Более или менее договорившись о границах, империи османов и сефевидов прекратили вражду и начали торговлю друг с другом, к вящему процветанию обоих государств. Сефевидская империя всегда была меньше Османской и далеко не достигала такого могущества, однако, благодаря единой государственной религии и единой доминирующей этнической группе, была более культурно унифицирована.

Своей вершины эта персидская-во-всех-отношениях империя достигла при правнуке Исмаила, шахе Аббасе Великом, умершем после сорокадвухлетнего правления в 1629 году. Аббас вооружил свою армию пушками и пищалями; при нем в Иране расцвело поддерживаемое государством производство ковров, керамики, тканей и одежды, которые отправлялись в самые отдаленные страны Западной Европы, Африки и Индии.

В сефевидской Персии расцвела и живопись, особенно искусство «персидской миниатюры» – сцен, полных мельчайших деталей, в окружении растительных и геометрических узоров. Каллиграфия, считавшаяся в исламском мире великим искусством благодаря преклонению мусульман перед писаным Кораном, здесь также достигла совершенства. Эти два вида искусства сошлись вместе в иллюстрированных книгах, высочайших художественных творениях своей эпохи, и шедевром среди стала «Книга царей», эпос Фирдоуси, переписанная для сефевидского монарха: там было двести пятьдесят восемь миниатюр и шестьдесят тысяч каллиграфических строк, исполненных разными художниками – в сущности, целый музей под одной обложкой!

Но высочайших вершин творческое начало Сефевидов достигло в архитектуре. Например, в отличие от монументальных османских мечетей – мрачных каменных гор, увенчанных куполами и окруженных минаретами – Сефевиды возводили легкие кружевные строения, изукрашенные глазированной мозаичной плиткой и почти парящие в воздухе, так что и самые гигантские мечети казались сотканными из кружев и света.

Архитектура была высочайшей формой самовыражения сефевидской Персии; истинным воплощением ее духа стало градостроительство. Сефевиды постоянно передвигали свою столицу, стремясь уйти всё дальше от рыщущих близ границы османов; и каждый раз, водворяя столицу в новом городе, перестраивали его по своему вкусу. В 1598 году, выбрав своей новой столицей Исфахан, шах Аббас начал программу перестройки города, превратившую его в единую сверкающую драгоценность: когда он закончил, город изобиловал общественными скверами, садами, мечетями, особняками, бассейнами, дворцами и общественными зданиями, и со всех сторон оплетали их прекрасные бульвары. Пораженные путешественники отчеканили выражение «Исфахан Нисфиджаган» – «Исфахан, половина мира» (имелось в виду: если ты не бывал в Исфахане, то половины мировых чудес не видел).

Миры османов и сефевидов во многом различались, однако, несмотря на вражду между их властителями, между ними сохранялось определенное цивилизационное единство. Они были различны не более, чем, например, Англия и Франция, а может быть, и меньше. Путешественник, едущий в Исфахан из Стамбула или наоборот, ни там, ни там не чувствовал себя совершенно чужим. Стоит отметить, что две столь могущественные и различные империи достаточно долго мирно сосуществовали бок о бок. А еще поразительнее то, что в этот же период сложилась еще одна огромная, мощная и весьма своеобразная мусульманская империя – империя Моголов, простершаяся от Бирмы через всю Индию до середины Афганистана, где она непосредственно граничила с империей Сефевидов.