Османы (около 700 – 1341 год п. Х.)

Суфийские ордена распространялись по всему мусульманскому миру, однако самые серьезные последствия имело их появление в Малой Азии или так называемой Анатолии, на территории современной Турции. Отсюда и началось постмонгольское возрождение ислама.

В Малой Азии суфийские ордена были связаны с гильдиями торговцев и ремесленников, называемыми ахи. Эти объединения помогали простым людям пережить смутное время. Малая Азия уже давно была пограничной зоной между турками-мусульманами и европейскими христианами. Сельджуки и византийцы раздирали эту страну на части, сражаясь за нее. Одному сельджукскому князю удалось создать здесь более или менее стабильное независимое государство под названием Султанат Рума (Рум – арабское произношение слова «Рим»), но его снесли с лица земли армии крестоносцев, бродивших туда-сюда по этой многострадальной земле, а войны сельджуков друг с другом только усугубили ситуацию.

Ко времени, когда угроза крестоносцев сошла на нет, восточную часть Малой Азии контролировали (более или менее) разные турецкие князьки, западную (тоже более или менее) византийцы, и все постоянно оспаривали территории друг у друга. Малая Азия превратилась в ничейную, беззаконную землю: жили здесь и христиане, и турки, не правил никто.

Монгольские завоевания выгнали из Центральной Азии новые орды тюркских пастухов-кочевников. Они дрейфовали на запад, пока не достигли Малой Азии, где наконец почувствовали себя как дома. Почему здесь? Потому что атмосфера «дикого Запада» этим пастухам-кочевникам пришлась по душе. Они жили независимыми самоуправляющимися кланами, сами себе выбирали и вождей, и законы, и плевать хотели на любые власти и любые законы, навязываемые им извне. В приграничной зоне, где нет ни закона, ни порядка, они могли бродить где пожелают, пасти свой скот, где считают нужным, и добывать пропитание, грабя оседлых местных жителей, по проверенному временем обычаю степей, которые когда-то называли своим домом.

В этой анархической зоне еще жили христиане – как-то выживали сёла и небольшие городки; но никакое правительство не гарантировало безопасность на дорогах, никакая полиция не приходила на помощь купцу, чью лавку грабили, никакие организации не спешили на помощь в случае пожара, потопа и прочих бедствий. Государства не было, общество разваливалось, и в случае беды не к кому было обратиться, кроме своего клана, друзей – или суфийского ордена.

По мере того, как в этом регионе начал распространяться новый суфизм, страну наводнили странствующие мистики. Одни пришли из Персии или еще дальше с востока, другие здесь и родились. Многие были дервишами – людьми, в качестве духовного упражнения обрекшими себя на добровольную нищету. Они не работали, а жили на подаяние, чтобы всё свое время посвящать созерцанию Бога.

Многие из этих мистических бродяг были довольно эксцентричны: когда кормишься подаянием, полезно выделяться из толпы. Суфий Каландар ходил из города в город, сопровождаемый толпами последователей: все они били в барабаны, пели, декламировали, кричали и вопили, призывали всех вокруг прийти к Аллаху и устремиться бить неверных. Каландар и его последователи одевались в лохмотья, ходили нестрижеными и нечесаными, нарушали общественный порядок, однако возбуждали пламенные страсти и порождали странные идеи; и, где проходил Каландар, там на пути его возникали братства «каландари».

Можно сказать, в целях защиты от безумцев вроде Каландара более респектабельные люди ухватились за учение другого мистика по имени Бекташ, строгого аскета. При всей его клерикальной трезвости, в Бекташе тоже ощущался тревожный фанатизм – но он, по крайней мере, не орал во все горло на улицах. Он стал любимым суфием местных улемов.

Были еще дервиши Мевлеви, любимцы интеллектуалов и людей просвещенных. Они собирались вокруг поэта по имени Джалалудин, который родился в Балхе (и потому в Афганистане известен под именем Джалалудин-и-Балхи). Когда Чингиз-хан начал собирать вокруг себя силы монголов, Джалалудин был еще ребенком. Отец его почуял приближение беды и вместе с семьей отправился на запад, в остатки султаната Рума – и поэтому большей части мира он известен как Джалалудин-и-Руми (Джалалудин-Римлянин).

Отец Руми, человек образованный, открыл школу, и сам Руми, войдя в возраст, начал там преподавать, ибо еще в молодые годы прославился ученостью. Он писал религиозные трактаты – вполне обычного содержания, однако они принесли ему большое уважение и привлекли к нему массу студентов. Толпы собирались на лекции Руми и ловили каждое его слово.

Ключевой момент в легендарной биографии Руми наступил, когда в один прекрасный день в классную комнату к нему вошел оборванный нищий. Незнакомец сел в задний ряд, но молча слушать не стал. Он принялся распевать песни и мешать лектору. Рассказ об этом незнакомце напоминает историю о том, как молодой Джек Керуак явился на выступление Аллена Гинзберга, впервые читавшего публике свой «Вопль», сел в задний ряд и принялся орать оттуда: «Пошел вон!» Студенты Руми схватили нищего и хотели вышвырнуть его вон, но преподаватель приказал им остановиться и спросил незнакомца, кто он и чего хочет.

– Я Шамс-и-Тебриз, – ответил незнакомец, – и пришел за тобой.

Тогда, к изумлению студентов, Руми закрыл книгу, сбросил свою мантию и сказал:

– Больше я ничему не учу. Вот мой учитель.

Вместе с Шамсом он вышел из классной комнаты – и уже не вернулся.

Джалалудин и нищий сделались неразлучны. Их связала чисто духовная, но глубокая и страстная связь, столь тесная, что Руми даже начал подписывать стихи именем своего учителя: его стихотворения того времени называются «Труды Шамс-и-Тебриза». До встречи с Шамсом Руми был уважаемым автором, чьим трудам, возможно, было суждено прожить сотню лет; после встречи с Шамсом – стал одним из величайших мистических поэтов в истории литературы.

Прошло много лет, и затем Шамс таинственно исчез, а Руми сел за сочинение тысячестраничной поэмы под заглавием «Маснави Манави» («Поэма о скрытом смысле»). В знаменитом вступлении к ней Руми задается вопросом: почему так пронзительно печальна мелодия флейты? И отвечает так: потому что флейта была когда-то тростинкой и росла на берегу реки, уходя корнями в почву. Когда из нее сделали флейту, она лишилась корней. Грусть, пронизывающая ее песню – это тоска тростника по утраченной связи со своим источником. В следующих тридцати тысячах строф Руми рассказывает сотни историй, пронизанных эротизированным религиозным чувством и поясняющих, как флейта человеческой души может восстановить связь со своим истоком. И по сей день Руми сохраняет влияние даже в англоязычном мире, где переводы его стихов продаются лучше, чем сочинения любого другого поэта.

Короче говоря, в суфизме можно было найти что-то на любой вкус и для любого класса. Суфии обращали в ислам пастухов-кочевников, так что эти полудикие племена впивали страстность ислама прежде, чем усваивали его учение. Суфийские ордена сплетались с гильдиями ремесленников и объединениями купцов, с крестьянскими общинами и военными содружествами аристократов: словно паутина, суфизм охватывал и переплетал все разрозненные группировки этого атомизированного мира.

Некоторые суфийские братства, развивая идеи футуввы, превращались в корпорации гази. Слово «гази» означает нечто вроде «святой воитель». Гази напоминали рыцарей-храмовников и другие рыцарские ордена, возникшие во время Крестовых походов, с той лишь разницей, что никто не отдавал им приказы и не предписывал уставы, ибо над ними не было Папы Римского. Гази формировались и управляли собой самостоятельно: собирались вокруг какого-нибудь искусного бойца, вдохновение черпали от какого-нибудь харизматичного шейха. В знак принадлежности к группе они носили особые головные повязки, плащи и другие аксессуары. У них были ритуалы инициации, включавшие в себя присягу, клятвы, особые артефакты и таинственные реликвии – точь-в-точь как у мальчишек, организующих «тайные общества».

Главным делом орденов гази становились атаки на христианские земли, главной задачей – совершать доблестные подвиги ради распространения единой истинной веры. Все это очень походило на исламскую версию легенд о короле Артуре.

В Малой Азии возникали сотни орденов гази, крупных и помельче. В поисках славы и военной добычи эти рыцари совершали рейды в приграничные «болота» – всё расширяющийся пояс территорий, на которые официально претендовали византийцы, однако их подвластность Византии становилась все более сомнительной. Время от времени какой-нибудь предводитель гази захватывал достаточно большой кусок земли, чтобы создать там маленькое независимое государство: тогда он объявлял себя амиром (или эмиром), а свое княжество – эмиратом. «Амир» – исламский титул, когда-то означавший «командир», но со временем получивший значение «князь».

Пока в восточной Анатолии образовалось множество эмиратов гази, владения Византии сокращались, и приграничная зона безвластия и беззакония передвигалась всё дальше на запад. Оспариваемые территории сдвигались, и с ними мигрировали рыцари гази: из эмиратов, где установился закон и порядок, они просачивались на «дикий Запад», где была возможность показать себя в битве и, быть может, захватить какую-нибудь военную добычу.

Однако в какой-то момент граница перестала отступать: безвластие подступило слишком близко к Константинополю, где византийцы могли встать стеной. Рыцари гази, идущие с востока, начали накапливаться на этих приграничных территориях, нос к носу с силами Византии. Здесь, в течение, как минимум, пятидесяти лет после того, как угасли войны и распри в остальной Анатолии, они еще могли найти себе работу. В силу этого процесса западные приграничные государства становились всё сильнее, восточные – всё слабее. Здесь, на военизированной границе, и родилась новая мировая империя.

В 1258 году н. э., в тот самый год, когда Хулагу предал огню Багдад, в одной из видных семей гази в Анатолии родился мальчик по имени Осман. Потомков его называли османлы (османами), или оттоманами – так произносили это название люди на Западе; и им суждено было основать могущественную империю.

Не сам Осман выстроил эту империю: ему удалось лишь создать самый сильный из эмиратов гази в Анатолии. Совсем недавние предки его были кочевниками-скотоводами в Центральной Азии – их клан из четырехсот человек бежал сюда от монголов; и сам Осман не слишком далеко ушел от своих корней. Дворцом для него был конь, престолом – седло, рабочим кабинетом – седельная сумка, столицей – любое место, где он останавливался на ночлег. По-настоящему сделал он для своих наследников только одно: начал завоевания. В сезон войны он вел своих людей на приграничные территории, сражался там с христианами и захватывал добычу. В «мертвый сезон» собирал налоги со всех оседлых крестьян, ремесленников и купцов, которых находил в своих владениях.

Становясь всё сильнее, османы поглощали другие государства гази: одни территории захватывали, другие понемногу выкупали. Предводители гази, прежде независимые эмиры, становились феодальными аристократами, в своих владениях всё еще могущественными, но подчиненными еще более великой силе – главе Османской династии.

Османы сильно выиграли от той единственной серьезной удачи, что определяет разницу между успешным и неуспешным царским родом: на троне их империи сменяли друг друга долгоживущие и при этом вполне дееспособные правители. Один из них, Мурад Первый, пересек Черное море и первым начал присоединять к империи кусочки европейских территорий. В его эпоху (1362–1389 годы н. э.) Османская династия уже не правила страной из седла: у нее появился столичный город, дворец, государственная бюрократия, налоговая полиция, казна. Османские правители переняли блеск вершин исламской цивилизации, не говоря уж о пышности, церемонности и некоторых ритуалах византийского двора.

Еще один османский правитель, Баязид Первый (1389–1402), запустил программу под названием девширме: она состояла в том, что пленных мальчиков из христианской Европы привозили во дворец, растили как мусульман и делали из них бесстрашных воинов. В сущности, это были уже знакомые исламской истории мамлюки, только другого происхождения: мамлюками называли турецких мальчиков, росших при арабском или персидском дворе, а это были христианские мальчики, росшие при турецком дворе. Воины девширме именовались янычарами – от турецкого выражения «ени чери», что означает «новые войска».

Янычары Баязида освободили его от необходимости заискивать перед собственными феодалами, еще недавно независимыми аристократами-гази, происходящими, как и он, из Центральной Азии. Те по-прежнему снабжали Баязида пехотой, но профессиональный корпус офицеров, командующих солдатами, составили янычары.

В своих набегах Баязид заходил всё дальше в Европу. Короли Франции и Венгрии, объединившись, попытались дать ему отпор, однако в 1396 году при Никополе, городе в современной Болгарии, Баязид разбил их соединенные силы. Теперь османский амир поистине правил империей. В сущности, Баязид перерос титул амира. Он назвался султаном, тем самым объявив себя главой Дар-аль-Ислама, светской версией халифа. Его военные приключения переросли в полномасштабные кампании: каждый год он вел новую войну, ударял то на запад, то на восток, чтобы поглотить новые эмираты гази и распространить свою власть глубже в сердце мусульманского мира. Он мчался то туда, то сюда с такой скоростью, что люди прозвали его Молниеносным. Слава его не уступала славе Цезаря.

Но затем все рухнуло. В одной из своих экспедиций на восток Баязид столкнулся с воином сильнее себя – с прославленным и ужасным Тимур-ленгом. В Анатолию Тимура призвали сами вассалы Баязида. Они жалели об утраченной независимости и потому отправили Тимуру послание, в котором жаловались, что Баязид слишком много времени проводит в Европе и сам уже почти стал христианином. Тимур-ленг, разумеется, такого потерпеть не мог: ведь он был не только безжалостным убийцей, прославленным ни с чем не сравнимой жестокостью, но и мусульманином – покровителем высокого искусства, ученым (на свой лад) и ревностным защитником веры.

В 1402 году близ города Анкары эти два благотворителя и мецената отложили любезности и сошлись в кровавой схватке, сказав себе: пусть победит страшнейший! Тимур-ленг оказался более свирепым из двоих. Он сокрушил османскую армию, взял в плен самого Баязида, посадил его в клетку, словно зверя в зоопарке, и так привез в свое богато украшенное логово в Средней Азии – в город Самарканд. Отчаяние и унижение сломили Баязида: он покончил с собой. А далеко на западе сыновья Баязида начали войну друг с другом за изувеченные останки его империи.

Похоже было, что османам пришел конец. Казалось, их постигнет судьба множества тюркских государств, что вспыхивали яркими метеорами и тут же гасли. Однако это государство было иным. От Османа до Баязида османы не только захватывали новые земли, но и создавали новый общественный порядок (который я опишу далее). Пока достаточно сказать, что и после вторжения Тимура у них хватило общественных ресурсов, чтобы выжить. Тимур вскоре умер, а его империя быстро съежилась до маленького (хоть и блестящего в культурном отношении) царства на западе Афганистана. Османская империя, напротив, не только сохранилась, но и начала расти.

В 1452 году она вышла на более высокий уровень: эта стадия началась, когда трон занял новый султан Мехмет. Мехмет унаследовал империю в приличном состоянии, однако принес с собой одну проблему. Ему был лишь двадцать один год, и со всех сторон жадно обступали его люди постарше, покруче, похитрее, каждый из которых был уверен, что человек постарше и покруче – например, он сам – больше подходит на роль султана. Чтобы убрать с дороги возможных соперников и упрочить свою власть, Мехмету требовалось совершить нечто блестящее.

И он решил завоевать Константинополь.

По-настоящему важным военным объектом Константинополь больше не был. Османы уже обогнули его с обеих сторон, вгрызаясь в Восточную Европу. Захват Константинополя имел скорее психологическое значение: этот город оставался важнейшим символом и для Востока, и для Запада.

С точки зрения Запада, Константинополь был прямым преемником Рима времен Августа и Юлия Цезаря. Для христиан он всё еще оставался столицей Римской империи, которую обратил в христианство император Константин. Лишь позднее историки взглянули на эту восточную фазу развития Римской империи по-иному и дали ей новое имя. Сами византийцы называли себя римлянами, а о столице своей думали как о новом Риме.

Что же касается мусульман – сам Пророк Мухаммед сказал однажды, что стоит мусульманам взять Константинополь, и до окончательной победы ислама будет рукой подать. В третьем столетии ислама арабский философ аль-Кинди рассуждал о том, что мусульманам, покорившим Константинополь, суждено будет обновить ислам и овладеть всем миром. Многие ученые полагали, что покорителем Константинополя станет Махди – мистическая фигура, явление которой, по мнению многих мусульман, ознаменует близость конца света. Как видим, у Мехмета были серьезные основания полагать, что взятие Константинополя станет блестящим пиар-ходом и заставит весь мир взглянуть на него по-новому.

Среди множества технических специалистов, работавших теперь на османов, был венгерский инженер по имени Урбан: он специализировался на изготовлении пушек, в то время оружия относительно нового. Султан Мехмет попросил Урбана создать для него что-то особенное. Тот создал приблизительно в ста пятидесяти милях от Константинополя литейный цех и начал изготовлять артиллерию. Шедевром его стала пушка двадцати семи футов в длину и такая огромная, что в ствол ее мог заползти человек. Эта так называемая «Царь-пушка» стреляла гранитными ядрами весом в 1200 фунтов на расстояние в милю.

Девяносто быков и четыреста человек потребовались, чтобы принести это чудовищное орудие на поле боя. Царь-пушка оказалась даже слишком большой: чтобы ее зарядить, требовалось больше трех часов, а отдача от каждого выстрела была такова, что своих погибало едва ли не больше, чем врагов. Кроме того, на расстоянии мили она стреляла так неточно, что даже не попала по Константинополю. Но все это было неважно. Огромная пушка играла не столько военную, сколько символическую роль: сообщала миру, на что способны османы, какие орудия они выводят на поле боя. И потом, разумеется, кроме Царь-пушки у турок были и пушки поменьше. У них была лучше всего вооруженная и наиболее технически продвинутая армия того времени.

Осада Константинополя длилась пятьдесят четыре дня: этот город и вправду был почти неприступен. Расположенный на треугольном полуострове, напоминающем носорожий рог, с одной стороны он выходил на Босфор, с другой на Мраморное море. С обеих сторон над проливами высились волнорезы с укреплениями, из-за которых византийцы могли обстреливать корабли, идущие на штурм города. Со стороны суши имелось несколько каменных стен, перегораживающих полуостров от моря до моря, каждая со своим рвом. Каждая следующая стена была выше и толще, каждый следующий ров шире и глубже предыдущего. Последняя стена, ближе всего к городу, составляла девяносто футов в высоту и более тридцати футов в толщину: пробиться через этот барьер было невозможно, особенно с тех пор, как у византийцев появилось тайное оружие, называемое «греческим огнем» – клейкое горючее вещество, которое разбрасывали с катапульт. При соприкосновении с любым материалом или человеческим телом оно прилипало к нему и возгоралось. Потушить греческий огонь водой было невозможно: в сущности, это была примитивная форма напалма.

Константинополь, самый неприступный город мира

Но османы упорствовали. Грохотали пушки, командовали янычары, штурмовала городские укрепления огромная армия, набранная из множества разных народов и племен, включая арабов, персов и даже европейских христиан; и в конце концов исход битвы решило то, что кто-то позабыл затворить воротца в дальнем углу третьей, самой неприступной стены. Несколько турок пробрались туда, захватили участок, открыли своим соотечественникам большие ворота – и скоро неприступная столица самой долговечной западной империи запылала огнем.

Мехмет позволил своим воинам грабить Константинополь три дня, но ни минутой дольше. Он хотел, чтобы его армия сохранила город, а не разрушила, ибо желал сделать Константинополь своей новой столицей. С того времени город начал неформально называться Стамбулом (формально он поменял название лишь несколько веков спустя), а султан-победитель получил почетное прозвище Мехмет-Завоеватель.

Представьте себе на минуту, что могло бы случиться, овладей мусульмане Константинополем в расцвете исламской экспансии, если бы не Багдад, а Константинополь сделался столицей Аббасидов. Овладев ключевой точкой, связывающей Черное море со Средиземным, подчинив себе все порты, необходимые, чтобы отправлять флот через Эгейское и Средиземное моря в Грецию, Италию, Испанию, на побережье Франции, а через Гибралтар и на берега Атлантики, в Англию и в Скандинавию – мусульмане сделались бы непобедимы. Все это, в сочетании с непревзойденным боевым искусством, позволило бы им превратить всю Европу в исламскую империю!

Однако со времен расцвета халифата прошло уже семь веков. Европа давно уже преодолела скудость, нищету и невежество. Теперь этот континент был на подъеме. На Иберийском полуострове христианские монархи с боями изгоняли последних, самых упорных мусульман в Африку и снаряжали экспедицию Колумба исследовать мир. Бельгия превратилась в столицу банковского дела, голландцы славились на всю Европу деловой хваткой, в Италии расцветал Ренессанс, Англия и Франция превращались в национальные государства. Константинополь (Стамбул) дал османам несравненную базу для операций, однако христианская Европа не собиралась сдаваться без боя. Впрочем, кому суждено расти, а кому умаляться, в то время еще никто не знал; и победа османов дала всему мусульманскому миру надежду на возрождение.

В Стамбуле во время завоевания жили лишь около семидесяти тысяч человек, так что Мехмет-Завоеватель запустил программу освобождения от налогов и бесплатного предоставления жилья с целью вновь наполнить людьми свою новую столицу. Кроме того, Мехмет восстановил классические исламские принципы обращения с покоренными народами: немусульмане получали религиозную свободу, все их владения оставались в их собственности, они лишь должны были платить джизью. Люди всех вер и национальностей устремились в Стамбул, превратив его в пульсирующий жизнью микрокосм – империю в миниатюре.

Теперь османы правили империей, в которой объединились Европа и Азия, со значительными территориями на обоих континентах. Им принадлежал величайший город мира. Однако величайшим их достижением стало не это завоевание. В ходе пятнадцати десятилетий своего правления османы создали новый, уникальный общественный порядок. Из анархического месива кочевников, крестьян, племенных воинов, мистиков, рыцарей, ремесленников, купцов и прочего разнородного люда, населявшего Анатолию, они сформировали общество, сложное и сбалансированное, как часовой механизм, в котором все части были плотно пригнаны друг к другу. Ничего подобного не видел мир ни прежде, ни после. Лишь современное американское общество являет собой некую аналогию османскому – но только по уровню сложности. Дьявол в деталях – и в деталях османское общество отличалось от нашего буквально во всем.

Говоря вкратце, мир османов был разделен горизонтально: на правящий класс, который собирал налоги, организовывал, отдавал приказы и сражался – и класс подданных, который платил налоги. Но имелось в нем и вертикальное деление на суфийские ордена и братства, так что люди, принадлежащие к разным классам, могли объединяться в почитании одного шейха.

С другой стороны, османское общество делилось на крупные религиозные общины, каждая из которых имела собственное вертикальное и горизонтальное деление, и каждая представляла собой полуавтономный народ или миллет, полностью отвечающий за собственные религиозные обряды, образование, правосудие, благотворительность и социальные службы.

Например, иудеи представляли собой один миллет, возглавляемый великим раввином в Стамбуле – общину весьма значительную, поскольку в XIV–XV веках иудеи стекались в Османскую империю во множестве, скрываясь от гонений в западной Европе: из Англии их изгнали во время Крестовых походов, в Восточной Европе они терпели погромы, на Иберийском полуострове столкнулись с испанской инквизицией, а дискриминация настигала их практически повсюду.

Еще один миллет образовала община православных христиан, возглавляемая патриархом Константинопольским (так христиане продолжали называть этот город): он обладал властью и над всеми христианами славянского происхождения в империи, число которых все увеличивалось по мере османских завоеваний в Европе.

Был и армянский миллет – еще одна христианская община, отдельная от греков, поскольку Греческая и Армянская церкви считали друг друга еретическими.

Глава каждого миллета представлял свой народ при дворе и отвечал непосредственно перед султаном. В каком-то смысле и мусульмане были еще одним миллетом, и у них также был верховный глава: шейх аль-ислам, или «Старец ислама» – должность, созданная Баязидом незадолго до поражения от Тимур-ленга. Шейх аль-ислам вершил суд по шариату, возглавлял целую армию муфтиев, толкующих законы, судей, применяющих законы, и мулл, которые наставляли молодежь в вере, давали базовое религиозное образование и совершали обряды в городах и деревнях.

Однако шариат был не единственным законом в стране. Был еще кодекс султана, параллельная законодательная система, решавшая административные вопросы, проблемы налогообложения, взаимодействия между миллетами и отношений между разными классами, в особенности подданными и правящим классом.

Не пытайтесь все это сразу охватить и понять: сложность османской системы требует куда более долгих описаний. Здесь я хочу лишь дать вам ощутить ее своеобразие. Вся эта параллельная юридическая система, включая юристов, бюрократов и судей, которые ее формировали и применяли, находилась под властью великого визиря, возглавлявшего дворцовую бюрократию (тоже целый отдельный мир). Этот визирь был в империи второй по значению фигурой после султана.

Или все-таки третьей? Ведь шейх аль-исламу принадлежало право пересматривать любые разделы светского законодательства и накладывать вето или отправлять закон на переделку, если он считал, что закон противоречит шариату.

Но с другой стороны, шейх аль-ислам подчинялся распоряжениям султана, а именно кодексом султана руководствовался великий визирь. Так что, если у великого визиря и шейха аль-ислама возникал конфликт, угадайте, кто побеждал… хотя, в самом деле, кто?

Как видите, речь идет о сложной системе сдержек и противовесов.

Еще одна система сдержек и противовесов, встроенная в османскую государственную машину, была связана с девширме – институтом, учрежденным Баязидом. Поначалу, как я и упомянул, это был просто институт мамлюков под другим названием. Как и мамлюков, янычар тренировали охранять султана – вначале. Но затем их функции расширились.

Прежде всего, теперь не все они становились воинами. Некоторых учили искусству управления. Другие получали хорошее гуманитарное образование. Султан начал назначать янычаров на высокие посты как в правительстве, так и в армии и флоте. Янычары становились ответственными и за важные культурные институты. Так, Синан, османский архитектор, выработавший особый стиль османских мечетей – солидное здание с одним большим куполом, множеством куполов поменьше и четырьмя минаретами по углам – был янычаром.

Поначалу в девширме забирали лишь мальчиков из христианских семей с недавно завоеванных территорий. Но Мехмет-Завоеватель ввел еще одно важнейшее новшество: распространил девширме на саму империю. Отныне все семьи под властью османов, мусульманские и немусульманские, высокого или низкого положения, обязаны были отдавать кого-то из сыновей в «рабство» особого назначения – «рабство», которое, как ни парадоксально, открывало путь к вершинам османского общества.

Благодаря девширме османы открыли совершенно новый путь пополнения властной элиты. Однако, в отличие от элит других обществ, янычарам было запрещено жениться и иметь (законных) детей. Так что они не могли стать элитой наследственной. В сущности, девширме стала механизмом постоянного перепахивания и перелопачивания общественной почвы. Она находила во всех слоях общества подающих надежды мальчиков, предоставляла им самое серьезное физическое и интеллектуальное обучение, а затем отправляла их править империей. Естественно, они отщипнули немалую долю власти у традиционной военной элиты, старой турецкой аристократии, корни которой уходили еще в Центральную Азию. Османы были этому только рады: янычары ослабляли их потенциальных соперников.

Однако османы не уничтожали этих возможных соперников, даже когда могли. Нет, эти гении сдержек и противовесов оставили старую аристократию на своих местах и не стали отнимать у них власть, чтобы уже аристократия смогла сдержать янычаров, если последние начнут слишком много о себе воображать.

Что же за власть осталась у старой знати? Для начала, они оставались крупнейшими землевладельцами в империи и крупнейшими налогоплательщиками. Впрочем, «землевладелец» – не совсем верное название: официально каждым клочком земли в империи владел султан. Он лишь сдавал участки в аренду людям, заслужившим его благоволение, в качестве так называемых «податных хозяйств» (по-турецки тимар). Тимар – это сельские владения, с которых хозяину, держателю тимара, позволено собирать налоги. Обитатели тимара – разумеется, в основном крестьяне, живущие плодами земными. Собирателям налогов позволялось взимать с этих крестьян столько, сколько пожелают. В обмен на эту привилегию каждый год они должны были выплачивать правительству фиксированный сбор. Всё, что собирали сверх этой суммы, оставалось в их распоряжении; и на то, сколько собирать, никаких ограничений не было. Доля правительства зависела не от того, сколько собрал держатель тимара, но от того, сколько земли находится в его распоряжении. Это был налог на землю, а не на доход. Если земля давала обильный доход, процветал держатель тимара, а не правительство. Если тимар давал мало дохода – это наносило удар его держателю. Если какое-то количество лет подряд он не выплачивал налог, тимар отбирали у него и передавали другому держателю.

После успешной военной кампании султан мог наградить тимарами своих лучших полководцев. Разумеется, как правило – если речь не шла о вновь завоеванных территориях – чтобы наградить тимаром одного человека, его следовало отнять у другого. То, что тимар всегда можно было потерять, означало, что земельная аристократия оставалась лишь полунаследственной. Вот еще один механизм, поощрявший социальную мобильность и оставлявший Османскую империю в постоянном движении.

Можно предположить, что система тимаров поощряла османских аристократов выдаивать крестьян досуха. Ведь, в конце концов, всё, что оставалось после уплаты государственного налога, доставалось им! Однако по сути держатели тимаров не были свободны делать всё, что пожелают, так как крестьяне могли обратиться за справедливостью в шариатский суд – а это был совершенно отдельный институт, независимая ветвь власти, в которой трудились и которую контролировали улемы. У знати туда ходов не было. Если какая-то семья хотела «поставить» сына судьей – для того, чтобы сделаться улемом, их сын должен был пройти такой же долгий процесс, что и все остальные; столь долгий, что, когда он заканчивался, новый улем уже душой и телом принадлежал своей корпорации. Другие улемы были его друзьями и товарищами, их интересы – его интересами, и их древнее учение оказывало на его решения куда больше влияния, чем семейные или клановые корни.

Однако, несмотря на всепроникающую власть клерикального истеблишмента, власть над религиозной жизнью мусульман в Османской империи принадлежала не ему. В качестве массовой религии по-прежнему процветал суфизм: большинство людей, по меньшей мере, номинально принадлежали к тому или другому суфийскому ордену, а многие и активно участвовали в братствах. Это не значит, разумеется, что все (или даже большинство) простые люди в Османской империи были практикующими мистиками. Скорее, для большинства суфизм свелся к фольклору, суевериям, святилищам, амулетам, лечебным средствам, заклинаниям и почитанию суфийских «святых», которым приписывались сверхъестественные способности.

Кроме того, эти суфийские ордена были тесно переплетены с ахи, ассоциациями ремесленников и торговцев, о которых я уже упоминал. Гильдии-ахи как общественные организации имели свой статус и свою автономию. Они устанавливали стандарты производства и торговли для своих членов, выдавали лицензии, собирали взносы, предоставляли кредиты, выплачивали пенсии по старости, брали на себя расходы на погребение, предлагали медицинские услуги, создавали приюты и кухни для бедняков, выдавали стипендии, а также организовывали ярмарки, праздники, торжественные процессии и другие общественные мероприятия. В каждой гильдии были собственные руководители, советники, шейхи, шли собственные внутренние политические процессы. Члены гильдий, у которых имелись какие-нибудь жалобы, могли обратиться к гильдии так же, как в современных трудовых спорах рабочие обращаются в профсоюзы (там, где профсоюзы еще существуют). При необходимости гильдии представляли интересы своих членов в судах и подавали от их имени прошения правительству. Но и правительство регулировало работу гильдий: предписывало им стандарты и контролировало цены, выступая в интересах общества.

Каждый ремесленник принадлежал к той или иной гильдии, а многие члены гильдий – еще и к суфийским братствам, чьи границы не совпадали с границами гильдий. Братства, как правило, владели помещениями, где проходили регулярные собрания: там члены братств могли общаться не только друг с другом, но и с купцами и проезжающими через город путешественниками, поскольку дома ахи и суфийских братств активно функционировали как гостиницы и центры помощи приезжим.

Такой беглый взгляд на социальные механизмы Османской империи дает лишь самое начальное представление об их внутренней сложности и структурированности: вглядываясь в османское общество ближе и дольше, мы видим ту же сложность и на следующих уровнях. Все связано со всем – и связано многими нитями сразу; все связи сбалансированы, все элементы действуют. Столетия спустя, когда империя вошла в период упадка, все эти сложно переплетенные друг с другом элементы и наложенные друг на друга институты сделались ее слабым местом: их взаимосвязь означала, что проблемы в одном месте или в одной сфере таинственным образом отражались еще в десятке мест и сфер – но это началось намного позже. В XVI веке Османская империя представляла собой на удивление хорошо работающую машину.

Экспансию османов на восток остановила еще одна новая сила, Сефевиды (о них далее), но тогда османы просто свернули на юг и покорили старые арабские территории от Индийского океана до Средиземноморья, затем завоевали Египет, положив конец династии Мамлюков, и продолжили двигаться на запад по побережью Северной Африки.

В апогее их величия, во время правления султана XVI века Сулеймана Великолепного (такой титул дали ему европейцы – среди своих он носил имя Сулейман Законодатель), Османская империя, возможно, была величайшей державой мира. Ее владения охватывали Европу и Азию, она обладала и Константинополем, и Меккой, не говоря уж о Каире; монарх ее правил бо́льшим числом людей и бо́льшими территориями, чем любой другой. Неудивительно, что правители Османской империи начали называть себя халифами. И никто не оспаривал этот титул. Разумеется, отчасти потому, что никто не видел в этом особого смысла. К этому времени титул халифа сохранил лишь церемониальное значение; и всё же стоит отметить, что османский правитель обладал сразу двумя важнейшими титулами в мировой истории ислама – впервые в истории один человек был и халифом, и султаном. Для обычных мусульман это, бесспорно, означало, что история снова двинулась вперед: умма вернулась на правильный путь и идет к тому, чтобы охватить собой весь мир.