Нападение с Востока

Монголы явились из степей Центральной Азии – огромных безлесных пространств, поросших высокой травой, с каменистой неплодородной почвой и немногочисленными реками. Такой ландшафт неблагоприятен для земледелия, однако идеален для выпаса овец и разведения лошадей, так что монголы жили на баранине, молоке и сыре, в качестве топлива использовали кизяк, напивались кумысом – перебродившим кобыльим молоком, а в возы запрягали быков. У них не было ни городов, ни постоянных лагерей: они кочевали с места на место, а спали в войлочных шатрах, так называемых юртах, которые легко было собирать, разбирать и перевозить с места на место.

Этнически, лингвистически и культурно монголы – близкие родственники тюрков, и историки часто объединяют их, говоря о «тюрко-монгольских племенах». Однако если рассматривать их как два отдельных народа, можно сказать, что тюрки в целом жили западнее, монголы восточнее. В тех местах, где два народа встречались, они так или иначе смешивались.

На протяжении столетий в степях рождалось и умирало множество кочевых империй – племенных конфедераций без единого центра и без общего принципа, удерживающего их вместе. В дни Римской республики группа тюрко-монгольских племен, называвших себя хунну, сделалась силой столь пугающей, что первый император объединенного Китая отправил миллион рабочих на постройку Великой китайской стены, чтобы от них отгородиться. Не имея возможности ходить в грабительские экспедиции на восток, хунну отправились на запад; дойдя до Европы, эти степные кочевники сделались здесь известны как гунны. Под предводительством Аттилы они дошли до Рима, а затем рассеялись.

В первые годы ислама в степях господствовала череда аморфных тюркских конфедераций; мигрировав на юг, они превратились в мусульманские династии, такие как Газневиды или Сельджуки.

Много столетий монголы не давали покоя Китаю, и несколько китайских династий, одна за другой, удерживали их подальше от своих границ, выплачивая им отступные, натравливая друг на друга монгольских вождей, помогая деньгами выскочкам, готовым устроить смуту. Таким образом они поддерживали среди монголов войну всех против всех – хотя, правду сказать, монголам, как и большинству кочевых племен, особая помощь извне для этого не требовалась.

Затем, около 560 года п. Х. (1165 год н. э.), родился гениальный и харизматичный Темучжин. В истории он прославился как Чингиз-хан (или Чингисхан) – имя, означающее «правитель Вселенной», титул, который он принял лишь в сорок лет.

Отец Чингиза был у монголов вождем, однако был убит, когда Чингизу исполнилось всего девять лет. Те, кто его поддерживал, разбрелись кто куда, и для семьи настали тяжелые времена. Несколько лет Чингизу, его матери, младшим братьям и сестрам приходилось выживать, питаясь ягодами и мелкой добычей, вроде сурков и полевок. И тем не менее убийцы его отца полагали, что будут чувствовать себя спокойнее, если мальчик не вырастет, так что в подростковом возрасте охотились за ним, один раз даже схватили – но мальчик сумел от них уйти, вырос и действительно заставил убийц отца пожалеть о содеянном.

Тем временем он собрал вокруг себя круг товарищей, так называемых нукеров. Впоследствии это слово в персидскоязычных странах стало означать «наемник», но во времена Чингиза означало «товарищ по оружию». Важно отметить, что нукеры Чингиза не принадлежали к одному клану или племени. Вместе их удерживала харизма одного человека: так эти нукеры составили зародыш будущей организации, которая позволила Чингизу превзойти племенную лояльность и объединить монголов в единый народ под своей властью.

В 607 году п. Х. (1211 году н. э.) монголы Чингиза напали на умирающую китайскую империю Сун и врезались в нее, как нож режет зрелый сыр. А семью годами позже, в 614 году п. Х. (1218 году н. э.) монголы вошли в историю Срединного мира.

Каким был мир, куда они явились? После того, как мусульманский мир покорили сельджуки, следом за ними явились иные тюркские племена, принялись отрывать куски от завоеваний прежних тюркских вождей и выгрызать собственные приграничные царства. Одно из таких царств недавно возникло на берегу Амударьи – и выглядело очень многообещающе. Именовалось оно Государством Хорезмшахов. Правитель его, Алааддин Мухаммед, считал себя непобедимым на поле боя; надменность его простерлась до того, что он решил преподать урок монголам. Начал он с того, что захватил четыреста пятьдесят купцов, следовавших через его царство под монгольской защитой. Обвинив этих бедных торговцев в шпионаже в пользу монголов, он казнил их, а всё их добро забрал себе, однако одному из них намеренно дал бежать, дабы тот рассказал об этой резне Чингизу. Алааддин явно напрашивался на неприятности!

Монгольский вождь отправил на запад послов, чтобы потребовать возмещения ущерба. Быть может, в последний раз Чингиз проявил такое долготерпение. Но теперь Алааддин Мухаммед совершил поистине серьезную ошибку. Он казнил одного посла, а двоих других отправил восвояси, приказав выщипать им бороды. В этих краях нельзя было нанести мужчине более страшного оскорбления! Алааддин прекрасно это знал и хотел нанести такое оскорбление, ибо желал войны – и получил войну. В 615 году п. Х. (1219 году н. э.) началась великая катастрофа.

Мы часто слышим о монгольских «ордах», и это слово вызывает представления о какой-то толпе вопящих дикарей, которые миллионами появляются на горизонте и побеждают своих жертв исключительно числом. На самом деле «орда» – тюркское слово, означающее попросту «военный лагерь». Каких-то необычайно огромных армий у монголов не было. Они выигрывали битвы благодаря умелой стратегии, боевому духу – и, как ни неожиданно, технологиям. Например, штурмуя укрепленные города, они использовали сложные боевые машины, заимствованные у китайцев. У них были «составные» луки из нескольких слоев древесины, склеенных вместе: они били сильнее и дальше луков, используемых в «цивилизованном» мире. Сражались они верхом на лошадях – и так умело, что иные из их жертв считали монголов какими-то новыми, невиданными ранее существами, полулюдьми-полуконями, вроде кентавров. Лошади у них были быстрые и выносливые, но небольшие, так что монгольский воин мог обхватить своего коня ногами, свеситься на сторону и стрелять из-под конского брюха, используя тело коня как прикрытие. Монголы могли скакать день и ночь без отдыха, спать в седле, подкреплять силы кровью из вскрытой вены на конской шее – так что, разграбив один город, вдруг с почти сверхъестественной быстротой появлялись в другом. Иногда монголы брали с собой запасных лошадей и сажали на них чучел, чтобы создать впечатление численного превосходства: кроме этой, у них было в запасе еще множество военных хитростей.

В 615 году п. Х. (1219 году н. э.) армия Алааддина Мухаммеда была намного больше, чем войско Чингиза; однако и огромная армия ему не помогла. Чингиз разбил ее вдребезги, и самому Алааддину пришлось бежать, спасая свою жизнь. Ошметки разбитой тюркской армии Хорезма превратились в банды разбойников, покатились на запад, разрушая закон и порядок на своем пути, как некое предвестие того, что должно было произойти дальше, и даже помогли выгнать последних крестоносцев из их крепостей. Чингиз предал огню и мечу Трансоксанию, земли по обе стороны реки Амударья, разрушил множество знаменитых городов – таких, как Бухара, где два века назад началось возрождение персидской литературы. Разорил он и легендарный город Балх, древними прозванный «матерью городов», а его библиотеку – сотни тысяч рукописных томов – сбросил в реку Амударья, и их унесли речные воды.

Затем он отправился в Хорасан и Персию, и здесь монголы испробовали геноцид. По-видимому, это единственно подходящее слово. Мусульманский историк Сайфи Херави, писавший вскоре после этих событий, утверждал, что, взяв город Нишапур, монголы убили там один миллион семьсот сорок семь тысяч человек – всех жителей до единого, и даже кошек и собак. В городе Герате жертвы насчитывали миллион шестьсот тысяч человек. Другой персидский историк, Джузьяни, утверждает, что в Герате были убиты два миллиона четыреста тысяч человек. Очевидно, эти цифры преувеличены. Ни в Нишапуре, ни в Герате в 1220-х годах просто не могло быть столько жителей.

Однако, быть может, цифры и не так раздуты, как кажется с первого взгляда: ведь, когда монголы ворвались в исламский мир, люди кинулись от них бежать – а что им еще оставалось? Монголы сжигали поля, вытаптывали посевы, отбирали у крестьян все их достояние и запугивали людей, распространяя слухи о своей кровожадности. Они стремились, чтобы вести о них и страх перед их деяниями распространялись быстро и далеко, дабы осажденные города сдавались им без боя.

Один город на севере Афганистана, подвергшийся их нападению, назывался… впрочем, не знаю точно, как он назывался. Нынешнее его имя – Шахри-Голгола, «город криков», и осталась от него лишь груда камней. Так что вполне возможно, что, когда монголы нападали на крупный город, вроде Герата, он был полон беженцев, пришедших сюда за сотни миль. И можно предположить, что, когда город был взят, гибли не только постоянные его жители, но и население целой области.

Вторжение монголов в исламский мир

Сколько погибло на самом деле, никому не ведомо. Никто, разумеется, не бродил по полям сражений и не подсчитывал мертвецов. Но даже если эти цифры не отражают реальную статистику, они помогают нам представить масштаб событий и понять, каково было выжить и жить дальше в тени этого ужаса, этой бойни. Ни о Сельджуках, ни о более ранних тюрках никто ничего подобного не рассказывал. Нашествие монголов определенно стало бедствием совсем иного масштаба.

На чем бы ни основывались эти цифры, по всей видимости, доля истины в них есть. Два исторических сочинения, завершенных около 658 года п. Х. (1260 год н. э.), одно в Багдаде, другое в Дели, дают очень схожие описания этих ужасов и более или менее одинаковую статистику потерь. Два историка не могли знать друг друга и писали приблизительно в одно время, так что ни один из них не мог использовать другого как источник. Оба воспроизводили то, что «витало в воздухе», что рассказывали люди от Дели до Багдада.

Напав на Персию, монголы, среди прочего, уничтожили канат – древнюю сеть подземных рукотворных каналов, для земледельческого общества в стране без рек необходимых, как необходима организму кровеносная система. Некоторые каналы они разрушили намеренно, другие забились песком, а привести их в порядок было некому. Арабский географ Якут аль-Хамави, за несколько лет до монгольского нашествия описывавший западный Иран, северный Афганистан и княжества к северу от реки Амударья, говорил о них как о плодородных и процветающих странах. Через несколько лет после нашествия они превратились в пустыню – и остаются пустыней по сей день.

Не за все разрушения, причиненные монголами, ответствен сам Чингиз. Он умер в 624 году п. Х. (1227 году н. э.), после его смерти империю разделили между собой его сыновья и внуки – и продолжили массовое истребление. Ядро мусульманского мира подпало под власть внука Чингиза Хулагу; и, поскольку дед его завоевал еще не всю исламскую территорию, Хулагу продолжил его дело.

Любопытное событие произошло в 653 году п. Х. (1256 году н. э.), когда Хулагу проходил через Персию. Некий мусульманский законник, живший близ Аламута, пожаловался монгольскому хану, что вынужден постоянно носить под одеждой доспехи, ибо опасается ассасинов, штаб-квартира которых находится неподалеку. Недолгое время спустя два федаина (убийцы-камикадзе из числа ассасинов), переодевшись монахами, попытались убить Хулагу, но потерпели неудачу. С тем же успехом они могли бы попытаться выщипать ему бороду. Культ, способный убить любого, схлестнулся с армией, способной убить всех и каждого. Хулагу отвлекся от похода на запад и взял Аламут, а затем монголы поступили с ассасинами так же, как и со всеми прочими: уничтожили их всех физически, срыли их крепость, сожгли их библиотеки, документы, летописи – и с угрозой ассасинов было покончено.

Уничтожив ассасинов, Хулагу двинулся на Багдад. Он отправил последнему халифу из рода Аббасидов послание с угрозами, в котором, согласно историку Рашидаддину Фазлуллаху, говорил: «С прошлым покончено. Срой свои башни, засыпь свои рвы, передай царство своему сыну и сдайся нам… Если же не послушаешь нашего совета… будь готов. Когда я в гневе обрушу на Багдад свое войско, можешь скрываться на небесах или на земле – везде я настигну тебя. Ни одного человека в твоих владениях я не оставлю в живых, и город, и страну твою предам огню. Если хочешь сжалиться над своим древним родом, послушай моего совета».

Однако Аббасидский халифат в последнее время подавал кое-какие признаки жизни: случалось даже, что халиф во главе настоящего войска стремился к реальной власти. И в этот раз на троне сидел халиф из дерзких. В гордыне своей он отвечал Хулагу так: «Юноша, ты едва вступаешь в жизнь и думаешь, что будешь жить вечно. Ты… думаешь, что обладаешь абсолютной властью… Ты пришел с армией и арканами – но как надеешься ты арканом поймать звезду? Или не знает князь, что от запада до востока, от царя до нищего, от старика до юноши все, кто поклоняется Богу и боится Бога – слуги моего двора и солдаты моей армии? Когда я прикажу всем этим, рассеянным, собраться вместе, то сперва разберусь с Ираном, потом обращу взор свой на Туран и всё верну на свои места».

Штурм Багдада начался 3 февраля 1253 года. К 20 февраля Багдад был не просто взят, но и практически уничтожен. Монголы не любили проливать кровь правителей: это шло вопреки их традициям. Поэтому халифа и членов его семьи завернули в ковры и забили ногами до смерти. Что же до простых жителей Багдада – их Хулагу истребил поголовно. Спор о численности жертв связан лишь с тем, что точно неизвестно, сколько людей находилось в это время в Багдаде. Мусульманские источники называют цифру восемьсот тысяч. Сам Хулагу был скромнее. В письме к королю Франции он утверждал, что убил лишь двести тысяч багдадцев. Как бы там ни было, город сгорел дотла: Хулагу держал свое слово. Все библиотеки, школы, больницы, все городские архивы и летописи, все хранящиеся здесь артефакты, все свидетельства расцвета времен золотого века исламской цивилизации – всё безвозвратно погибло.

Лишь одна сила смогла встать между монголами и Египтом. Никто до того – ни здесь, ни в других местах – не наносил монголам поражения в открытом бою.

Когда началось монгольское нашествие, этим регионом еще правили потомки Саладина, однако к 1253 году они демонстрировали типичные пороки стареющих династий: на троне – слабые и изнеженные правители, вокруг трона рыщет стая «заклятых друзей», борющихся за власть. В один прекрасный день очередной правитель умер, не оставив наследника. Недолгое время султаншей была его вдова Шаджар аль-Дурр, но затем мамлюки, корпус элитных воинов-рабов, собрали совет, выбрали одного из своей среды и принудили султаншу выйти за него замуж, так что он стал де-факто султаном.

Как раз в это время Хулагу разорял Багдад. Покончив с этим, он двинулся по протоптанной дороге всех завоевателей – на юг. Но мамлюк Захир Бейбарс, величайший полководец Египта, встретил Хулагу у Айн-Джалута, что означает «Источник Голиафа». По преданию, в библейские времена именно на этом месте великан Голиаф пал от руки Давида. И теперь, в 1260 году н. э., Бейбарс стал новым Давидом, Хулагу – новым Голиафом.

И снова победил Давид. (Кстати сказать, в этом бою мусульмане впервые использовали оружие нового типа: ручную пушку, или, по-нашему, ружье. Возможно, это была первая битва с серьезным применением огнестрельного оружия.)

Тем временем в Каире Шаджар аль-Дурр и ее муж каким-то образом убили друг друга во время совместного омовения – детали этого мрачного события остались туманными. Бейбарс, покрытый славой после победы при Айн-Джалуте, вместе со своей армией вернулся в охваченный смятением Каир, взял власть и основал так называемую династию Мамлюков.

Мамлюками, как я уже упоминал, называли рабов, обычно тюркского происхождения, еще в детстве привезенных во дворец и обученных всем военным искусствам. Нередко случалось в истории Срединного мира, что мамлюк свергал своего господина и основывал собственную династию. Однако у Бейбарса был особый случай.

Это не была «династия» в строгом смысле слова: власть здесь не передавалась от отца к сыну. Вместо этого каждый раз, когда умирал султан, внутренний круг самых влиятельных мамлюков выбирал из своей среды нового султана ему на смену. Тем временем новые мамлюки повышались в чинах сообразно своим заслугам и постепенно входили в ближний круг – то есть на позицию, в которой следующим султаном мог стать каждый из них. Таким образом, Египтом правила не семья, а военная корпорация, постоянно пополнявшая свои ряды новыми мамлюками. Это была меритократия – и эта система работала. Под властью мамлюков Египет сделался ведущей страной арабского мира – и фактически не утратил этот статус и поныне.

Казалось, монголы разнесли исламский мир в пух и прах; однако в конечном счете победа осталась за мусульманами – только победили они, не отвоевав захваченные территории, а обратив врагов в свою веру. Первым обратился в 1257 году хан по имени Берке. Один из наследников Хулагу, Туда-Менгу (Тоде-Монгке), не просто обратился, но и объявил себя суфием. После этого в правящем доме монголов в Персии начало появляться всё больше царей с мусульманскими именами. В 1295 году персидский трон унаследовал Махмуд Газан. Он был буддистом, но обратился в шиитский ислам, а за ним последовали и его приближенные; его род правил Персией как мусульманская династия ильханов.

После обращения Газан приказал своим монголам оставить в покое местных жителей. «Я не защищаю персидских крестьян, – сказал он им. – Если ограбление будет нам полезно, охотно ограблю их сам – у кого здесь есть такая власть, если не у меня? Будем грабить их вместе! Но если сейчас вы насилуете и мучите крестьян, отбираете у них быков и зерно, вынуждаете их поедать все свои запасы, что будете вы делать дальше? Когда бьете и мучаете их жен и детей, подумайте и о том, что их жены и дети так же дороги их сердцам, как вам дороги ваши. Они люди, такие же, как мы». Кажется, Хулагу или Чингиз никогда бы такого не сказали. Слова Газана – один из признаков, пусть и скромных, того, что после монгольской резни ислам и цивилизация начали потихоньку возвращаться к жизни.